У книжного, где все началось

Паша знал: если Демьян вернется в его жизнь, это случится под Новый год, когда каждый становится немного смелее. Он знал, но это не значило, что он в это верил… Никто бы не осудил его за шок. Демьян бы точно не осудил, он бы рассмеялся, сказав, что Паше не привыкать к его сюрпризам. Павел почти услышал его голос, ласкающий ухо: «Ты сейчас удивлен? На твоем лице не написана ни одна из букв этого слова, Павел!» Но в реальном мире никакого Демьяна здесь не было, Паша сидел на разворошенной кровати, пока младшая сестра вчитывалась в открытку, вытащенную утром из почтового ящика. — Что это значит? — Я не знаю, — соврал Паша, потянувшись за ней. Сестра подняла руку вверх, подскакивая. — Тебе назначили свидание? — Не говори ерунды. Ошиблись адресом, очевидно. — Но ты же работал в книжном магазине! — Сто лет назад я там работал, Маш. Павел откинул одеяло и расправил домашние штаны. — Ты проигнорируешь ее? Сестра отдала открытку. Маше стало скучно, едва старший брат показательно потерял к находке интерес. — Не думаю, что у меня есть варианты, — пожал плечами Паша. Он положил картонку на тумбочку. Открытка без адреса, подписи, имени, но с посланием, которое невозможно расшифровать не так. «У книжного магазина, где все началось». Три года они молчали друг с другом. Но Демьян одной чертовой открыткой показал, что и молчание могло быть способом говорить. Оставшись в одиночестве, Паша упал на подушку. Он поднес открытку к носу, осознавая и ненормальность желания услышать аромат Демьяна, и острую необходимость услышать его… Пахло бумагой и свежей печатью. Демьян не оставил ничего, что могло бы утешить его. Паша закрыл глаза, и перед ним снова предстал старый магазин, полки, переполненные книгами, скрипучие полы и неизменный свет, который падал через маленькое окно, создавая на стенах тени. Он помнил Демьяна, ворвавшегося в пронумерованный мир Павла, умудряясь быть одновременно и буквами, и историей. С ним Паша не ощущал тягости быть идеальным. Он не боялся несовершенства, не боялся говорить, не боялся молчания. Демьян знал, как оставить его, Пашу, наедине с мыслями, но не позволял утонуть в тишине. В этом крылась магия, в которой не было ничего логичного, ничего из того, что принято рассказывать друзьям о «влюбленности». Паша открыл глаза. На языке явственно щипало сожаление. — Паша, вставай, ну же! — вернулась сестра, перепрыгнув порог. — Ты обещал покатать меня на санках!

Тогда

— Если бы ты был книгой, то какой? — Демьян перестал разбирать новую поставку, устремив взгляд на Пашу. Он был невыносимо красивым в свете солнца, среди почтовых ящиков и свежих томиков. — Что-то из греческой философии? — Скорее Сартр. — Молчаливый, загадочный, погруженный в глубокие размышления о смысле бытия. Я знал, что ты умеешь развлекаться. — В точку, — Паша поднял большой палец. — А ты? — Ну… — сощурил Демьян черные, как смоль, глаза, вытаскивая «Войну и мир», — точно не Толстой. — Слишком много страниц, слишком мало веселья? — Как хорошо ты меня знаешь. Уголки губ Демьяна дрогнули, расползаясь в улыбке. Павлу хотелось прервать все дела, поставить мир на «стоп» и смотреть, как его улыбка разгорается дальше. — Может, что-то в духе Камю? — предложил Павел. — Удиви меня! — С примесью комедии, легкой безнадежностью. Страниц на сто. «Миф о Сизифе» с позитивным взглядом на жизнь. — «Всякая судьба оправдана, если в ней есть хоть капля юмора», — продекламировал Демьян. У него была уготована книжная цитата на любой случай. Дверной колокольчик звякнул, впуская в магазин пожилую пару. Демьян направился к ним. Под успокаивающий тон его голоса, Павел подошел к коробкам, чтобы рассортировать оставшиеся книги. Он взял том «451 градуса по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, пытаясь отыскать взглядом стопку с научной фантастикой. Стол Демьяна выглядел как отфильтрованный беспорядок, в котором Сент-Экзюпери соседствовал с Бронте по непонятным Павлу причинам. Он достал из коробки пять копий «1984» и положил их к Брэдбери. Демьян пробил купленные парой книги через кассовый аппарат, с которым Паша не особенно подружился. Паша залюбовался. Его тонкими — с выразительными косточками — руками, о которых он мечтал уже шесть месяцев. Его улыбкой, словно сотканной из света (Павел боялся, что слишком много света его однажды ослепит). Ямочкой на щеке, созданной, чтобы в нее целовали. — Давай начистоту, а у тебя есть хоть какой-то метод сортировки книжек? — спросил Паша, когда дверной колокольчик звякнул во второй раз. Его голос был показательно недовольным, скрывая все остальное. Демьян подошел к нему. — Я живу в гармонии с хаосом, — объяснил Демьян. Он коснулся плечом плеча Паши, показывая ему спрятанную стопку с фантастикой. — Симметрия нашего мира, Павел. Каждый раз, когда ты пытаешься упорядочить хаос, где-то на другом конце города у кого-то переворачивается стопка книг. — Ладно, хорошо, просто сделай так, чтобы та перевернутая стопка была не нашей, — буркнул Паша.

