Мальчик, который мечтал о звездах

Мне снится черное море,

Теплое черное море,

За окнами дождь, но я в него не верю.

И я попал в сеть, и мне из нее не уйти,

Твой взгляд бьет меня словно ток.

Звезды, упав, все останутся здесь,

Навсегда останутся здесь.

(Кино — Звезды останутся здесь)

Тилл забился в уголок и волком смотрел на всех, кто бросал на него любопытные взгляды. Перед ним лежал цветной ксилофон, и он периодически ударял молоточком то по одной полосочке, то по другой, и мелодия, засевшая у него в голове, начала приобретать звуки и форму. Это его не первый год в детдоме. Он привык, что его недолюбливают ни воспитательницы, ни остальные дети: первые за своенравный характер, вторые — за любовь подраться и поогрызаться, если Тилл вдруг услышит в свою сторону грубое слово. Но он привык, и именно поэтому сейчас сидел в уголке и мучил старенький ксилофон, краска на котором в кое-каких местах уже потрескалась и облезла. Он сидел и наблюдал: Мизи и Суа возятся с куклами, Лука со своей вечной компанией в виде Хёны и Хёну сидели за столиком с потрепанными комиксами, листали их и о чем-то шептались, а потом громко смеялись. Кто-то игрался в паровозик, усевшись на ковре, а кто-то рисовал слабо пигментированными карандашами, от усердия высунув язык. Взгляд светлых глаз случайно встретился с глазами темными, как самая непроглядная ночь. Тилл невольно вздрогнул и поежился. С Иваном они чаще, чем с остальными детьми, ссорились и дрались. Иногда по самым пустякам вроде того, кто будет белой фигурой в шашках или у кого на тарелке кусок котлеты больше и сочнее. Иван был тихим, загадочным, и, кажется, любил лезть только к одному Тиллу, и отчего он вдруг заслужил такие почести — непонятно. Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь. Тилл опустил голову, делая вид, будто не замечает, как Иван вдруг встает со своего места в противоположном углу комнаты и идет к нему, осторожно и плавно, точно породистый кот ступает лапками по полу. Челка почти перекрыла глаза — кому-то скоро придется стричься, да и у самого Тилла волосы довольно быстро отросли с прошлого раза, когда их водили на стрижку. Но длинные волосы это круто. Может, Мизи понравятся его длинные волосы… — Что играешь? Иван бесцеремонно присел рядом, подгибая колени к груди, и Тилл старался делать вид, будто его и нет вовсе. Так и продолжил безмолвно ударять молоточком по металлическим пластинкам, извлекая приятные звуки. — Так это Бетховен? Чужое плечо коснулось его плеча, и Тилл вздрогнул, косо смотря на того, кто нагло ворвался в его личное пространство и еще решил задать глупый вопрос до кучи. — Да. Прозвучало резко, злобно. Говорить с ним не хотелось. Любой их разговор с Иваном приводил к драке, и за это их обоих наказывали, лишая сладкого и иногда — заставляли за всех мыть посуду на кухне. Тилл ненавидел мыть посуду, поэтому просто еще раз утвердительно кивнул и продолжил стучать. Оставалось только гадать, как Иван среди его хаотичных «дзынь» смог точно угадать «Лунную сонату» Бетховена. Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь. Иван, к удивлению, больше ничего не спросил, видимо, сполна удовлетворив свое любопытство, только остался сидеть рядом и наблюдал, не отрывая взгляда от его пальцев, сжимающих молоточек. «Сидит, ну и пусть, — подумал Тилл, — по крайней мере больше не лезет».

***

День выдался проморзглым, с ночи навалило снега по колено, но их все равно вывели на ежедневную прогулку, перед этим намотав каждому шарф по самые глаза и нахлобучив шапки, так, что лица почти не было видно. Тилл сидел на качелях, предварительно стряхнув с них снег, и раскачивался из стороны в сторону, слушая периодически возникающий ржавый скрип. Остальные дети играли в снежки, строили крепости, и только Иван белой вороной стоял у перекладины детской площадки, нахохлившись от холода, как воробей на ветке дерева. Изо рта даже сквозь шарф вылетали клубки густого пара — настолько было холодно и зябко. Тилл опустил голову, продолжая упорно скрипеть качелями, и поднял ее только тогда, когда услышал приближающиеся шаги. Иван. Конечно, это был он. Встал безмолвной статуей рядом, посмотрел, как Тилл отталкивается ногами от земли, и вдруг выдал: — Давай покатаю. Тилл офонарел. Открыл в удивлении рот. Закрыл. А потом злость, едкая, горячая, точно лава, разом поднялась откуда-то из глубины его души, заклокотала и забурлила, и он, не зная себя, вдруг налетел на Ивана, повалив того в сугроб, из-за чего шарф его слегка распутался, оголяя бледную шею. — Я тебе, что, девчонка, чтобы меня на качелях качать?! Иван улыбнулся, не обращая внимания на то, что мороз неприятно холодил кожу, и, схватив Тилла за грудки, ответно повалил того в снег, из-за чего оба неприглядным кульком стали барахтаться в сугробе. У кого-то слетела перчатка с руки, у кого-то — шапка оказалась погребена глубоко под снегом. На скуле алел порез от длинных ногтей, волосы оказались всклокочены и от пота и холода слегка заледенели, точно сосульки. Стоял шум и гомон, и вокруг собралась целая толпа. Воспитательницы разняли их только спустя добрые пять минут, тяжело дышащих, взъерошенных и покрытых снегом с головы до ног, точно йети с заснеженных гор. Прогулка была закончена раньше срока.

