Steel and glass

- Папа! Папа! Покатай! - На-на! Весело и задорно прыгали вокруг собственного отца пятилетняя Мэри, одетая в красный комбинезон и синюю майку, и трехлетняя Стелла, в огромной кофте, используемой вместо платья, и предпочитающая звуки словам. Пол присел на корточки, схватил обоих малышек - по одной на руку - поднял в воздух, делая несколько оборотов вокруг себя, и аккуратно скинул их на диван. Девочки замахали всеми конечностями, заливаясь смехом и начиная копошиться в подушках. Вечер. Маленькая и уютная гостиная их домика в Кентаере. Середина осени. Горели пара торшеров и, конечно, камин - куда без него в доме Маккартни - играло радио, пушистые ковры беспорядочно лежали на полу, да и в принципе во всех углах комнаты что-нибудь лежало: коробки, игрушки, техника или музыкальные инструменты, книги, собаки - что попадётся. Смотря какой угол. В кресле рядом с камином сидела Линда. Над ее плечом склонялась двенадцатилетняя Хизер: они внимательно изучали картинки журнала, обсуждая что-то свое. Мэри и Стелла уже успели начать играть в миниатюрных зверят, достанных откуда-то из глубин подушек дивана - видимо, спрятанных на черный день. Пол прошел в дальний, наиболее свободный угол, откуда открывался хороший вид на всю семейную картину. Он уселся на стул и взял в руки деревяшку - она должна была стать частью будущей табуретки. В последние годы он пристрастился к работе руками, и, в частности, вырезание чего-нибудь из дерева ему очень нравилось - смотреть, как слой за слоем слетают изящные завитки стружки, наслаждаться запахом и фактурой, а потом еще и получать что-то полезное. Правда, гвозди забивать было тоже приятно. Он пока не решил, что ему нравится больше. Но на протяжении нескольких вечеров просто вдалбливать гвозди было бы странно, а вот со своей будущей табуреткой он выглядел как настоящий трудяга. По радио заиграла хорошая песня, и Линда сделала погромче, продолжая что-то рассказывать Хизер. Пол улыбнулся про себя и схватился поудобнее за кусок дерева, делая первые, пробные и долгие движения ножом. Золотистого оттенка полоска сначала приподняла голову, затем привстала над ровной поверхностью, гордо выставляя грудь, потом старчески согнулась и слетела на пол. Резчик по дереву хмыкнул какой-то своей мысли и кинул быстрый взгляд на диван, откуда донесся детский писк. Всё хорошо, просто, видимо, во время игры лев съел зебру, и это надо было озвучить. Линда тоже подняла голову, чтобы посмотреть на девочек, и их взгляды пересеклись. Пол подмигнул ей и вернулся к работе. В паре метров от него заёрзал Джет - один из местных псов. Он спал, но, похоже, ему снилось что-то столь же грустное или прекрасное - смотря для кого - как убийство зебры, и он вздохнул, чуть шевеля лапами. Мысленно Пол согласился с этим вздохом - от того, как хорошо и тепло было в комнате, ему почему-то тоже захотелось спать. Он бы прилег вместе с Джетом. Даже на ковры бы прилег. Но ему все же стоит продолжить табуретку. И вдруг из радиоприемника раздается нарастающий перебор гитарных струн и не совсем внятный шепот. Но чуткое ухо Пола сразу напрягается, а его рука останавливается на середине новой стружки. Он где-то это слышал - что, собственно, совершенно не удивительно для радио - но это смущает. Он хмурится. "There you stand with your L.A. tan..." - слышится первая строчка, но Линда перекрывает вторую своим голосом: - О, это же песня Джона. С нового альбома. Не сингл поставили, странно, - комментирует она, и они с Хизер погружаются с головой в журнал. Больше они почему-то не говорят. Наверное, читают статью. Им не мешает музыка на фоне, которую Линда не сделала тише с прошлой хорошей песни. А Пола она определенно отвлекает. Голос Джона, по классике обработанный на монтажном столе, медленно тянет слова песни. И Пол просто не может это проигнорировать - он хмурит одну бровь, пустыми глазами уставившись на нож в своих руках, и сидит, облокотившись на собственные расставленные колени. Гитара перебирает струны, звучит приятная мелодия. Макка знает ее - недавно, где-то недели три назад, вышел новый альбом Леннона, и они его, конечно, слушали. Он