Сейчас

Книжный магазин «Маяк» напоминал скорее призрака или опустевшую оболочку прежнего себя. Вывеска обвалилась, оставив смутное для непосвященных послание — ижный — под балконом, стекла посерели от грязи, у фундамента кто-то оставил политические плакаты от руки. Павел толкнул дверь, чувствуя себя одновременно идиотом и глубоко несчастным человеком. Заперто. На что он рассчитывал, придя сюда? Что Демьян чудом пробрался в здание, и выпрыгнет сейчас на него, словно черт из табакерки? Павел выдохнул облачко теплого воздуха. Руки замерзали. Ботинки скользили по кромке льда. Холод раздражал царапины, оставленные хвоей елки. Наедине с воспоминаниями, которые Павел не умел отпускать, особенно если в них был Демьян, он медленно умирал. Ему казалось, что жизнь покинула сердце, которое напоминало книжный магазин, в окна которого он сейчас заглядывал. Запертая дверь, пусто, темно (Демьян сказал бы: тебе следует сейчас же поесть, ты такой драматичный, когда голодный). — Ладно, я ведь пришел… Павел внимательно осмотрел кирпичную стену справа от вывески. Здесь должно что-то быть. Точно, должно. Может быть, Демьян и не собирался встречаться с ним лично, объясняться или признаваться в бессмертной любви, но его послание было однозначным, оно проговаривало к Павлу ~ приди сюда, взгляни, вспомни, какими мы были раньше… ~ Спустя несколько минут его рука наткнулась на что-то необычное. Между кирпичами и дверью, под шершавым слоем пыли Павел заметил уголок бумаги. Он вытянул открытку с зимним пейзажем, затаив дыхание, медленно перевернул ее. «Счастье всегда проходит без следа, и только боль оставляет память», — написанное узнаваемым косым почерком с завитушками словно звало его обратно в мир книжных фолиантов, чудес и влюбленности. Павлу пришлось напрячься. Задействовать ту часть мозга, которую он уже давно не тренировал. Ту часть, где хранились книжные цитаты, неинтересные никому, кроме Демьяна; ненужные самому Павлу без Демьяна. Счастье, боль, память. Цитата Достоевского. Паша спрятал открытку в нагрудный карман. Демьян знал, память Паши — то, за что он мог бы потянуть. Память — это форма бессмертия. Итак, Достоевский. Или он начинал сходить с ума. Паша засунул руки в карманы куртки и оглянулся. Никто не наблюдал за ним, хотя ощущение было, словно Демьян говорил с ним через знаки. Ему стало как-то неуютно, как если бы он внезапно оказался под водой, забыв, как дышать. И все же это был его любимый момент с Демьяном — потеря контроля.

