Рожица

Снаружи ангар выглядит так, словно дверь окажется заперта, а потускневшую табличку «открыто» просто забыли убрать с двери. Обшитые серым профлистом стены, ступени от снега неприветливо почищены только с одной стороны крыльца. Да и весь квартал — пятиэтажный бурый спальник, вплотную примыкающий к широкой дороге. Романтичнее не придумаешь. Вокруг зато — никого, даже в строительном, что в этом же ангаре, но с лицевой стороны, уже погашен свет: время к полуночи. Вот, оказывается, для кого боулинг работает до трёх часов ночи. Или, может, хозяин просто не любит рано вставать. Антон затягивается, выдыхает — и вставляет окурок в сугробик, под которым прячется мусорка. Возможно, под снегом сразу мусор, банки от пива или коробка от пиццы, согнутая в три погибели, лишь бы до большого бака не идти, но сверху — вполне себе снег. Белый, пушистый. Пальцы у Антона уже покраснели, но он не замечает, привыкший к уличным перекурам в любую погоду. Точка. Точка. Две чёрточки по бокам от окурка: сигарета в губах зажата. И Антон глаза на Арсения поднимает, ждёт реакции — сложно сказать, кто из них улыбается первый. Настроение такое, легкое, улыбаться хочется, даже если это: — Автопортрет? — Ага. Снеговик курильщика. Арсений прикрывает глаза, улыбаясь шире и чуть покачивая головой. Ему смешно, но это же Антон — тут Арс абсолютно, совершенно, заранее капитулирует. — Заходим? Рука Антона уже на пластиковой ручке. У Арса что-то привычно поднимается внутри, тут же почти расслабляясь и не оставляя после себя свойственной тревоге тошноты. Они с Серёгой тут уже были — и хозяин выглядел так, словно ему этот мир абсолютно понятен, а потому — абсолютно безразличен. Интерес пропал сразу, как он получил оплату по ночному тарифу. Арс кивает. Внутри над дверью китайская рыбка, из тех, что были особенно популярны лет десять назад — тогда же, когда и боулинг. — Бронировали? — На двенадцать. На Антона. — Вдвоем будете? — никакого подтекста и лишнего интереса; не меняющий скучающего выражения лица усатый мужик, который, должно быть, не настолько и старше самого Арса (но усы! усы всё портят) подходит к полке с прокатными ботинками. — Размер? — Сорок четыре. — И сорок пять. Две пары ботинок опускаются подошвами прямо на поверхность стойки. Арсений, опустивший было на неё руку, тут же встаёт прямее — даром, что ещё куртку не снял. Она у него тоже явно чище здешних полов. В тот раз Серёжа крайне предусмотрительно ботинки забрал сам. — А вас как вбить? — Арсен. — «Арсений» у них не влезает; Серёжа остался доволен, типа, приходили ж тестировать под прикрытием: можно было представиться, мол, два брата-армянина. К счастью, случая отыгрывать эту легенду удачно не представилось. Блеска узнавания в глазах мужика по-прежнему не появляется. Он вбивает, кивает в сторону вешалок и говорит, что до трёх никто больше не придёт. — Правила объяснить? — Справимся, — уверенно отвечает Арсений, пока Антон замирает над шарами. Мужик желает хорошей игры и, звучно шаркая, возвращается за стойку. — Бля, я забыл, как его брать. Типа, три пальца, но... — Арс фыркает на грани слышимости, но Антон уголком губ улыбается тоже, — вот я вообще ничего такого не имел в виду! — Ой-ой. Напугал ежа голой жопой. Тоже надо чуть повернуть — и всё прекрасно входит, — Арсений подмигивает, и ловко пальцы вдевает в лаймовую десятку, второй рукой подхватывая шар под его гладкий бок. Но к дорожке не идёт — молча убеждается, что Антон тоже легко вспоминает, как мяч в боулинге поднимать. — Тут же куча фишек всяких... — Антон косится то на дорожку, то на Арса. — Давай, ты первый. Арсению не сложно, хотя он и сам понимает, что вот вообще всё ощущается, как в первый раз. Вплоть до того, что он заступает за ограничительную линию. Звуковой сигнал — первый шар засчитывается в фол. Антон подмигивает: — Ща, у меня он просто улетит вбок сразу! В пустом помещении каждое падение шара на дорожку кажется оглушительным — Антон аж зажмуривается, но тут же распахивает глаза, губы чуть приоткрывает, а потом морщится. Вся десятка кеглей остается стоять. Со второй попытки у него получается сбить четыре — и он открывает счёт. Арсений вспоминает, что главное — просто на кегли смотреть, и игра начинает идти бодрее. Антон идёт чуть впереди и крайне этим доволен, потому что Арс не поддается (искренне абсолютно). Они прерываются на перекус — остывшие бургеры, которые Антон греет в местной микроволновке. И одну на двоих большую картошку. Антон ест её невозможно красиво, потому что облизывать от соли и масла пальцы совершенно не нужно с таким лицом. — Даже завидую, насколько счастливым тебя делает картошка... — Хороший вечер. И её здорово пожарили, а то, знаешь, всякое бывает! Арсений знает. Антон рассказывал, но если решит рассказать снова — Арс выслушает. Продолжение получается ленивым, и за оставшийся час ни один из них не удваивает счёт. Антон, бухтевший, что оборудование некачественное, и как это так, что они оба выбивают по девять, но одна кегля обязательно остается, начинает бухтеть, что тут всё против него, когда Арсений выбивает два страйка подряд. При ударе Арсений наклоняется чуть сильнее, но Антон слишком пристально смотрит на электронное табло, переводя разницу в очках между их результатами в количество хороших ударов. Хмурится — а ведь даже не отстаёт по очкам. — Давай покажу, как катить надо для страйка, — Арсений ближе подходит, специально, чтобы снизу-вверх. — Да я видел. Не получается. — Не злится всерьёз, но недоволен. Арсений берёт под локоть, чуть тянет на себя: — Иди сюда. Прямо сюда, да. Вот так, встаешь. — Я так и стоял, — голос Антона звучит чуть ниже. Арсений встаёт сзади, левую руку кладёт Антону на талию, наклоняя его чуть ниже, а правой рукой берёт правую руку Антона. — И вот так по дуге. И кидаешь. И смотришь прямо на центральную кеглю. Антон сглатывает. Арсений разжимает руку и отступает. — Давай пробуй. Раззадоренный, Антон швыряет шар сильнее нужного — выбивает шесть справа, но четыре остаются стоять. — Ты сейчас поддаваться начнёшь. — Не начну, если ты не хочешь. И не будешь ворчать, пока едем обратно. — Давай на желание? — Ты впереди на двадцать девять очков, — Антон вот ничего такого не делает. Просто смотрит — и Арсу хочется согласиться. Да и что Антон выдумает? Разгружать посудомойку? Заплатить клинерке? Ох, вот это будет неприятное чувство. — Надеюсь, твоим желанием будет, чтобы я завтра проспал пробежку. Антон ухмыляется — в глазах у него мелькает что-то сложно различимое. ** Арсений проигрывает — ненамеренно, но, кажется, стоит добавить силовых на руки. Начинает с непривычки ныть локоть, и в целом в нём активируется режим нытика-неженки, который он никому больше не показывает. Антон, впрочем, считает, что уставший Арсений просто чуточку меньше сверхчеловек и больше — обычный уставший мужик. Арсово нытье его не выбешивает, на светофорах он смотрит мягко, а на подъезде к дому ойкает, тормозит чуть резче необходимого — и тут же извиняется перед Арсением, которому в грудь врезался ремень безопасности. — Антон? Нормально? — Да, почти. — Пытается прямее сесть, снова выдыхает шумно. — Фак, спина. У Арсения спину тоже немного тянет — но он тренируется с весом и давно, а Антон, похоже, переусердствовал с геройством. Вот это всё его баранья сущность любителя внимания, которая иногда проявляется совершенно иррациональными порывами и до добра не доводит. — Давай, я за руль, может? — Не, осталось-то. Пять минут. У дома они ещё сидят в машине — народная медицина от Антона Шастуна, греть спину подогревом сидений заменяя пояс из собачьей шерсти. Арсений вздыхает и гладит Антоново колено. — Легче? Может, всё-таки надо в больницу? — Ты ж меня знаешь. Колени, шея, теперь поясница. Это нормально. Не удержавшись, Арс закатывает глаза. Такое отношение к здоровью раздражает. — Арс, да пройдет. Всё, могу идти. Идёт Антон медленно, но не пытается скрыть, что ему больно. Арсений берёт его под локоть, сам открывает квартиру, пока Антон стоит, прислонившись к стене. И развязать Антоновы кроссовки Арсу не тяжело ничуть. Антон смотрит пронзительно-нежно, и вся Арсова язвительность растворяется окончательно. Антон раздевается стоя, ложится на спину — и стонет от облегчения. — Я обезболивающую мазь принесу, намажу тебе. — У нас есть?.. Разумеется, есть. После последних Антоновых жалоб на колени была приобретена, и вот, пригодилась. Арсений не собирается его перевоспитывать — и без него достаточно тех, кто пытался, успешно и не очень, на Антона повлиять. И такое... Не вписывается в Арсово представление об отношениях. Но ему приятно об Антоне позаботиться сейчас, пройтись прохладными пальцами по оголённой пояснице. Антон мнения переменчивого: — Арс, ты самый