***

Тилл уныло жевал свой ужин, пока помощники повара разносили чай, ловко лавируя между столиками. За драку им обоим по-крупному влетело, и теперь кто-то будет мыть посуду целую неделю. Если честно, на наказание стало вдруг наплевать. Потому что за ужином Ивана не оказалось. Тилл поспрашивал остальных, даже неловко подошел к Мизи с Суа, но те только пожали плечами, и выражения лиц отражало их крайнее беспокойство. Может, его наказали сильнее? Или, может, Ивану дали другое наказание, и как раз сейчас он его и исполняет, горделиво подняв голову? Да без разницы. Тиллу наплевать, что там с Иваном и где его черти носят. Они не друзья, даже не приятели, и никогда ими не будут, однако… однако… — Мисс Линкс? — осторожно прошептал он, сам не ведая, что творит. Воспитательница, молодая женщина лет тридцати, с высоким пучком русых волос на голове, обернулась и подошла к нему, вопросительно посмотрев. — Что такое, Тилл? — А где… где… Вопрос будто бы застрял в глотке, как толстая рыбная кость, не решаясь вырваться наружу. Тилл опустил голову, резко мотнув ею из стороны в сторону, и выпалил на одном дыхании: — Скажитепожалуйстагдеиван? Мисс Линкс удивленно хлопнула накрашенными черной тушью ресницами, вдруг подошла ближе и погладила его по голове, сказав своим ласковым голосом: — Иван заболел. Температура поднялась после ваших снежных боев. Отлеживается в комнате для карантина теперь… Ты кушай быстрее, тебе еще посуду мыть, не забыл? Тилл одеревенело кивнул, на автомате разом запихивая в себя остатки котлеты. Он не был удивлен. Иван всегда заболевал от любого сквозняка, чихал из-за пыли и вечно кутался в свою черную толстовку, которая была ему слишком велика, и рукава полностью закрывали пальцы. То, что он заболел теперь, не было неожиданностью, но все-таки что-то скреблось около сердца и не давало покоя. Вина. Это была едкая, бередящая душу вина. Неумолимая, разъедающая сердце горечь медленно, но неотвратимо проникала в каждую клеточку его существа, словно яд, отравляя мысли и чувства. Она обволакивала сознание густым туманом, не давая дышать полной грудью, заставляла снова и снова возвращаться к тому моменту, когда все могло бы пойти иначе. И чем больше он пытался избавиться от этого гнетущего ощущения, тем сильнее оно захватывало его, как тень, следующая за ним по пятам, напоминая о том, что сделанного назад не воротишь. Тилл намывал посуду, стараясь прогнать это неприятное ощущение подальше, но оно возвращалось вновь и вновь, точно назойливая муха, из-за чего он еще сильнее злился и к удивлению повара перемыл всю посуду в кратчайшие сроки, за что получил карамельный леденец на палочке. Уже ночью, лежа в постели, к нему пришел и стыд. Ведь это он не сдержался и, вместо того, чтобы проигнорировать возможную шутку, вспылил, вспыхнул, будто спичкой чиркнули о ребро коробка́ и, не ведая себя от ярости, начал потасовку в снегу, прекрасно зная про слабое здоровье Ивана. Почему-то сейчас Тилл чувствовал себя последним идиотом… Он ворочался с боку на бок, скомкав одеяло, слушал тихое сопение соседей по комнате, и смотрел на редкие звезды на небе, надеясь, что они помогут принять ему верное решение. Звезды смотрели на него в ответ, не говоря ни слова. Чертыхнувшись и понимая, что вконец сошел с ума, он осторожно слез с кровати, надел носки потеплее и мышкой прокрался в коридор. Дежурная воспитательница спала на диване, и он, пользуясь идеально сложившейся ситуацией, легкой поступью прокрался вперед, в самый конец холла, молясь всем богам, чтобы не попасться и не выставить себя полнейшим придурком. Дверь, к его счастью, оказалась открыта, и он осторожно и плотно затворил ее за собой. На самой дальней кровати, прямо у окна, сидел Иван, задумчиво смотря на небо. Что он там искал среди редких скоплений звезд, Тиллу было не понять, но даже сейчас, в неярком лунном свете, Иван выглядел паршиво: бледная кожа стала еще бледнее, вся фигура, до этого горделиво ступающая по земле, сжалась под одеялом в маленький комок, и у Тилла что-то опять болезненно екнуло рядом с сердцем. Не пытаясь скрыть своего присутствия, он резво и показушно-уверенно прошел вперед и остановился около больного, нервно сжимая сладкий леденец в кармане пижамных штанов. Иван повернул голову, глядя на него в упор, и в этих глазах Тилл вдруг увидел невыразимую боль и муку. Сердце заныло