Тогда

— Достоевский? — Почему бы и нет? — буркнул Демьян. — Ты же не любишь перечитывать. Говоришь, что лучше потратить время на что-то новое. — Я могу быть непредсказуемым. Он улыбнулся, Паша улыбнулся в ответ, опустив взгляд на ведомости для получения товара. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к работе, словно он только что смотрел на солнце и теперь все расплывалось в глазах. Он поставил подпись под запросом на партию книг Артура Кларка, собираясь отдать ее заведующему складом. И тогда увидел ярко-красную бумагу у Демьяна под локтем. — Так это подарок? Демьян промолчал, вгоняя Павла в ступор и отчаяние. Так не должно быть. У Демьяна всегда находились слова. Если ему было нечего сказать, Паша, вероятно, наконец, добрался до некой сути. Ядра его личности, которое он скрывал ото всех за фальшивым звонким смехом. И это было связано с мужчиной, который заходил в магазин, покупал книги и оставлял их на столе. У Демьяна каждый раз находились отговорки: он забыл, не хотел брать книгу из-за чемодана, купил не для себя, а для жены, которая придет через неделю… Павел верил, а потом наблюдал, как Демьян воровано клал книги в сумку, словно вещдоки. Он видел, как Демьян склонялся к плечу незнакомца, и замечал, как тот иногда задерживал на нем взгляд. «Братья Карамазовы» в руках Демьяна — это именно то, что купил сегодня утром незнакомец. Павел находил ироничным, что ему пришлось заворачивать ее в кричаще-романтичную красную бумагу. — Тебе же всегда нет дела, пусть так будет и в этот раз, — Демьян почти яростно скомкал бумагу. Его голос эхом разнесся по складу, резонируя с воздухом. Они знали друг друга в измерении книг и цитат, Павел не представлял Демьяна в реальной, земной жизни за пределами магазина. Он не видел его сидящим в домашней одежде на кухне (хотя очень хотел), или флиртующим с тем, кто ему нравился (хотя ему было бы больно). Павел собирал его образ по крупинкам, наблюдая, как Демьян пил кофе, не прекращая помешивать, морщился, читая статьи о политике, смеялся над диалогами в книгах, опускал глаза, серьезно озадачиваясь. А еще Паша внимательно слушал, когда Демьян упоминал братьев, которые, как он рассказывал, были более спокойными, серьезными, и контролируемыми родителями. Или свою маму, работавшую в медицинской сфере и очень сдержанную в выражении чувств. Мать так гордилась его академическими успехами, в областях, которые были далеки от искусства и философии — в областях, которые были далеки самому Демьяну… — У нас не лучшие отношения с отцом. Если бы он не пытался сделать из меня партийного функционера… Еще меньше свободы? Это не для меня, — сказал он однажды на пороге магазина. Паша впитывал в себя их все, сухие факты — почти лишенные контекста; безжизненные, как высохшие листья дуба на подоконнике. Демьян так искусно прятал от него свои мысли, что Паша лишь гадал, с кем он проводил свободное время. Паша хотел прокричать ему этот вопрос в лицо, однако каждый чертов раз бросал лишь: «Пока, до завтра!» Демьян сразу же принял его правила игры. Он тоже не спрашивал. Паша знал, что его стены не видны глазу, но Демьян их замечал. Ему казалось, что если Демьян все-таки прорвется через его холодный щит однажды, ему откроется что-то совсем не то, чего он ожидал. Что-то слишком человечное. — Тот мужчина. Он купил Достоевского тебе. — Просто забудь. — Выходит, он твой друг? — Пожалуйста, — лицо Демьяна приобрело почти болезненный вид. — Не надо ничего спрашивать. — Остальные книги он тоже покупал тебе. Демьян вытер руки о штаны и пошел в кладовую. Паша бездумно смотрел ему вслед. Он был человеком, который всегда держал дистанцию — и, возможно, именно это больше всего злило Демьяна. Или даже ранило его. — Допустим, я все же спрашиваю, — Паша вышел ему навстречу. Демьян поднял на него взгляд. Такой хрупкий, миниатюрный, желанный. Паше захотелось сжать его в объятиях. Медленно снять с него одежду и поцеловать в шею. Демьян глубоко вздохнул: — «Все кончено, меж нами связи нет». — Что? — Пушкин, — уточнил Демьян. — Я знаю, но… Что это значит? — Они не имеют значения. Никто из них. Паша окончательно перестал его понимать. — Почему? — «Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существованье для тебя». — Я не… — Бродский, — сверкнул глазами Демьян. — О чем ты говоришь? Демьян так поднял плечи, что на секунду Паша подумал, что находившиеся в его руках книги полетят на пол. — Как это можно понять неправильно? — возмутился он. Павел явно с чем-то промазал. Отреагировал не так, как должен был. — Ты мог бы не говорить книжными цитатами… — Ты дальше своего носа ничего не видишь! Ты такой слепой! — И хоть раз сказать все как есть, своими словами! Демьян кивнул сам себе. Это был странный срыв, несколько секунд, когда они почти кричали друг на друга, смотря в глаза. Павел пожалел о нем. Демьян тоже. Он закрылся. Поставил заслон. Не осталось уязвимости, за которую Павел зацепился бы, чтобы разодрать его рану до крови, сути, тайны в глубине его головы. — Это даже к лучшему, — сказал Демьян. И больше об этом они никогда не заговаривали. Демьян пошел к полкам, перебирая книги с такой же легкостью, как и все остальные вещи в своей жизни.

