Белое свечение

Джейс – солнце. Он – Бетельгейзе в самом что ни на есть начале его зарождения, но уже так ярко сияющий. Пилтовер освещался не звездой в бескрайнем космосе. Днями и ночами Джейс проливал свет надежд на этот город, давал в руки каждого жителя спасительный трос. Он сиял, и Виктору это нравилось. Ему нравилось быть тем, кто в один вечер смог разжечь потухший в печи огонь, тем, кто подбрасывал в очаг уголь – пищу, рождавшую их общие творения. Все знают, что лишь планеты имеют свои собственные спутники – один, два – не важно. Однако Джейс Талис был звездой, единственной и неповторимой звездой, которая имела свой собственный мерцающий спутник. Холодный свет из глубин пещер сталкивался с тёплым и ослепляющим сиянием с самых вершин гор, и на этом самом стыке рождалось что-то особенное, что-то, что потрясало этот мир. Голубой луч врат на несколько мгновений разрезал небо. Виктор стоял, запрокинув голову назад. В его глазах отражался мир, медленно окутываемый пеленой сумерек, и охра радужек терялась, заслоняемая отражением. Хэкс-врата были поистине великим достижением для Пилтовера, невероятным прорывом в науке, важнейшим шагом на пути Джейса и Виктора. Луч рассеялся. Мягкий, но прохладный ветер обдувал лицо. «С днём прогресса!» Народ в зале ликовал. Слышался звон бокалов, искренний и не очень смех, сливавшийся с общим гулом голосов, даже блеск золота будто имел особое звучание здесь и сейчас. Здешняя музыка нравилась Виктору, и он всеми силами вслушивался. Это требовало времени и концентрации – нужно было отпустить мысли, освободить голову от пчелиного роя, потонуть в пространстве и времени, одновременно потерять осмысленность в глазах и твёрдо стоять на ногах (впрочем, со вторым ему отлично помогали перила балкона и костыль). Вот она, музыка. Шуршание голосов, далёкие огни Зауна где-то на горизонте и грустная скрипка. Она мягко разрезала пространство, огибала гостей, словно обволакивала их тела, и ничто не могло остановить её. Виктор слышал её, и душа грустила вместе с ней, будто была у них какая-то общая горечь жизни. – Я не помешаю? Фокус вернулся, взгляд стал осмысленным. Виктор почти выронил бокал из руки. Шампанское уже выдохлось и оставалось только отставить его на широкие перила, даже жалко. Юноша обернулся и невидимый свет ослепил его. Джейс подошёл ближе и остановился рядом – лицом навстречу тому же холодному ветерку, спиной к фальшивой роскоши. Виктор пожал плечами: – Если тебя не объявят сейчас же в розыск. Талис прыснул от смеха и неловко запустил пятерню в волосы. Причёска его от этого, правда, хуже не стала. Виктор дёрнул уголком губ, поддаваясь веселью напарника, и отвернулся, снова вглядываясь в даль. Было в этом что-то безнадёжное и меланхоличное, будто он что-то потерял или ждал чего, но всё не мог дождаться. – Почему ушёл оттуда? Он спрашивал, не поворачиваясь к Джейсу, но ему действительно было интересно. Талис сиял, это не было тайным знанием Виктора, все это знали и все хотели коснуться этого сияния, чтобы обогатиться самим. Разные мотивы – одинаковые цели и идентичные заискивающие взгляды. Они облепляли Талиса со всех сторон, тянулись к нему, обжигались жаром его потенциала и отступали, уступая место другим жаждущим. Наверное поэтому Виктор не искал славы. Он выплёскивал все свои мысли в мастерской, наслаждался успехом спустя долгие часы машинного труда, светился, разделяя эти моменты со своим напарником. Виктор светился, там, за дверями лаборатории, холодными и рассеянными лучами наполняя пространство. Это мерцание завораживало Джейса, привлекало гораздо больше ослепляющего золота, которым его стремились окружить. Он был тем единственным, кто тянулся к блеклому свечению Виктора, пока все остальные тянулись к нему самому. – Ну, ты знаешь... – слова шли тяжело. Снова эти неловкие жесты. Бетельгейз, такой величественный в чужих глазах, смущался перед маленькой звездой. Он неловко улыбался, потирая широкой ладонью шею. – Потанцуешь со мной? Взгляд снова обрёл какую-то осмысленность, брови поднялись вверх. Видимо, теперь