В тенях прошлого

Звук глухих шагов по каменному полу отдавался эхом в длинных коридорах замка — главного здания в Курограде. Эхо множества ног словно текло по каменным аркам, растворяясь в сводах. Замок был воплощением мрачной величественности: массивные стены, тусклый свет факелов, прерывисто дрожащий от сквозняков. Подданные безмолвно занимались своими делами. Кто-то переносил свитки, кто-то гасил свечи, стараясь не нарушать тяжелую атмосферу. Они двигались плавно, почти незаметно, как призраки, осознавая, что малейший лишний звук может привлечь ненужное внимание. Коридоры освещались скупыми огоньками факелов, и даже эти огоньки казались ненужными. Казалось, свет здесь не приветствуется — будто сам замок поглощает его, не позволяя проникать туда, где что-то можно скрыть. В замке царила гробовая тишина. Тишина настолько плотная, что казалось, будто она не прерывалась веками. И лишь отдалённый гул шагов указывал, что где-то толпа людей направляется к одной-единственной комнате. Через какое-то время топот стих, сменившись звуком лёгкого, почти робкого удара по деревянной двери. — товарищ Куромаку... — раздался приглушённый голос гонца, словно он сам боялся заглушить окружающую тишину. Дверь отворилась медленно, с протяжным скрипом. Взору гонца открылась самая тёмная комната замка. В ней тусклый свет камина боролся с густыми тенями, плясавшими по стенам. Воздух казался застывшим, холодным, почти вязким. Курон вошёл и остановился на пороге, слегка склонив голову, словно боялся нарушить покой. Его глаза быстро прошлись по комнате, и он сразу нашёл того, кого искал. Куромаку сидел на своём рабочем месте, обложенным бумагами. Лицо короля было сосредоточено, но измучено. Он не поднимал взгляда, словно не заметил, что к нему кто-то вошёл. — да, Курон — раздался хрипловатый голос короля. Он говорил тихо, но в этих словах ощущались одновременно усталость и стальная твёрдость. — я слушаю. — прошу прощения за то, что беспокою вас в столь поздний час — начал он, стараясь говорить чётко, но его голос выдавал волнение. Он попытался встретиться взглядом с королём, но тот даже не шелохнулся. Гонец выдохнул, поняв, что придётся говорить без отклика. — к вам прибыл правитель Сукхавати, Данте. Слова эти прозвучали, как раскат грома. Куромаку наконец поднял голову, и его глаза, обычно невозмутимые, наполнились удивлением. Он повернулся к гонцу всем телом, и это движение выдало больше эмоций, чем десятки слов. — Данте? — коротко спросил он, в голосе прозвучала нота неверия. Гонец медленно кивнул. Для Куро это было полной неожиданностью. Данте, человек, который избегал покидать своё государство, вдруг оказался здесь. Лично. Этого не могло быть просто так. Медленно вставая со своего стула, Куромаку начал направляться к дверному проёму. Его движения были медленными, словно от каждой мысли о том, что ожидает за дверью, становилось тяжелее. Даня стоял в коридоре, и даже в этом тусклом освещении его фигура выделялась. Алые глаза, выражение лица, в котором читались решимость и сосредоточенность. В этот момент он казался воплощением спокойствия и уверенности, в то время как сам Куромаку выглядел потерянным и измождённым. Когда они оказались друг напротив друга, их взгляды встретились. Незваный гость сделал пару шагов в комнату, нарушив её неподвижность. — не думал, что ты... — начал было второй, неловко потирая затылок. Но он не успел закончить как его перебили. — ты не ходишь на собрания уже приличное количество времени — голос младшего был чётким и безэмоциональным, но в его холоде слышался упрёк. — ты игнорируешь звонки, пропускаешь все встречи, вместо тебя там появляется твой гонец. Я беспокоился. Треф открыл рот, чтобы ответить, но собеседник продолжал, не давая ему вставить ни слова. — так что я последовал за твоим человеком, чтобы понять, что происходит. Чтобы убедиться, что ты хотя бы жив. Я ответил на все вопросы, которые ты собирался задать? Куромаку сжал челюсти. Его лицо выражало странную смесь удивления, гнева и бессилия. Он не привык к тому, чтобы кто-то так уверенно врывался в его внутренний мир. В стороне, возле дверного проёма, молчаливо стоял верный помощник Куромаку. Он с тревогой наблюдал за своим господином, понимая, что тот в последнее время был подавлен, сломлен. Курон знал, что с самого начала всему виной была смерть близкого человека, Зонтика, важного союзника, без которого Куромаку стал другим. Когда второй клон уже собрался ответить, Данте вдруг перевёл взгляд на Курона и спокойно, но уверенно сказал: — Оставь нас. Гонец кивнул, не задавая вопросов. Он скрылся за дверью, оставив двух правителей одних в комнате, где каминный свет играл тенями на стенах. Как только дверь за Куроном закрылась, бубновый повернулся к сероглазому, пристально посмотрел ему в глаза и мягко, но твёрдо произнёс: — ты же понимаешь, что так нельзя — тихо произнёс Данте, его голос звучал, как шёпот, который эхом разбивался о гнетущую тишину комнаты. Его рука мягко коснулась плеча союзника. Этот жест был одновременно и утешением, и напоминанием, словно бубновый пытался зацепить его за край пропасти, в которую тот безмолвно падал. Серый вздрогнул от неожиданности, но не сдвинулся с места. Он словно застыл, слушая, как третий продолжает: — Куромаку, ты держишься за него так, будто если отпустишь хотя бы одну деталь из памяти, он исчезнет окончательно. Но это уже произошло. Он мертв. И ты ничего не можешь