Сейчас

Тот мужчина исчез. Но пришли другие. Некоторые были отнюдь не такими сдержанными, как тот первый даритель книг, а другие Пашу не замечали. Со временем Демьян перестал их стыдиться, иногда — Павел мог поклясться — он специально задерживался с ними в подсобке, чтобы Павел изводил себя, стоя на кассе и представляя самые ужасные сценарии развития тех тайных встреч в темноте. Как бы там ни было, а Демьян признался в своих наклонностях — словами Пушкина, который расставался с возлюбленной. Но едва ли Демьян успевал кого-то полюбить, думал про себя Павел. Каждого из его ухажеров хватало максимум на две недели, после чего Демьян полностью утрачивал к ним интерес. Иногда это выглядело почти как показательный упрек Павлу, но тот не мог понять, за что… А иногда — как намеренное желание вызвать ревность. Паша терпел. Успокаивал себя мыслью, что у него было хоть что-то. Возможность любоваться, говорить. Павел воспроизводил силуэты незнакомцев, любивших Демьяна, получавших его ласки, руки, его прикосновения и горячий шепот возле уха, обходя шумный елочный рынок. К горлу подступала горечь вместе с ароматом хвои. Павел старался стать для Демьяна лучшим другом, отчаянно веря, что это позволит ему сохранить его в своей жизни. Не стать еще одним «незнакомцем», которого Демьян сожжет дотла и затем бросит. — С наступающим! — сказала ему девочка. Паша неуверенно помахал ей в ответ. Он был не из тех, кто праздновал Новый год от всего сердца. Паша праздновал по инерции, ведь все так делали. Если принято пить шампанское, он выпьет, если попросят зажечь бенгальские огни, Паша слова против не скажет, полюбуется… «Ты и живешь по инерции, Паша, хотя тебе всего двадцать четыре года», — сказал бы Демьян. Склад с редкими книгами, в котором они поссорились из-за книги Достоевского, до сих пор работал. Паша вошел, зная, что открытка ждала снаружи. Он хотел убедиться, что хотя бы одно место, связанное с Демьяном, продолжало существовать. Он прошел между высокими полками, касаясь их пальцами. Впитывая в себя тихую магию этого места. И медленно вдыхая ностальгию. Когда Паша вышел на улицу, его взгляд скользнул вниз, к металлической стойке у входа — одной из тех, что служили для газет и объявлений. Там, за стеклом, среди афиш и давно забытой рекламы он заметил третью открытку. «Ищи меня вдали от всего остального». Цитата могла бы принадлежать Ремарку или Антуану де Сент-Экзюпери… Но ее однажды сказал сам Демьян. О, он знал, куда идти. Он вспомнил заброшенный старый парк на окраине города — почти дикий, с увитыми плющом скамейками и заросшими тропинками, где они как-то раз разоткровенничалась друг с другом. Устроились на старой скрипучей скамье, заглядываясь на высокие, темные деревья, которые будто закрывали от них целый мир. Голова Демьяна лежала у Паши на коленях, и тот почти физически старался держать руки при себе, а фантазии — в клетке. Демьян вдруг признался, что он понятия не имел, где будет через пять или десять лет. Куда его занесет жизнь. — А если я захочу тебя найти? — вырвалось у Паши. Смешная мечта, полная юности и дерзости — оставить себе такого исключительного человека… — Ищи меня вдали от всего остального. — Что? — посмотрел на него Паша. Демьян рассмеялся раньше, чем Павел собрался с силами, чтобы сказать… Он понял! Он хотел бы его отыскать. Что-то внутри отозвалось на эти слова Демьяна — что-то новое, тянущееся к жизни в мире, где не нужно прятаться. Павел промолчал, как и каждый раз до этого.