не запомнил все песни, и не может сказать, про что будет эта, или напеть ее припев. Но что-то ему не нравится. Не дает сосредоточиться. Он уже готов открыть рот, чтобы попросить переключить, но вдруг звучат строки: You're mother left you when you were small But you're gonna wish you wasn't born at all И любые слова комом падают в горло. Сердце противно сжимается, и кровь приливает к голове. Наверное, из-за за жары, камин что-то перебарщивает - да, именно так. А голос из радиоприемника под бодрый ритм распевает название песни "Steеl and glass-s". "Wish you wasn't born at all" - липко повторяется в голове. На виски давит кровь. Пол сглатывает, пока в его мозгу не проносится ни одной мысли. У него такое ощущение, что его полоснули по сердцу - классический привет от его старого друга - и оно начинает безостановочно тянуть. В этих словах столько их, и он не может отделаться от этой мысли. "Какая разница, это все равно про Джона и про тысячи людей, которые могут почувствовать это так же остро." Он часто моргает, чтобы сбросить с себя туман и вернуться к работе. Он перехватывает в ладони нож, но понимает, что снова чувствует себя тогда. Ночь. Спальня. Сдавленные голоса - нет, не потому что есть страх кого-то разбудить. Потому что есть страх услышать самого себя. Узкая, скрипучая кровать. Гулко бьющиеся сердца. И темнота, в которой не будет видно ни одной эмоции на лице. А потом обязательно какое-то прикосновение - хоть пожатие рук - вместо ответа на последнюю фразу. И сон. "Нет, это было давно. Мы выросли." Your phone don't ring, no one answers your call How does it feel to be off the wall? Поётся дальше, после припева. О, да. Это про вечное, нескончаемое одиночество автора. Пол отчетливо вспоминает случайно виденные картины жизни Джона середины шестидесятых: огромный пустой дом, где есть жена и ребенок, но как будто никто не живет, а хозяин может находиться только в холле и спальне, не вынося других мест, чувствуя себя в них неуютно - неуютно в собственном доме - а в остальных углах шатаясь как призрак. Макке было всегда нестерпимо жалко его в эти минуты. Ему часто, как ребенку, казалось, что стоит разжечь камин и открыть бутылку вина - и родная улыбка на лице напротив заиграет искренне, а главное, останется там. Но он понимал, что это не решалось так просто. Или его вечные грустные взгляды в пустоту. Зовущие кого-то. Эти глаза, которые через минуту могут начать источать искры, эти глаза, которые когда-то смотрели на стуны и смотрят до сих пор, но уже на другие. Эти глаза, в которые Пол смотрел столько раз... "How does it feel to be off the wall? Я бы хотел сказать, что мы знаем оба, - и как в фильме, в голове начинают играть картинки бесконечных месяцев гастролей и светских вечеров, где они становились игрушками толпы. - Но ты знаешь лучше..." Well your mouthpiece squawks as he spreads your lies But you can't pull string if your hands are tied Этот эффект Макка испытывал на себе. Неоднократно. Когда Джон сначала говорит, потом думает - и часто говорит даже то, что на самом деле не думает, что не является правдой, а все равно говорит. И это так убийственно, когда человек, с которым ты связан так тесно, котому ты доверяешь так сильно, говорит такие вещи, что ты не просто теряешься, ты падаешь с планеты Земля, потому что как то, что было еще неделю назад, может исчезнуть. Это не правда, ты же знаешь. Это просто слова. Конечно. Но и за ними нужно следить. Well your teeth are clean but your mind is capped You leave your smell like an alley cat "Боже, Джон, как у тебя каждый раз это получается, - странно ухмыляется Пол. - Если сам про себя не скажешь хорошо, никто не скажет?" И Макка сидит, уставившись на ковер невидящими глазами, растянув губы в улыбке. А песня завывает оставшимся проигрышем, состоящим из забавных звуков, издаваемых Джоном, и все еще бодрого, веселенького ритма. А Полу так странно. Он сидит и понимает, что осознает каждую строчку до боли в сердце. У него такое ощущение, что песня выворачивает его мозг наизнанку и прицельно давит в места знания, ставшего абсолютно ненужным, неприменимым, инородным. Сколько