A Human's Touch

Есть такая примета: разобьёшь зеркало — жди семь лет несчастий. Похоже, шутка затянулась. С тех пор, как тот ребёнок, увидевший рядом с собой монстра, швырнул в зеркало первым, что под руку подвернулось, прошло двадцать лет, а неудачи всё не кончались — причём только для одного из них. Повешенный не знал, что ему с этим делать. Все станды любят своих хозяев, по крайней мере, абсолютное большинство. Что тут поделать — одна душа. Но эти чувства были сильнее, и казалось, что конкретно этот станд без хозяина просто не мог бы существовать. Глупости — скажете вы. Любой станд не может быть без мастера. Но что же делать, когда тебе нужна не просто оболочка, а конкретный человек? Джей Гайл был, откровенно говоря, плохим человеком. Убийца, насильник, садист, на побегушках у Дио — полный набор. Наверное, ещё и котят топит… Шутка, конечно, до такого он не опускался. Ещё и урод такой, как картошка с грядки. Мысль ясна: любить такого — себя не уважать. И Повешенный это видел. И он знал, что любовь у него больная, знал, что приличный станд стыдился бы такого хозяина. Но ему стыдиться как-то совсем не хотелось. Он видел прекрасное в самом отвратительном, видел красоту в уродстве. И ему даже хотелось, чтобы хозяин остался плохим человеком. Может быть, даже хотелось, чтобы он сделал самому Повешенному больно. Не раз проскакивала мысль о том, что станды — просто игрушка, просто способность. С ними можно делать что угодно, заставить совершить любой, даже самый ужасный поступок. Можно использовать, а потом задвинуть в подсознание. У человека — полный контроль. И это тоже ему нравилось. Но как же порой хотелось прикосновений. Ответа. Любого, пусть Джей хоть конечности своему станду поотрывает, только бы не игнорировал. Только бы обратил внимание, хоть раз. Повешенный много раз выходил из зеркал, наблюдал за хозяином, иногда даже специально путался под ногами, чтобы мастер хоть взглянул на него. Но его просто отзывали каждый раз, и это было невыносимо. Может быть, он слишком надоедливый. Может быть, слишком многого хочет. А стоит ли станду копаться в себе? В любом случае, ночь была тихой и тёплой, и Повешенный сидел на кровати, глядя на спящего хозяина и слабо улыбаясь под бинтами. Вялое счастье сменилось слезами. Станд и сам не знал, почему заплакал в этот момент, но ему стало так больно. Гайл открыл глаза. Похоже, он вовсе не спал, просто не заметил чужого присутствия. «Ты чего?» Неуверенный вопрос повис в воздухе. Повешенный уставился на своего человека блестящими от слёз белёсыми глазами. «Я… Хозяин, милый, скажи, я ведь тебя раздражаю?» Джей сел и встряхнул головой, а после положил руку на плечо станда. Даже так чувствовалось, насколько слабы связки в его запястьях — у того, чтобы иметь две правые руки, есть множество минусов. «Слушай, ты не раздражаешь, ладно? Я просто понятия не имею, чего иы от меня хочешь.» «Чего угодно. Умоляю, мастер, всё, что хочешь… Почему ты не насиловал меня? Я бы принял это за честь, а ты мог не подвергать себя опасности. Я нуждаюсь в тебе, но… Ты во мне, кажется, не очень.» В голосе Повешенного снова звучали слёзы. Гайл слегка помрачнел, а после вдруг поднял свой станд на руки — они почти невесомые, так что это было вовсе не тяжело. «Идиот. Конечно, ты мне нужен. Просто я бы не стал опускаться до того, чтобы ещё тебе плохо делать. Нельзя такое чудо осквернять, и вообще — не надо тут мне со своим «не нужен». Ты же знаешь, я люблю тебя.» Станд плакал довольно долго. Он и подумать не мог, что всё так кончится, что его будут обнимать и гладить вместо того, чтобы ранить, или, что ещё хуже, вновь отозвать. И он бы и сам сказать не смог, почему вдруг после стольких лет безмолвного подчинения он, взрослый не-человек, сидит у своего хозяина на коленях и ревёт, свернувшись калачиком. Двадцать лет назад они встретились впервые. Джей тогда не сразу понял что произошло, побежал занавешивать зеркала и закрывать окна, прятать всё, что может отражать. Когда его мать пришла домой, она всё объяснила, но боялся он ещё долго. Тем не менее… Повешенный был, кажется, первым после самой Эньи, кто не шарахался от Гайла в ответ. Этот неудачный, нелепый ребёнок уже родился с отвратной внешностью, а после приобрёл и сложный характер. Никто не любил его — никто, кроме матери и станда, да и те были людьми не менее отрицательного рода. Джей запомнил любовь как подчинение, когда мать использовала Справедливость, чтобы контролировать его действия. Странный метод искоренить гепослушание, не так ли? Похоже, что-то осталось от тех дней. От ребёнка, плачущего в тёмной комнате. От прожжённых кислотным туманом дыр. От двух осколков первого зеркала, воткнувшихся точно в лицо — два пореза вниз от глаз. Их позже перекрыли шрамированием. Что-то осталось. Повешенный наконец затих. Осталось лишь тяжёлое дыхание. «Слушай, останься тут на ночь. Ты-то думаешь, что не нужен, а мне без тебя одиноко. Меня двадцать лет во сне не обнимали.» Гайл слегка смутился, раскрывая столь необычную подробность личной жизни. Но станд лишь приник к нему в ответ, и, как только они забрались под одеяло, уткнулся в тёплое человеческое тело, обхватив его руками с холодными металлическими кистями — обе правые, как и положено. Он только блаженно вздрогнул, когда его поцеловали в открытый мозг — приятное чувство меж кабелей да кнопок. Может, с этого момента всё пойдёт на лад.