была очередь Виктора чувствовать смущение и неловкость. Он дёрнул плечом, переступил с ноги на ногу, сильнее накреняясь к костылю. – Боюсь всё, что я могу тебе предложить, это покачаться из стороны в сторону, – и улыбнулся. Почему-то стало так радостно на душе, так хорошо, что он засиял. Искренне, обволакивая своим светом, не обжигая. Джейс смеялся, по-доброму так, звонко-звонко. Он тоже сиял. Не так пафосно-ярко, как видели его другие, не с жаром, доводившим до исступления, а мягко, тепло и трепетно согревая. – В таком случае, покачаемся из стороны в сторону вместе? – и подаёт смуглую руку. – Виктор? Виктор думает. Чуть хмурится, забывает, что шампанское выдохлось, и отпивает из бокала. Предсказуемо кривясь, он небрежно отставляет бокал обратно на широкие балконные перила. – Почему я, Джейс? «Почему я, если у твоих ног весь Пилтовер? Почему я, если ни один человек в этом зале не откажется от танца с тобой?» – Дело в том, – настал черёд Талиса прятать глаза, – все эти люди, – он коротко машет рукой себе за спину, – они ненавидят меня. То есть, – потирает этой же рукой переносицу, – они любят мои – то есть наши! – изобретения, мою славу, если позволишь... Только Джейс был способен извиняться за то, что наделён светом софитов, награждаем чужими восторженными аплодисментами и свистом. Виктор смотрел, не сводя с него глаз. – Никто из них на дух не переносит меня. Они чужие, – качает головой, кусает губу. – Поэтому я хотел бы станцевать хотя бы один танец с кем-то, кто мне действительно дорог. Он поднимает голову. Взгляды сцепляются. – С кем-то, чья компания доставляет мне удовольствие. Снова улыбается. Та же улыбка, с которой он пришёл к Виктору, смущённая, искренняя, искрящаяся надеждой. Джейс вновь подаёт ему руку. Виктор чувствует, что не может отказать. На ощупь чужое сияние такое же горячее. Стык. Бледная и костлявая, с длинными пальцами, рука Виктора смотрится странно в смуглой, грубоватой ладони Джейса. Его холодное мерцание вызывает покалывания на коже, как бывает при морозе. Джейс холода не чувствует. Он взрывается фейерверками, озаряет весь Пилтовер вместо последнего закатного луча, который уже проглотил горизонт. Ради этого света Виктор готов снова и снова подавать Джейсу руку, снова и снова давать ему своё согласие, снова и снова... – Как хочешь, чтобы это было? Я знаю движения для обоих партнёров! – бодро, не скрывая того, насколько он взволнован. – Матушка вынуждала меня посещать бальные танцы. Честно, я ненавидел это, – понижая голос до шёпота, будто его мама была где-то рядом и могла ужасно расстроиться, если услышит это. Виктора это веселило, и он фыркал со смеху. – Серьёзно, это отнимало так много времени! Но ходить приходилось! Эмоциональный, буйный, стихийный свет заполнял каждый уголок балкона. Сумерки ушли, небо синело, затем чернело, но темно Виктору не было. Он смотрел на Джейса, рискуя ослепнуть. Талис осёкся, замечая взгляд своего друга. – О, – свечение дрогнуло, – Прости, я... – Я бы не хотел виснуть на тебе, – Виктор чуть пожал плечами. Их руки всё ещё были сцеплены. – Если тебе в целом всё равно. И слова вдруг иссякли. Свет приглушился. Виктор снова услышал ту самую грустную скрипку. Началась мелкая возня: костыль норовил упасть и лишить юношу опоры, стоило ему только вытянуть одну руку в сторону, удерживая ладонь Джейса. Она большая, но совсем не тяжёлая. Талис достаточно внимателен до мелочей, чтобы не свалить весь свой вес на друга, даже если он решил занять ведущую позицию. Они стоят близко. Едва-едва качаются из стороны в сторону. Виктор пытается вести – придерживает Джейса за бок, непроизвольно сгибает и обратно выпрямляет руку в сторону, тут же рискуя потерять важную для него опору. Выходит всё неловко, со стороны вообще без слёз не взглянешь, но это будто не важно. Не для них. Луны на небе сегодня нет – месяц народится завтра. Звёзды постепенно окутывают собой небо, мигают с высоты, зовут. – Выглядишь жутко довольным. Виктор качается в сторону чуть сильнее и разворачивается вместе с Джейсом. Всего