еще сильнее. — Ты что здесь делаешь? Голос хриплый, не такой вкрадчивый, как обычно, того гляди и оборвется тонкой ниточкой на полуслове. Тилл пялился на него, такого хрупкого и беззащитного, и понимал, что даже хищники иногда превращаются в слабую жертву. Он и сам, бывало, болел. Нечасто, но когда это случалось, болезнь затягивалась надолго, превращая каждый день в борьбу за возвращение к привычной жизни. Простуда могла обернуться неделями постельного режима, а грипп — месяцами слабости и апатии. В такие моменты он особенно остро чувствовал свою уязвимость перед лицом всего мира, понимая, что даже самый крепкий организм иногда может дать сбой. Так что сейчас Тилл Ивана понимал. Прекрасно понимал. Вместо слов он протянул ему леденец, отвернув смущенно голову в сторону, и вздрогнул, когда чужая рука сомкнулась на его пальцах. — Спасибо. И все. Никаких издевок и придирок. Будто Ивану правда было очень плохо, и сил на перепалку или едкое замечание просто не осталось. А Тилл вдруг, сам не понимая, что творит, осторожно пихнул Ивана в сторону, залезая на его кровать и падая рядом. Иван в удивлении приоткрыл рот, но только накинул на них обоих одеяло по самый нос и тоже лег, перед этим, словно драгоценность, аккуратно положив леденец под подушку. Они лежали в тишине, прерываемой лишь их неровным дыханием, на тесной кровати, и Тилл чувствовал явно исходящий от тела напротив жар. Он повозился, мысленно считая до трех, а потом взял Ивана за руку — господи, какая же она холодная — и сразу же плотно закрыл глаза. Иван руки, к его удивлению, не отнял, только сжал сильнее, не говоря ни слова. Поэтому Тилл решил начать сам, чтобы хоть немного объяснить свой странный порыв: — Так делала моя мама, когда я болел. Держала меня за руку, пока я не засну. Это одно из тех немногих воспоминаний, которые я о ней помню. — Я свою маму не помню совсем. Севший голос прозвучал рядом с ухом, и Тилл невольно вздрогнул, но не отпрянул. Иван и правда не помнил своих родителей. Он попал в детский дом еще трехлеткой, ничего не понимая: все вокруг было чужим и незнакомым, и маленький мальчик тогда еще не осознавал, что происходит. А потом он долго сгорал в лихорадке, которая напрочь отбила у него любые воспоминания о прошлом. Может, так даже лучше. Может, так он не ощущает боль потери так, как ощущает ее Тилл. — Тилл?.. — Что? — Ты хочешь стать музыкантом? Вопрос невинный и простой, но из-за голоса, которым он был произнесен, из-за человека, который задал этот вопрос, по спине прошлись мелкие колкие мурашки. Иван всегда действовал на него странно. С одной стороны это до жути пугало, с другой — влекло до безумия. И что делать с этими противоречивыми чувствами — непонятно. — А ты — астрономом? — вопросом на вопрос ответил Тилл, находя во мраке два иссиня-черных, как эта ночь, гла́за. — Почему ты так решил? — Потому что ты всегда смотришь на звезды. Рядом вдруг стало тихо, еще тише, чем было, только к нему придвинулись уже вплотную, и Тилл почувствовал чужой подбородок на своей макушке. — Да, — ответил тот легко, перейдя на шепот. — Хочу изучать звездное небо и другие планеты. Хочу знать все созвездия и названия всех планет и галактик. Очень хочу. Внезапное откровение, прозвучавшее в темноте, — и у Тилла заалели щеки, отчего он сильнее вжался в страдающее от лихорадки тело, наверное, тем самым пытаясь забрать часть жара и себе. Они впервые говорили мирно, делясь самым сокровенным, и это было настолько приятно, что кружило голову и заставляло сердце биться часто-часто. Кажется, Тилл тоже горел. Но горел он вовсе не в лихорадке, а во внезапных, новых и пока что непонятных для себя чувствах. Мечты… Смогут ли они их осуществить? Смогут ли пробраться на вершину, не имея ничего за душой? Эти хрупкие, словно паутинки, нити, что тянутся к небу, порой кажутся недосягаемыми. Но разве это остановит тех, кто жаждет достичь своей цели, своей заветной звезды?.. Ведь все волшебство в этом мире началось с мечты. — Спасибо. Они произнесли это одновременно, замерли, а потом смущенно засмеялись, пока их голоса не стихли окончательно, а Морфей не опутал их своими сетями, погружая в крепкий сон без сновидений. Руки между ними так и остались крепко переплетены в замо́к.

***

На следующей день в комнате для карантина лежало уже двое больных. Только вот Тилл впервые ни о чем не жалел.