Никакого Олега здесь нет

Серёжа не понимает. Серёжа не понимает теперь очень многого, Серёжа путается во времени суток, днях недели, собственных мыслях, рыжих волосах. В количестве пальцев, буквах в старых книгах, покрывающихся пылью на полках некогда модной «польской» стенки. В положении тел в пространстве, в пространстве между телами. В зеркалах, покрытых мутным налетом, отражении собственных глаз в стекле старого серванта.  Серёжа знает, что единственное, в чем – в ком – он может быть уверен: всегда рядом, всегда ободряюще сожмет пальцы на плече, вопьется острыми когтями, прорывая мягкую ткань тонкой футболки, вспарывая кожу, забираясь пальцами в переплетения мышц, вытягивая струны нервов. Всегда за спиной, подхватит, если Серёжа упадет, прижмет к себе, сдавит горло, перекрывая воздух, сжимая трахею, выбивая хрипы из легких. Всегда поймет, если у Серёжи плохой день, молча сядет рядом, взъерошит волосы, оскалится опасно, прошипит зло на ухо: - Прекращай истерить. Все дни, которые Серёжа помнит после телецентра – плохие. Серёжа знает, что Олег вывез его из города внаглую, на заднем сидении угнанной весты. Серёжа смотрел на проплывающие за окном «спальники» Питера и прислушивался к тишине в голове. Тишина слушала его. Этот новый Олег, настоящий Олег – исправляется Серёжа – похож и не похож на себя того, которого Серёжа помнит смутно, словно это было во сне, было не с ним. Этот Олег теперь выбрит до скрипа кожи – Серёжа уверен, что услышал бы его, если бы посмел коснуться, этот Олег говорит мало и четко по делу, будто отдает приказы, будто тут есть кто-то, кто мог бы их исполнять, этот Олег залепляет ухо большим квадратом «космоса», через который то и дело просачивается кровь, и Серёжа боится спросить, что случилось. У Серёжи в голове звенят выстрелы, Серёжа не видел, не помнит, не знает, кто стрелял в Олега, но очевидно этот кто-то смог подобраться к Олегу так, что тот не заметил. Звук выстрелов отбивает пульс в левом плече.  Они селятся в типовой панельке в каком-то ПГТ в Ленинградской области, название которого Серёжа даже не пытается запомнить. Квартирка вся по площади как Серёжина ванная в башне, но гордо зовется трехкомнатной. Значит, у Серёжи будет свое пространство. Он не может понять, рад ли он этому. Он думает, что для опасных террористов они не так далеко свалили от эпицентра событий, но Олег лишь хмыкает на это замечание и внезапно спрашивает: - Ты мне веришь? Серёжа кивает уверенно, ему больше некому верить, их тут всего двое, так что вариантов больше нет.  Серёжа привыкает к маленькой кухне два-на-два, он все равно заходит туда только за водой, к ванной с отваливающей со стен плиткой, к коробке сортира, похожей на гроб, к тонким стенам, сквозь которые можно слышать жизнь соседей, кажется, через три подъезда. Серёжа не может привыкнуть к новому – настоящему – Олегу.  Серёжа вздрагивает, когда пробирается ночью на цыпочках в кухню попить, и видит темный недвижимый силуэт у окна. Олег молчит, следит за Серёжей, как хищник из засады, и Серёжа пытается услышать звук его дыхания. Падают капли из подтекающего крана, у кого-то шумит телевизор, кто-то в приступе бессонницы шаркает тапками по полу по периметру кухни, и Серёжа понимает, что не чувствует присутствия. Будто он в кухне один.  Он шарахается в сторону, бьется локтем о холодильник и едва ли не бегом возвращается в свою комнатку, закрывает дверь. Рушится на кровать, накрывается одеялом с головой и тяжело сорвано дышит.  Скрипят петли, и это все посторонние звуки, и Серёжу накрывает иррациональный страх, что если откинуть одеяло и осмотреться – то рядом никого не будет. Однако, матрас проминается под тяжестью тела, на голову опускается рука, гладит аккуратно, и Серёжа слышит: - Серый, чего ты?  Олег говорит тихо, словно боясь спугнуть, пальцы его движутся почти невесомо, сквозь одеяло это ощущается больше обещанием прикосновения, нежели чем-то осязаемым, и Серёжа сдается, выныривает из своего логова. Олег сидит на краю кровати, в одной руке у него граненый стакан с водой с отколотым краем, второй он продолжает легко поглаживать встрепанные волосы, смотрит настороженно, словно приручает дикого зверя. Словно это Серёжа здесь зверь. Серёжа благодарно кивает, жадно выпивает предложенную воду и возвращает стакан. Отворачивается к стене. Олег сидит еще какое-то время, осторожно гладит его по волосам. Серёжа не слышит, как он уходит. Серёжа сравнивает, не может не сравнивать нового Олега с тем, с которым жил больше года, пока не загремел в психушку.  У его Олега была ровная стрижка, которую он ежедневно укладывал перед зеркалом – этот как попало стрижется у зеркала кухонными ножницами, когда волосы начинают лезть в глаза.  Его Олега невозможно было не заметить, он притягивал к себе взгляд, сшибал с ног уверенностью – этот может настолько долго оставаться неподвижным, что Серёжа забывает о его присутствии в комнате.  Его Олег не реагировал ни на что вне зоны своего внимания – этот иногда застывает посреди какого-то действия, услышав нехарактерный шорох, чуть наклоняет вбок голову, встряхивается и отмирает.  Его Олег разговаривал красиво, уверенно, со вкусом выбирая слова и играя интонациями – этот коротко командует и иногда, чаще ночью, спрашивает срывающимся шепотом: - Родной, ты в порядке? Сережа вспоминает, что Олег всегда был рядом, когда был ему так нужен: на презентациях со словами поддержки, после – спрятать его от толпы, на вынужденных выходах в свет – отвлечь от всей грязи мира, в офисе – просто молчаливой тенью, ощущением присутствия поддерживая желание жить. