***
7 декабря 2024 г., 13:41
Здравствуй, любовь моя, моя радость, смысл бытия моего.
Сто сорок восьмой день я вдали от тебя, так много дней без касания к твоей бархатной коже, без поцелуев нежных напористых губ, без вечерних разговоров на кухне и твоего волшебного голоса, мягким шёлком окутывающего мой слух.
Для начала по традиции отчитываюсь: у меня всё хорошо, и хоть частота вылетов последнее время увеличилась в связи с тем, что новоприбывшее подкрепление больше напоминает ещё неоперившихся птенцов, чем готовых к настоящим полётам орлов, да и погода не всегда благосклонна к нам, но я понимаю, что мы находимся в намного лучших условиях, чем многие. У нас есть тёплые казармы, куда мы можем вернуться после нескольких часов в воздухе, сытная еда, а порой и танцы под Веру Линн или Гарри Джеймса. Но всегда, сокровище моё, всегда, когда начинается тягучая медленная мелодия, я вспоминаю тот вечер в баре «Белая лошадь», когда все наши друзья разбились по парам и покачивались на пятачке в окружении наспех задвинутых по периметру столов, и только мы оставались сидеть на местах, желая лишь только оказаться в объятиях друг друга и, к сожалению, не имея этой возможности. Помнишь, Пэтти Торнбери всё же вытянула меня на импровизированный танцпол, и как же у тебя тогда ходили желваки от необоснованной ревности, счастье моё. Совершенно необоснованной. Потому что всё, что мне дорого, что ценно с того воспоминания, так это то, как позже мы вдвоём танцевали в абсолютной тишине моей гостиной, как ты постоянно цеплялся ногой за край паласа и как будто бы невзначай наваливался на меня сильнее. Знай, я замечал и ценил каждую такую мелочь. Нет, такое нельзя называть мелочью, это же вся моя жизнь! Иметь возможность касаться тебя, чувствовать своей кожей твоё горячее дыхание, обнимать тебя. Обнимать свой мир, любовь моя.
Здесь, вдали от по-настоящему родных людей, но вблизи невероятной трагедии и жестокости человеческой сущности так отчётливо начинаешь ценить каждое мгновение настоящей мирной жизни. Сейчас всё, о чём я могу мечтать, это оказаться рядом с тобой, просыпаться, чувствуя тепло твоего тела, возвращаться домой каждый вечер, зная, что там будешь ты. Это всё, что мне нужно для самого настоящего счастья. И я сделаю всё от меня возможное, чтобы это стало нашей реальностью. Поэтому я тебя в который уже не сосчитать раз прошу, жизнь моя, надежда, не рвись на фронт. Ради нас, ради нашего будущего останься в Нью-Йорке. Я понимаю, что твоё журналистское эго будет толкать тебя в гущу событий, и я возможно поступаю крайне эгоистично, но молю тебя, оставайся в Америке. Оставайся дома, и так скоро, как только возможно, я вернусь к тебе.
Только мысли о возвращении к тебе порой сохраняют мой рассудок в здравии. Любовь моя, в мире столько несправедливой жестокости и в целом жизнь такая скоротечная и непредсказуемая, что, если прятаться и притворяться, совсем не останется времени на себя. Только теперь я это окончательно понял. Поэтому, солнце моё, как ты захочешь, так всё и будет. Я готов быть с тобой до конца. Потому что без тебя жизнь не жизнь, всё безвкусно и бессмысленно.
Вспомнился тот вечер после дня рождения Эстель, когда мы возвращались к тебе по тёмным пустынным улицам. Было прохладно, асфальт даже во мраке ночи блестел от недавно прошедшего дождя, и воздух был необычайно свеж. А я был так пьян и смел, что впервые сам, вот так на улице, хоть и пустой, решился взять тебя за руку. Ты тогда, помню, выдернул её и так ошарашенно выпучил глаза, будто я на глазах у всех старушку под колёса трамвая толкнул. Мне было бесстрашно и смешно, и я снова обхватил твои дрожащие пальцы своими, и чувствовал себя в тот момент героем способным противостоять хоть всему миру. Но тут прямо перед нами на тротуар из бара вдруг вывалила толпа каких-то мужиков, и я рефлекторно, совсем не задумываясь, отдёрнул руку от тебя. Мы никогда об этом не говорили, но поверь, я знаю, как сильно это задело тебя. Милый мой, никогда, никогда я больше не отдёрну руку от тебя, не постыжусь своих чувств, не побоюсь признать принадлежность всей душой своей и телом самому замечательному человеку на этой грешной планете.
На завтра запланирована очередная бомбардировка по фашистскому железнодорожному узлу. Мысль о тебе всегда помогает мне вернуться целым и невредимым. Верю, что так будет и впредь. Но знай, радость моя, если ты решишь, что это не для тебя, или же встретишь человека более близкого тебе (хоть эта мысль и невыносима мне), знай, никогда, слышишь, никогда я тебя не осужу и не упрекну. Ты навсегда останешься самым светлым, самым любимым, самым желанным человеком для меня.
Скоро начнётся собрание, поэтому вынужден заканчивать письмо. Прости, что получилось, наверное, как всегда сумбурно и не так складно, как в твоих письмах, но это же не я из нас двоих мастер пера. Как бы ни было, главное, что все мои мысли бесконечно о тебе.
С преданностью и всеобъемлющей любовью, твой А.
Где-то на востоке Англии
19 февраля 1943 г.