Сейчас

— Паша, это ты? — послышался звонкий голос матери. — Нет, грабитель. — Иди сюда, — позвала она громче. Паша выглянул за угол, не разуваясь. Мама пыталась дотянуться до радиоприемника, издававшего одно только «ш-ш-ш», вместо музыки и голосов. — Опять с ним что-то случилось. Просила отца посмотреть неделю назад, дай бог, к весне он начнет думать об этом… Павел дотянулся до приемника на холодильнике, выключил его и запустил поиск радиочастот по новой. Пахло мандаринами и выпечкой. — Я думала, ты был в магазине, — она внимательно посмотрела на его пустые руки. — Колбаса, горошек, хлеб… — Куплю позже. — Не забудь, тридцать первого очереди… — Я зашел в старый книжный, — признался Павел, когда из приемника тихо зазвучала музыка. Мама посмотрела на него, приподняв бровь. — Он же закрыт, — она села и жестом попросила его сделать то же самое. Паша даже не снял куртку. Жар в шее отвлекал от открыток, которые прожигали его карман и сердце последние несколько часов. — Ага, там все заброшено. Стало хуже. Кто-то оставил там плакаты. Что-то про «отставку коммунистов». — Жаль, мне нравился тот магазин. — Да, там был хороший выбор книжек. Редких. — И тебе там было хорошо, — произнесла она. — Помнишь, как ты мне приносил книжки каждый месяц, читать фактически приучил, даже папа иногда на что-то заглядывался, — сказала она, расправляя скатерть. — Ты говорил, что настоящая радость от книги приходит, когда ты можешь поделиться ею… — Так Демьян говорил, — вырвалось у Паши. Мама посмотрела на него с тем пониманием, которое всегда пугало его и восхищало одновременно. — Скучать по друзьям — это нормально, Паш. — Это не совсем то… — он запнулся, подбирая слова, — не просто скучаю. Да, мне нравилось с ним работать, выбирать книги, обсуждать что угодно… — Павел провел рукой по затылку, задержался на вороте куртки. — Он сам был… как книга. Его слушать было как читать: улавливать оттенки, пытаться разгадать замысел, восхищаться каждым его оборотом. Он замолчал, осознав, что только что со вкусом сжег последний мост, за который он мог бы зацепиться и сказать матери: это не то, что ты подумала, я нормальный… Он никогда не был нормальным, а Демьян просто пришел и вынудил Павла почувствовать. Это не было ни легко, ни приятно. Большую часть времени Паша не знал, как к нему относиться, опасаясь, что Демьян растворится от одного прикосновения, заиграется в чужое внимание, исчезнет. Или же обратит свои глаза на него, и Павел упадет в чувства, после которых никогда не поднимется. — Знаешь, что я поняла за все эти годы, Павел? — мама взяла его за подбородок. — Люди, которые нас по-настоящему трогают, иногда уходят не потому, что мы что-то сделали не так, а потому что сами боятся оставаться. Это их выбор. Мы не должны брать груз вины на себя. Мы должны смириться… Павел прикрыл глаза, ловя ее слова как спасительную нить. — Мам… — Что? — Эмили Бронте на тебя дурно влияет. Она нежно накрыла его ладонь своей, погладила большим пальцем, как когда-то в детстве, когда он возвращался домой с разбитыми коленками, и мир казался пугающим. Но на этот раз он возвращается не из дворовой драки, а с поля боя своих собственных чувств, куда страшнее и запутаннее. — Он был важен для тебя. Это не делает тебя слабым, Паш. Это просто делает тебя живым. Павел позволил ей поцеловать себя в макушку.