лет они не общаются с тех пор? Года три или четыре. А он знает почти всю жизнь Джона Леннона до того момента, как они рассорились окончательно - он буквально знает откуда тот появился. Он помнит такие сумасшедшие детали, которые, в его настоящей жизни, не должен - сколько ложек сахара, омлет или яичница, черное или белое, какой воротник рубашки, какой пиджак, какие карандаши, сладкое или соленое, даже сверху или снизу. Как выглядел Мэндипс, художественный колледж, как идти к его дому, что стоит сказать Мими, чтобы она пустила внутрь, как рос Джулиан, как обычно проходила работа в студии - все эти картины, все эти воспоминания, вся эта полноценная жизнь им пережита, и он знает то, как Джон жил в этих местах и ситуациях, а где-то может жить до сих. И это обыденное знание для семьи, для близких друзей, но это поразительно глупо и странно знать такое про чужого человека. Они не общаются. Он не видел эту парочку - Джона и Йоко - достаточно давно. Они не встретятся снова, чтобы чему-то вместе обрадоваться, они навсегда теперь будут сами по себе. "Как так вышло, что я помню такие потерявшие любой смысл вещи? Казалось бы светлые воспоминания, которые теперь не приносят ничего кроме шершавой, тупой боли? Боли невозможности использовать их хоть как-то в свой жизни, их выцветшей радости, которая не вызывает больше улыбку, или боли того, что они обнажили всю свою неискренность, которая игнорировалась в моменте. Будто они разом потеряли смысл, хотя любые воспоминания, в сущности, в одинаковой мере смысленны и бессмысленны... Если я никогда не должен был использовать их всю мою жизнь, зачем я их помню? А если должен был, почему все вышло так..." Пол опустил деревяшку, положив на него нож, и сцепил руки. Он стал с силой разминать левой рукой правую ладонь. И вдруг в его голове всплыли строчки, написанные и спетые Джоном где-то в начале семидесятых. I don't expect you to understand After you've caused so much pain But then again, you're not to blame You're just a human, a victim of the insane Это какое-то показное снисхождение, надуманное прощение. Оно злило (и злит) своей несправедливостью с такой силой, с какой и хочется этому поверить: как множество раз за эту жизнь плюнуть и сказать: "Хорошо, давай мириться". И спустя годы и это осознание ситуации, они так сильно давят к земле. В этих противоречивых чувствах путаешься - то хочется мириться, то понимаешь, что это уже невозможно. You've caused so much pain... Да. Пол смотрит на свои руки и понимает: "Я тоже причинил боль, - и в голове забулькали картинки того, как он записывал альбом McCartney в сладостном ожидании разъяренного лица Леннона, когда он будет читать статью о том, что Маккартни уходит из Битлз. - Я не безвинен в данной ситуации. Трудно сказать, кто из нас больше неправ." И тут перед Полом возник вопрос, который преследовал его с разной частотой почти все время с тех пор, как он был задан впервые: How do you sleep? В ответ на который сердце сильно сжимается, почти замирает, но продолжает свое мерное отстукивание. Для Пола этот вопрос сродни пробы на твердость своего рассудка, своей жизни - как монетку прикусывают зубами на прочность. Он представил выделано холодный и мутный взгляд Джона, стоящего перед ним, выпятив грудь и скрестив руки. Почти как в июле пятьдесят седьмого... "Да, Джон, - с твердостью пятнадцатилетнего мальчишки чеканит Пол в этом воображаемом диалоге. - Я сплю отлично." Ты злишься на меня? - звучит новый вопрос, и тот же знакомый взгляд, внимательно прищуренный. "Нет. Мне было тяжело. И мне жалко примерно весь первый год, после того, как все решилось - всех криков, слез и нервов. Тогда было действительно больно. Но сейчас я справился. С каждым разом чувства все глуше, с каждым годом я вспоминаю все реже... И я, черт возьми, рад тому, где я нахожусь. Вокруг меня другой дом, который ты не видел, другие люди, которых ты не видел, все поменялось, декорации моей жизни поменялись - и я поменялся вместе с ними, я уже другой. И я люблю всех людей, всех животных, малейшую пуговицу на своей рубашке, травинку в своем дворе, я обожаю свою