Безответные чувства

Северус Снейп с тяжёлым вздохом упал в своё любимое кресло. Чёрное, парадоксально мягкое и единственное в его покоях. Да и в Паучьем тупике кресел отродясь не водилось, так что выбор, в общем-то был невелик. Однако... Профессор смотрел на пляску языков пламени в камине и размышлял. Его сердце давно заледенело. Оно покрылось твёрдой коркой в тот самый день и закристаллизовалось холодным дыханием смерти, забравшей его драгоценную Лили. С тех пор... Он и не думал о том, чтобы влюбиться снова. Это казалось, и до сих пор кажется, ему слишком самодеструктивной идеей. Но... Снейпу не хотелось ничего менять. Он шпион, Пожиратель, Ужас Подземелий, Летучая Мышь и эмоциональный вампир. Он мрачен, нелюдим и язвителен. Это удобно. Безопасно для него и окружающих физически и эмоционально. Так действительно было бы лучше, со всех сторон оптимальнее. А новые отношения... Он всё ещё помнил всё это: продирающий до костей ужас от вида неестественно лежащего тела, всепоглощающее отрицание в перемешку с отчаянием, горячие слёзы, обжигающие щёки, и ледяная кожа любимого человека, который никогда больше, никогда не посмотрит в глаза, не улыбнётся, не сделает привычный жест. Не накричит, не обидится, не уйдёт – пускай! Лишь бы живой, живая, лишь бы... Но горе, ошеломлённое первым порывом чувств, захлёстывает с головой спустя время. И погружает в пучины, в которых тонешь, забывая, что существует солнечный свет... Снейп помнил это, как будто всё было вчера. На самом деле, он был не уверен, что вообще однажды вынырнул. Он был уверен, что не хотел бы пережить это снова. Но тут в языках пламени будто мелькнула копна рыжих волос... Ему привиделось, как Лили, согнувшись в три погибели, прижимает к себе его остывающее тело. Его глаза невидяще смотрят перед собой, пальцы никогда не сожмут флакон, инструмент или растение. С плеча исчезла метка, не подпитанная более его магией. Сердце, даже такое стылое, как у него, замерло навек. Глаза Лили красные и мокрые, лицо искажено мукой, она кричит и трясёт его тело за плечи, потом шепчет извинения и мольбы, не отпускает судорожно сжатой ткани мантии, на что-то надеется: на чудо, магию... Которой нет. Северусу поплохело. Этого он тоже не желал. А теперь приходит, видите ли, какая-то девица, которая знает о нём столько, что остался только цвет нижнего белья, и заявляет, что любит, но знает, что его сердце занято, но просит обдумать всё ещё раз. Или два. А то и все три раза. И ждёт его, и обещает ждать столько, сколько нужно. А взгляды, которые она бросает на него часто, хотя и старается это скрывать (но разве получится скрыть такое от шпиона?), так похожи на те, что он бросал на Лили в молодости!.. Ей и легче, и тяжелее: объект воздыхания возлюбленного не маячит перед глазами, они не целуются, не обнимаются, не заводят детей... Но Лили мертва уже много лет, а Северус столь же долго несчастен и не собирается прекращать. И всё же она влюблена. А он? Он обещал обдумать, не готов ли он, часом, влюбиться, и вот, он обдумывает. Он знает, на что не готов пойти: перестать язвить, быть мрачным и невыносимым. Покинуть эту игру, партию Дамблдора и Воландеморта, в которой от него не многое зависит, но немногое всё же завязано именно на нём. Бороться за свою жизнь, пожалуй... Снейп подумал, что на пороге смерти испытал бы скорее облегчение, чем страх. Он не понимал, как можно любить такого человека. Как можно любить его. Да, он гениальный зельевар и может, при желании, быть приятным собеседником. Но как партнёр... Абсолютно нет, фатальный провал, дисквалификация, "Тролль", мистер Снейп! Он унял нервозное веселье и потёр ладонями лицо. Он едва не уснул у догорающего камина. Несколько поленьев были приятно тяжеловатыми и фактурными в усталых руках. Огонь разгорелся, грея комнату в промозглом старинном замке. Он подумает об этом потом, а теперь – спать. *** Проходили недели. Месяцы. В своих покоях Снейп смотрел на себя в зеркало в одежде, без мантии, обнажённым, и не понимал, что может вызывать столько восхищения и любви. Тощая, бледная, непривлекательная немощь. По коже торса – уродливая россыпь шрамов и неровностей от длительных круциатусов: мышцы рвались и не успевали зарастать, пальцы царапали тело, пытаясь выдрать боль вместе с тканями нервов. Руки в ожогах и цветных пятнах от неудачных экспериментов: руки мастера-зельевара. Единственное его достоинство. И то испорчено: на предплечье чернеет метка. Раб. С сальными волосами, длинным носом, холодным взглядом и острым языком. Раб... Что в нём вообще может привлечь? Ничего... И в ответ он тоже иногда смотрел. Изучающе. Она была красивой, на его вкус, и тело не подводило его касательно женщин, но на этом и всё. Он представлял их вместе, представлял их парой, и не чувствовал ничего. Лишь равнодушие. Да, картинка смотрелась хорошо, но была плоской и картонной, как колдофото. Сзади была бумага для фотографий. Не рамка, тёплый камин и новая яркая жизнь, а спрессованные волокна древесины и больше ничего. Он пытался, несколько раз пытался почувствовать что-то из того, что она бы хотела, чтобы он почувствовал, но... Он этого не хотел. Не мог заставить себя захотеть. А ведь она поняла бы его, единственная, возможно, в целом мире, кому не было нужды рассказывать и бередить старые раны. Она просто сразу знала о нём всё, и не осуждала, заботилась, как о раненом в самое сердце... Он отчасти даже чувствовал вину перед ней за то, что не справлялся, ведь она ждала с неугасающей, неумолимой любовью и надеждой. Как и обещала, ждала его столько, сколько понадобится. Разочаровывать её было непредвиденно больно. Но он всё же не справился и пора было заканчивать с этим. *** – Я не могу. Прости. Ему захотелось потупиться, как нерадивому ученику. Казалось, он слышал звон, когда бил вдребезги чужое сердце, которое ему так доверчиво отдали. Какой же он... Его обняли нежные руки, голова скользнула на плечо. Она втянула носом его запах в последний раз, хватка на мгновение стала крепче. – Спасибо. За то, что не мучил ни меня ни себя. Ты хороший человек. Прощай. Тёплый шёпот ещё шелестел в ушах, когда она сбежала. Она скрывала, но он заметил, что её глаза блестели от слёз. Вечером Северус предпочёл не заметить, что домовик сменил его подушку на новую. И напился, сам не понимая, зачем. Кажется, он кого-то хоронил. Кажется, себя...