Тогда

— Специально выбрал книгу на самой верхней полке? — Я знал, что это произведет на тебя впечатление, — ответил Павел, хватаясь за лестницу второй рукой. Демьян стоял внизу. — Еще бы, — кивнул он. — Так незабываемо — увидеть, как ты ломаешь ногу ради какого-нибудь сборника Чехова. — А если бы я не выжил? — Я бы написал на твоем надгробии: «Пал жертвой высокой литературы», — эти слова Демьян сказал Павлу в лицо. Он успел слезть с лестницы, держа в руках свою добычу — Чарльз Диккенс — «Большие надежды». Не самая популярная у них книга, поэтому и оказалась наверху длинного стенда классики. — Ты бы скучал по мне после моей смерти, Демьян? Тот поднял глаза, прищурив их, он прижимал к груди книгу. — Очень. Павел вздохнул. — Что у тебя в руках? — сбивчиво спросил он, лишь бы не ляпнуть что-нибудь неловкое. — А, это… Демьян передал фолиант, не касаясь его пальцев. — «Гордость и предубеждение» Остин. Кажется, твоя мама попросила что-то «менее драматичное» после «Доктора Живаго». — Я так и не сказал ей, что книги для нее выбираешь ты. У меня совершенно нет вкуса. — Это не так, — мягко поправил его Демьян. Но Паша ему не поверил. Может, он и разбирался в книгах, но не умел читать людей. Иногда, от нечего делать, они наблюдали за посетителями, стараясь угадать, за какой книгой — эмоцией — они пожаловали. Павел ни разу не угадывал, а Демьян — постоянно. — Дела у бабушки, кажется, совсем плохи, — сказал Демьян. Он всегда так делал, бросал предыдущую тему, начинал новую, без предупреждения, вилял в потоке идей. Паша оставил в покое лестницу. — Мама не рассказывает самое худшее, словно я не могу себе представить, — скривился Демьян, — ненавижу, когда они начинают шептаться в углу. Я стащил бабушкину медицинскую карту еще бог знает когда, некроз тканей это, знаешь, действительно жутко… Но мне не семь лет. Они, что, думают, я наивный мальчик? Интеллигент, потому что читаю? — Демьян, они так не думают. — Именно так и думают. Павел моргнул, решив промолчать. — Мне кажется, мама хочет вернуться в Москву, — встав рядом, Демьян осторожно опустил голову на Пашино плечо. — Мама не может бросить бабушку, а папа… Он всегда мечтал вернуться. У него там работа, на которой его до сих пор ждут, представляешь? Тут он злой на всех, недовольный… Паша сверлил взглядом сваленные в углу книги. — А твои братья не против? — Им все равно, — он вздохнул. — Я не хочу ехать. Демьян заламывал пальцы, резко, будто пытался вырвать из себя что-то. Потухшим взглядом он посмотрел на Павла, тот не ответил. Он ощущал себя, как пациент, которому неожиданно сообщили о неоперабельной раковой опухоли. Так безнадежно… — Не тебе решать, — прочистил горло Паша. — Они думают, что у меня нет причин оставаться. — Их и нет. Демьян натянуто поджал уголки губ: — Наверное, так и есть. — Посчитай выручку за день, пожалуйста. Демьян не сдвинулся с места. — Может, поговорим об этом? — благоговейно прошептал он. — Не о чем разговаривать, Демьян. Если тебе придется уехать, ты уедешь. Такое случается в жизни постоянно. — Я еще здесь. «Нет. Тебя здесь и не было никогда». — Но ты уедешь. — Они еще не сказали мне, они еще не решили, стоит ли… Я просто хотел, чтобы ты знал, и… Может, мы… — Может — что? Демьян медленно опустил ресницы. — Не иди за мной, — попросил Паша, стремясь спрятаться в подсобке. Демьян, конечно же, пошел. Они остановились на лестнице, сохранив дистанцию. Демьян переступил с ноги на ногу. Паша держал руки в карманах. Казалось, они оба не знали, как общество предписывало им реагировать на разлуку. Паша мог бы упростить Демьяну задачу, похлопав его по спине по-дружески. Но, вероятно, он был слишком эгоистично влюбленным, чтобы защищать Демьяна от его чувства вины. — Вернись, вдруг покупатели придут, — попросил Павел. Почему он все усложнял? — Мы можем переписываться, когда я уеду, — не сдавался Демьян. — Потом, когда появится телефон… Мама не сможет без него, и без разговоров с тетей Ниной… Я буду тебе звонить… — И что? Цитировать Ремарка мне в трубку? Демьян выпятил подбородок. Он делал так, когда его задевали люди, не понимающие, что он находил в книгах, почему с таким трепетом бродил по библиотекам и стирал любопытными пальцами пыль с шедевров. Паша поклялся никогда не стать одним из таких людей. — Извини, я не то имел в виду… — Я, наверное, сегодня закончу раньше. Едва он вышел, Паша ударил кулаком в стену. Любить Демьяна означало согласиться на вечный недостаток — его времени, его внимания, а теперь — и его самого.