лучший, знаешь? Чтобы я без тебя сейчас... Ай, сука! Что ты делаешь? Под пальцами Арсений чувствует крупные уплотнения. Нажимать и массировать сам он не будет, тут и навредить можно, но губы поджимает. — Просто случайно задел последствия твоего сидячего образа жизни. Антон морщится и отворачивается, утыкаясь лицом в подушку. Умудряется уйти от разговора о заботе о себе даже тогда, когда уйти не в состоянии. — Антон... — Арсений легко проводит рукой по плечу, боясь, что если Антон вздрогнет резко, то сделает себе ещё больнее. От подушки доносится мычание. — Не понимаю, чего ты боишься. Без лечения будет только хуже. — На массаже будет больно. И стрёмно, лежишь полуголый на кушетке лицом вниз... — На пляже лежать полуголым тебя не смущает. — Антон вздыхает, но не отвечает. Арсений скользит взглядом от лопаток ниже, к талии, которая с возрастом у Антона стала мягче. И он волнуется об этом всё чаще, хотя стоило бы о другом. — Я, может, тоже не хочу, чтобы на тебя такого красивого другие глазели. — Антон фыркает, не развивая дискуссии — но даже это около-междометие сквозит сомнениями. — Тебе могут и другое лечение подобрать. Самое лучшее. — Как же у тебя язык подвешен, я не могу. Антон голову повернул, и смотрит теперь, прищурившись. Не выдерживает, зевает. Арс тянется к телефону, выложенному на тумбочке — кошмарно поздние 03:32 высвечиваются на экране. Антон снова вздыхает. — Не хочу завтра. И в офис. — Вот, ещё одна причина пойти в больницу — откроешь больничный. Стас охуеет. — Смысл дома лежать, если ты уйдешь? — тоскливо-тоскливо. — Желанием не воспользуюсь. Вообще, блин, зря напрягался. — Мне было весело, если не считать того, что это у черта на куличиках. — В Мытищах. — Я так и сказал, — Арсений усмехается, поднимается с кровати. — Я в душ схожу. Антон протестующе постанывает. Потому что понимает: — Я засну, пока ты ходишь. Иди сюда, я ранен и нуждаюсь в заботе. Поцеловать и подуть. — Я в машине спарился. — Да похуй. Я тоже грязный. Можно упереться, что два потных мужика на одну двухметровую кровать это перебор, но Арсений понимает, что ему... очень похуй и очень лениво. К комку Антоновых вещей на стуле у стола добавляются его собственные, и он забирается на свою половину кровати. Вообще, на его половине кровати сейчас лежит Антон — но возможность меньше двигаться ему сейчас стратегически важна. А Арсений и перелезть через его прекрасные длинные ноги может. — Думал, придётся желание использовать. — Как ты там сказал... Дома без меня не хочешь? А я в душ без тебя не хочу. Антон фыркает. — Дуют, кстати, только на ранки. — говорит Арсений почти в Антонову поясницу, а потом прижимается губами чуть выше поблескивающей мази полоски кожи. Шумный вдох звучит громковато. Арсений думает: ого. Вот так эрогенные зоны они ещё не обнаруживали. А потом поднимается по кровати выше, ложится лицом к Антону и гасит и верхний свет, и ночник. — Спасибо тебе. Я давно в боулинг хотел. — С Серёгой же были? — Мне хотелось туда на свидание, — Арсений на собственных губах улыбку раньше чувствует, чем понимает, как она появилась. — Мне тоже понравилось. И прости, если... — Антон, — Арс наклоняется ближе, бодает своим лбом Антонов, — всё хорошо. Случается. — Да, с мужчинами за тридцать и не такое бывает... Арсений примеривается к тому, чтобы укусить Антона за плечо. Нашёлся тут, мужчина за тридцать. — Арс? Подтянешь одеяло? И подтягивает, и аккуратно подтыкает даже. И в кончик носа целует. — Точно самый лучший. И я схожу на приём. — Очень рад слышать. Антон прикрывает глаза. Арсений на спину не откидывается, продолжает лежать на боку — сегодня за окном светлее привычного, словно луна где-то за шторой притаилась крупным фонарём, затмевающим световое загрязнение города. Антоновы ресницы мелко-мелко трепещут. — И Арс, знаешь? — Что? Что Антон его любит? Да. И он его любит тоже. — Эти три дырки на шаре для боулинга... Такие странные. У меня от них неприятное ощущение. — Если задуматься... — Арсений наклоняется к плечу Антона. Целует мягко. — То это же просто рожица. — Ага, все шары в афиге от того, как мы плохо играем в боулинг. — В приятном удивлении, тогда уж. — Ага. Поцелуй ещё раз, так меньше болит. Арсений целует. ** О странности отверстий Антон думать не перестает и наутро. Гуглит «недоверие к дыркам на предметах» и понимает, что, оказывается, трипофоб.