семью, и дай бог тебе любить все, что тебя окружает, так же сильно. Но я уже не буду во всем этом участвовать как раньше: твое уже никогда не окажется моим, а мое никогда не станет твоим." Пол сидел и бегал глазами по хламу, лежащему перед ним: стружки, игрушки, какой-то музыкальный инструмент, молоток, задние лапы Джета. Все это было "новым" - оно появилось после. Он чувствовал, сколько слоев жизни легко сверху на те переживания, на этот разрыв. Но все ещё складывалось ощущение, что краска не успела высохнуть. Жаль... - вспыхивает в голове слово. "Что?" - Полу показалось, что это сказал в его голове Джон, но это не имело смысла, и не успел он повторить то, что его мозг выдал сам по себе... - Какой странный текст. И в начале довольно мрачный. Эта песня всегда была такой, Пол? - снова прокомментировала композицию Джона Линда, когда прозвучали последние аккорды. Макке показалось, что его выдернули из тяжелого сна. Песня только закончилась, а он пережил маленькую жизнь в своих рассуждениях - мысли перекатывались по нему и шастали в мозгу не предложениями, а острыми всплесками чувств и обрывками слов, поэтому он ненадолго потерял связь с реальностью. - Да. Что-то мне подсказывает, что он не успел переписать ее за те пару недель, что прошли с момента, когда мы слушали ее в первый раз, - пошутил он с пустым задумчивым лицом, не меняя позу. - Музыка бодрая, а все, кажется, о своих проблемах. У него с годами это только явственнее. Мне кажется, он перебарщивает - все у него хорошо, все у него есть, все его любят. А его послушаешь, то он никому не нужен, и обязательно ему необходим человек, который его пожалеет, - Линда внезапно решила дать развернутый комментарий, который, похоже, строился на воспоминании от всего недавно вышедшего альбома. Хизер посмотрела на нее с некоторые недоумением, явно не понимая основную мысль. - Нет, это другое, - возразил Пол. - Обычно человека не любит весь мир, обычно человек не пробует большую часть удовольствий мира, обычно человек очень ограничен в том, что он знает, что у него было - он может надеяться. А Джон попробовал почти все и знает точно, что не найдётся тот, кто будет любить его так, как он хочет, что он одинок, что за поворотом не стоит "тот самый" человек, волшебное спасение. - Уж не по своему ли опыту ты так говоришь? - как-то лукаво посмотрела не него Линда. - Нет, у меня есть ты, и я счастлив, - Пол наконец поднял голову, заглянул ей в глаза и улыбнулся. - А Джон сейчас скучает по Йоко... - он задумчиво опустил взгляд. У Леннона шел его "потерянный уикэнд", и он действительно много песен написал для нового альбома о той ссоре с Йоко, из-за которой и начался "уикэнд". И вот он снова понимает Джона как самого себя. Пол вздохнул и на секунду закрыл глаза. "Мне бы хотелось, чтобы это инородное знание, все воспоминания были исторгнуты из меня, чтобы они меня больше не ели. Но для этого нужно время. И будет правильно, если всё пройдет само все стадии угасания, чем будет насильственно вырвано... тогда оно заживет точно. Оно почти зажило. Лишь фантомные боли, бегают за мной. Все хорошо." Он открыл глаза. - Кто тут у нас проснулся? - Пол нежно улыбнулся поднявшему сонную морду Джету, с непониманием поглядывающему на диван, на котором снова запищали дети. - Сейчас мы будем тебя добуживать. Макка подошел к псу, сел на коленки рядом, и стал с нежной хаотичностью гладить его теплой спине, животу и голове, изредка пощипывая его, заставляя Джета мотать головой в стороны внезапных домогательств. Хизер засмеялась и бросилась к нему помогать будить пса, принимаясь обнимать того за шею. Мэри, увидев эту картину, кинулась к ним и, подбежав к Джету, упала на него, обхватывая его спину, как подушку. Все засмеялись этой милой картине. Пол поднял малышку на руки и сказал: - А хотите перекусить? У нас мороженое должно было остаться. Да, моя девочка? - он пощекотал щечку Мэри. - Мама! - тут же воскликнула Хизер, прося разрешения. - Немного можно, - кивнула Линда. И все дети и собаки под предводительством Пола замаршировали на кухню в предвкушении разнузданного пиршества сладкого. Да. Сейчас все хорошо.