ничего, пол оборота, но сколько счастья от одной этой небольшой динамики. Восторг озаряет его глаза. Он смотрит вверх, слегка улыбается, показывая зубы с щёлкой спереди. «Здорово, да? Я хорошо двигаюсь?» – хочет спросить, но молчит. Костыль выпадает и летит на пол. Неприятный шум, потеря равновесия, липкие взгляды. Виктор думает, что падает следом, жмурится, но падения не случается. – У тебя отлично получается! Джейс будто не обращает внимания. Он ловит Виктора – мягко, без напора, хотя держит достаточно крепко, чтобы тот не упал – поддерживает его за худощавый бок, переворачивает их руки. – Чур этот танец веду я, – и слепит улыбкой. Ночи как не бывало. Виктор не заметил, что мелодия сменилась, что унылая скрипка утихла, превращаясь во что-то тягучее. Ажур из фортепианных нот, дрожащие звуки скрипки где-то в мажоре, нежный звон неизвестного ему инструмента. Ни один голос, ни один лживый шёпот в зале не достигал их. Только музыка рассеивалась вокруг, объединяясь с их белым свечением. В эту минуту, пока Виктор цеплялся за плечо и руку Джейса, пока Талис удерживал его, словно не видя никакой проблемы в чужой хромоте, больше не существовало холодного и тёплого света. Стык. Белое, яркое и несгораемое мерцание рассыпалось на полу балкона, мазало бликами по огромным стёклам окон, отторгало любопытные взгляды. – Ты всегда дополняешь подобные мероприятия, – уже спокойнее говорил Джейс, но эмоции всё ещё дребезжали в его голосе. Он осторожно развернул их тела так, что они снова стояли боком к перилам. Признаться честно, у Талиса лучше получался этот финт ушами, возможно потому, что его обучали подобным танцам, а возможно благодаря тому, что Виктор был намного легче своего партнёра. – Ты сегодня особенно оживлённый. – Разве не очевидно почему? – он поднял руку чуть выше, смещая её с бока на лопатки. – Это потому, что ты здесь, – и, боги, такого полного нежности взгляда вы не найдёте нигде в этой толпе, бесконечно обмывающей кости конкурентов и обсуждающей собственные доходы. – Ты – лучшая часть этого вечера. – Джейс... Кульминация, столкновение на уровне квантовой физики. В грудь будто ударили, воздух выбило и унесло вместе с ветром. Виктор опустил голову, почти утыкаясь макушкой в чужую грудь. Язвительность тоже улетучилась, ничего не осталось. Только свет, плотный, яркий. Взгляды из зала сквозь стекло не задерживаются на них и быстро исчезают. Бесконечная череда, волны грязи и тьмы, отторгаемые их внутренним свечением, уходят, остаются незамеченными. – Тебе бы... – он мнётся. Виктор, если опустить всю остроту языка и обыкновенную непроницательность, сомневается в себе. – Тебе бы хотелось, чтобы я чаще ходил с тобой на приёмы? Джейс, в отличие от Виктора, не сомневался в нём. Только не в своём партнёре. Талис опускает их вытянутые в сторону руки и останавливает медленные покачивания. Это заставляет Виктора поднять голову обратно. Охра сияет в его глазах. – Не-а, – Джейс хмыкает легко, даже не улавливает замешательство напротив, потому что знает, что собирается сказать дальше. – Ты ненавидишь подобные мероприятия, – кладёт вторую руку Виктора себе на плечо, – именно поэтому это так особенно, – двумя руками поддерживает его спину, – когда ты сам выбираешь пойти со мной. Они делят улыбку. Одна на двоих. Как ветер, как взгляды, как танец и музыка. Как свет, который они источают. – Не устал? Виктор качает головой. Не сложно устоять без костыля, когда тебя держат. – Мне понравилось танцевать с тобой. – Да, шататься из стороны в сторону оказывается круто! Оба смеются. Звонко, не сковывая себя рамками приличия. Люди, стоящие близ балконных дверей, неодобрительно зыркали. Джейс был прав. Ты интересен им, пока держишь марку, пока из твоего кармана пахнет перспективами и прибылью. Им плевать, каким цветом сияет твоя душа. Ровно так же Джейсу плевать, сколько лживых слухов рассыпется по Пилтоверу утром. Важно сейчас совсем другое. Важен Виктор – его смех, ритмичные покачивания, грустная скрипка, долгая звёздная ночь и белый свет, который никому не потушить.