Когда-нибудь

      После долгих репетиций на пальцах нет живого места — только отпечатки струн, прорезающиеся, кажется, до самых костей. У них и без того грубоватые, мозолистые руки, но каждый раз всё равно — почти в кровь, почти до водянистых волдырей.              Когда Джуён снимает с себя ремень баса и ставит его на подставку, по телу поездом проносится ощущение облегчения: нет тяжести, придавливающей к полу на несколько лишних килограмм, нет врезающегося в кожу ремня. Джуён уверен, что если он прямо сейчас стащит с себя футболку с толстовкой, то проследит на плече чёткий след. Красноватый, болезненный. А когда он сойдёт, то на его месте останется желтоватый синяк.              Джуён, конечно, и раньше досточно времени посвящал игре на гитаре, но никогда — настолько много, настолько наизнос.              Он долго возится со своими вещами, еле шевелится, по правде говоря, и репетиционная быстро пустеет, когда все разбегаются: завтра понедельник. Джуёну тоже вставать рано, идти на нелюбимые дисциплины, но сил хоть на что-то уже не остаётся.              На смену приходит лишь тупое опустошение.              Гониль последний, кто задерживается у двери, оглядывается на него, склонившегося над своей сумкой. Напоминает:              — Джуён, когда будешь уходить, выключи свет.              — Хорошо, — он не поднимает головы, перебирая красными, болезненными кончиками пальцев какой-то завалявшийся мусор на дне сумки: чеки, мелочь, фантики от конфет.              Дверь скрипит, открываясь шире, но Гониль не уходит — медлит почему-то, тормозит. Может опять что-то забыл.              Джуён поднимает голову, и они встречаются взглядами. Гониль приоткрывает рот и набирает в грудь немного воздуха, будто хочет что-то сказать, но... Всё-таки не решается, усталость ломит и его.              — Спокойной ночи, — говорит Гониль на прощание, и это всё, на что его хватает, прежде чем осторожно прикрыть за собой дверь, и услышать полуглухое «спокойной» в ответ от Джуёна.              Когда он остаётся в репетиционной один, то наступает долгожданная тишина. Все звуки, шёпотки, скрип обуви и лязг инструментов стихают. В голове Джуёна остаётся одна сплошная чуть гудящая пустота. Он разгибается, ощущая усталость во всём теле, нытьё мышц в руках, и кое-как добредает до небольшого диванчика в углу, практически обрушивается на него.              Нежная, тягучая истома долгожданного отдыха заваливается сверху на его тело, словно тяжёлое-тяжёлое одеяло. Джуён закрывает глаза, ощущая до сих пор болезненное покалывание в кончиках пальцев, резь в плече.              Ещё немного и, кажется, он может уснуть прямо тут — на этом крохотном, жёстком диване, впивающемся пружинами в его тело...              Но дверь снова скрипит.              — Джуён?              Джуён дёргается и открывает глаза, чуть привставая из своего полулежачего положения. В дверном проёме Джисок — такой же усталый, встрёпанный, с бледно залёгшими синяками под глазами. С такими же красными-красными пальцами и болью в плече. Вещи его оказывается до сих пор здесь.              Джуён сначала хочет силиться: встать, улыбнуться, накинуть маску бодрости. Но всё это ломает понимание того, что Джисок — точно такой же. Тоже ещё школьник на грани выпускных экзаменов и дебюта в бэнде.              Именно поэтому Джуён не привстаёт, не оправдывается, а только приоткрывает глаза. Отросшие волосы щекотят щёки, очки чуть съехали на бок: он выглядит едва ли лучше трупа.              И Джисок, кажется, всё понимает — ничего не говорит, закрывает за собой дверь и проходит вглубь репетиционной. Плюхается на диван рядом, тоже устало откидываясь на спинку. Он улыбается слегка самыми уголками губ и похлопывает Джуёна по острой коленке:              — Устал?              Джуён мученически стонет, кивая — в этом весь ответ. Джисок негромко хихикает.              — Я тоже не хочу никуда. У меня завтра итоговый тест по английскому, — доверительно сообщает ему Джисок. Стаскивает с себя потрёпанные кеды, наступая на пятки, и они с тихим шлепком падают на пол, пока Джисок подтягивает ноги на диван.              