с этим поделать. Живые не должны оставаться в могилах прошлого... иначе ты просто хоронишь себя рядом с ним. Даня говорил спокойно, но каждое его слово разрывало Куро изнутри. Глаза сероглазого наполнились болью, но он опустил голову, пытаясь спрятать эти эмоции. Казалось, он не дышал, не двигался, боясь показать свою слабость. — ты взрослый, осознанный человек. Я понимаю тебя, но ты должен понять, что... — ты ничего не понимаешь! — внезапно выкрикнул Куромаку, резко отводя руку собеседника от своего плеча, словно тот сделал ожог на нём своим прикосновением. Его голос звенел, как раскалённое железо, полное ярости и отчаяния. — ты что, думаешь, смерть близкого – это просто красивая фраза из книги? Ты хоть знаешь, что это значит? Знаешь, каково это – сидеть у его могилы, понимать, что ты был обязан его спасти? Каково это – разрываться изнутри, чувствуя вину, которая, кажется, пожирает тебя целиком? Знаешь, как я мучаюсь, понимая, что был настолько слаб, что даже не смог защитить собственного вальта?! Его голос срывался, становясь то пронзительным, то глухим, пока из глаз Куромаку текли слёзы. Горькие, горячие, они прокладывали дорожки на его щеках, полные невыносимой боли и гнева. Гнева на себя, на судьбу, возможно, даже на Данте, который стоял перед ним сейчас. Бубновый король молчал, ошарашенный этой внезапной вспышкой эмоций. Он никогда не видел своего друга таким. Стойкий, уравновешенный, даже холодный король серого государства теперь стоял перед ним сломленный, как хрупкая фигурка, которая трескается на глазах. В голове Данте замелькали мысли. Говорить дальше? Давить? Но как можно настаивать, когда перед тобой человек, чья душа, кажется, уже раздавлена? Внезапно, всё то, что он планировал сказать, показалось ему ненужным, даже жестоким. Пока серый пытался оправдаться, шёпотом произнося что-то вроде: "Извини... я не должен был так говорить," Данте сделал то, на что сам от себя не рассчитывал. Он осторожно обнял его. Это было неожиданно даже для него самого. Он обнял Куромаку не как союзника, не как друга, а как человека, которого нельзя оставить одного в этот момент. Его движения были осторожными, словно он боялся сделать больнее, напугать, разрушить хоть что-то ещё. Маку застыл. Он не знал, как реагировать. Никто не обнимал его с такой заботой уже давно. Несколько долгих мгновений в комнате царила полная тишина, нарушаемая только их дыханием. И наконец, словно внутренний барьер рухнул, старший медленно ответил на объятие. Его руки неловко легли на плечи правителя Сукхавати, а голова склонилась к его груди. Он уткнулся лицом в ткань, пряча слёзы, которые не могли остановиться. — горе не уходит само, Маку — едва слышно проговорил Данте, склонившись к уху сероглазого. Его голос звучал мягко, но настойчиво, как попытка пробить стену между здравым смыслом трефа и отчаянием. — его уносят время и слёзы. Они для того и существуют – чтобы мы могли отпустить то, что было нам так долго дорого. Его слова, обволакивая холодную тишину комнаты, проникали в самую глубину души её хозяина. Однако вместо облегчения они только усиливали клубок эмоций, застрявших в горле. — ты можешь дать волю своим чувствам. Можешь кричать, бить, срывать злость на мне. Можешь рыдать, сколько хочешь. Делай всё, что тебе нужно, только не копи всё это в себе снова — тихо добавил Данте, и в его голосе прозвучали нотки волнения. Словно подтверждая свои слова, он мягкими, почти успокаивающими движениями гладил старшего по спине, порой касаясь макушки. Это было нежно, бережно, как если бы он боялся ещё больше ранить трефового короля. Но Куромаку не чувствовал утешения. Он утопал в смешанных чувствах: растерянности, тревоге, страхе. Всё происходящее казалось ему чуждым, странным и пугающим. Слова собеседника, объятия — всё это выбивало его из привычного мира, где боль была его единственным спутником, а стены из отчуждения защищали от любых эмоций. Казалось, что с каждой минутой он чувствует себя только слабее. Куро охватывал страх: страх того, что сейчас он настолько уязвим, что любое слово, любая неудачная фраза сможет сломать его окончательно. Он начал медленно отстраняться, будто пытаясь вырваться из объятий союзника, вернуться в своё привычное состояние отчуждения. Но резкий гул в ушах заставил его остановиться. Этот гул вскоре сменился голосом, неприятным до дрожи, который раздавался внутри его головы: "Ты виноват. Ты виноват во всём. Это всё ты!" Голос звучал игриво, насмешливо, словно издевался над его страданиями. Куромаку начал дрожать всем телом, словно от холода. Его пальцы, чуть ослабившие хватку, внезапно снова вцепились в Данте, как утопающий хватается за спасительный круг. Он сжимал его так крепко, словно это могло уберечь его от голосов, от ужаса, разъедающего его изнутри. Веки начали тяжело опускаться, ноги будто становились из ваты. Трефовый чувствовал, как его разум уходит, растворяясь в этом гуле, в насмешках, в необъяснимом страхе. Данте, напротив, не мог понять, что происходит. Он видел, как Маку трясётся, слабеет на глазах, словно что-то вытягивает из него силы. Его собственное сердце билось сильнее, а разум лихорадочно искал способ помочь. Когда хватка короля трефа ослабла, а его тело обмякло, третий клон, не раздумывая, подхватил его на руки. Он бережно прижал Куро к себе, словно оберегая его даже от воздуха, и, продолжая ласково говорить с ним, пытался достучаться до его сознания.