Сейчас

Любовь — полна парадоксов; сама любовь — парадокс. Иногда Павел всерьез злился, что любовь описывали сотней разных метафор, но никогда — не так! В его случае любовь означала отдать сердце человеку, который одновременно сводил его с ума и возвращал мир в его душу. Совсем не весело. Он решил пойти в парк в шесть вечера, рискуя слечь с простудой, если Демьяна там не окажется. Однако за последние сутки Паша научился доверять своему чутью так же, как доверял ему Демьян, разбрасывая по городу открытки-записки. Чутье подсказывало ему, что Демьян выбрал бы для кульминации своей истории шесть вечера — конец рабочего дня в книжном. Он бы захотел встретиться в свете иллюминаций и светящихся табличек «С Новым годом!» и «1991 год приветствует вас!», но чтобы можно было скрыться в темноте. Люди шли мимо Павла плотным потоком, шумные, оживленные, словно праздник уже начался. На них были разноцветные пальто, шапки с помпонами и перчатки всех возможных оттенков, а в руках — сверкающие пакеты, яркие ленты и связки мандаринов. В воздухе пахло хвоей, карамелью. Смех детей перемешивался с поздравлениями. Павел заметил нужную лавку под старым фонарем. Он сел, положив руки на колени. В Новый год казалось, что счастье можно встретить, как встречаешь поезд: по расписанию. Павел вспомнил их последние минуты перед расставанием. Он хотел признаться, накануне вечером пытался найти правильные слова, но ни одна книга не оказалась достаточно точной. Когда Демьян уже стоял на пороге, Паша почти потянулся к нему за поцелуем. В последний миг он сделал вид, что всего лишь собирался поправить воротник его пальто. Он не поцеловал Демьяна тогда, не потому, что не хотел его удержать, а потому, что знал — не удержит. И тогда Паша заметил его. Демьян стоял у края дорожки, опираясь на изгиб старой яблони, и казался настолько прекрасным, что у Паши на мгновение перехватило дыхание. Черное пальто подчеркивало его тонкую, почти эфемерную фигуру. Ветер играл с волосами, мягкими и чуть растрепанными. Свет гирлянд ложился на его лицо неровными бликами, делая его похожим на персонажа из старинного портрета, и каждая деталь — от его высоких скул до сжатых губ — выглядела слишком совершенной, чтобы быть реальной. «Как я жил без него все это время?» — подумал Паша, его грудь наполнялась смесью радости и боли. Демьян повернулся, увидев его. На его лице появилась широкая, искренняя улыбка. Паша сам не понял, как оказался рядом, снег хрустел под его ботинками, холодный воздух обжигал щеки. Он взял ладони Демьяна в черных перчатках в свои холодные, шершавые руки. — Ты разгадал послания, — усмехнулся тот. Голос Демьяна звучал мягко, с интонацией, которая заставляла Пашу чувствовать себя полностью разоблаченным. Паша взял его за щеки и судорожно поцеловал в лоб. Каждая клеточка его тела дрожала от блаженства. Демьян выглядел не менее безумным. Он вцепился в куртку Паши руками и посмотрел на него так, словно он был центром мира. — «Любовь убьешь, сердце разорвешь, голову разобьешь, а забыть не сможешь», — прошептал Демьян. — Куприн. — Ты, наконец, понял! Паша замер. Его шея покрылась мурашками. Ощущение, когда спустя долгие муки ожидания и безнадеги получаешь то, чего так сильно желал. Они почти касались носами. — Ты дрожишь, — сказал Демьян. — Тебя нужно согреть. Твоя мама еще делает тот отвратительный чай на травах? — Конечно! И я думаю, она была бы рада, если бы ты переночевал сегодня у нас. Кто-то прошел рядом, едва не задев Демьяна плечом. Молодая пара — женщина хихикнула, мужчина что-то сказал ей вполголоса, взглянув на двух застывших парней. — О, простите нам наше счастье! — Достоевский, — Павел рассмеялся тихо, нервно, присутствие Демьяна до сих пор ощущалось ударом по голове. Вдали кто-то громко напевал: «Пять минут, пять минут!» Паша протянул руку, коснулся пальцами линии его подбородка. Не выдержал, наклонился и поцеловал Демьяна. Паша, наконец-то, упал.