Джуён шмыгает носом. Он вообще не хочет думать о завтрашнем днем и горе домашке, которая ждёт его на столе с прошлого вечера.              — Иногда я забываю, зачем всё это, и, честно, — Джуён поворачивается и смотрит устало прямо в чужие глаза, — хочу всё бросить.              Уголки губ Джисока опускаются. Он ничего не говорит, потому что говорить нечего, потому что они все порой приходят к таким же мыслям. Джисок находит правую ладонь Джуёна и притягивает к себе: рассматривает пальцы, осторожно касается стёртых почти в кровь подушечек.              — Их надо помазать кремом, — достаёт из карманов джинс заживляющую мазь, осторожно выдавливает и наносит спасительную прохладу на горящую кожу. Капля облегчения делает сегодняшний день чуточку лучше.              — Интересно, а мы когда-нибудь станем знаменитыми? — вдруг спрашивает Джуён и снова шмыгает носом. Голос у него хриплый-хриплый, больной, простуженный. Изношенный наполовину лёгкой болезнью, наполовину — бесконечными практиками. Он поднимает взгляд на Джисока, а тот только пожимает плечами и зарывается рукой в свои обесвеченные волосы:              — Не знаю. Но я бы хотел, чтобы мы стали.              На самом деле он мечтает о многом, и сердце его сжимается при этих мыслях. Джисок представляет, как они через несколько лет будут выступать на большой сцене наравне с другими известными исполнителями. Как будут собирать толпы фанатов, как при грустных балладах будет темнеть весь громадный зал, а потом — вдруг наполняться размеренным покачиванием тысячи лайтстиков их группы.              Как через несколько лет они действительно будут крутыми, харизматичными, цветущими. Как у них пропадет неуклюжесть и дрожащий голос, едва заметная щетина над губами. Как они повзрослеют наконец и с уверенностью смогут заявить,              что их любят,              что они чего-то добились.              А пока Джуён со стоном снимает свои кроссовки и тоже устраивает ноги на диване, усевшись по-турецки. Они сидят друг напротив друга — неловкие и будто бы совсем ещё мальчишки. Растрёпанные волосы, сероватая кожа и усталый вид. Щуплые, неуклюжие конечности и ещё не совсем сошедшая с лица детская мягкость щёк, обломанные под корень ногти.              — Пообещай, что мы станем известными, что нас полюбят, — с непривычной серьёзностью говорит Джуён, и Джисок с готовностью протягивает ему свой мизинец.              — Когда-нибудь обязательно, — они скрепляют это обещание. Касание к касанию, взгляд к взгляду. Что-то между ними нагревается, запекается, раздувается в щекотяще-тянущее.              Они одновременно подаются вперёд, но больно стукаются лбами, лязгают очками. Джисок отшатывается назад и по-дурацки смеётся. Снимает с себя очки и откладывает в сторону. У Джуёна они от удара покосились и опять сползли вбок. Он прикрывает глаза, когда Джисок близится и осторожно тянет за дужки, снимая очки и с него.              Помаргивается — мир вокруг опять неприятная мутность дальше вытянутой руки. Даже черты лица напротив уже замыливаются, теряют мельчайшие детали.              Щёки Джуёна щекотят ресницы, когда Джисок снова склоняется и его мягкие губы касаются губ Джуёна — обветренных, искусанных в кровь, сухих. Они дрожаще касаются друг друга мозолистыми кончиками пальцев и случайно стукаются зубами, выдыхая друг другу в рот.              У Джисока обесвеченные перед дебютом, сухие волосы, а у Джуёна — непривычно отросшие, щекотящие шею.              Они целуются аккуратно, неумело, глупо, только-только познавая и пробуя на вкус цветущую между ними влюблённость среди загоняющих практик и учёбы.              Джисок в тяжёлые времена всегда шепчет негромко Джуёну прямо в губы, что всё это не просто так, что все изматывающие репетиции обязательно вернуться им в будущем славой и отточенным мастерством.              Джуён каждый раз снова начинает ему верить и думать, что когда-нибудь загорится их звезда, и они станут известными.              А пока им остаётся только —              прорываться через тернии.              И творить.              Жить.              Любить.              Мечтать, в конце концов.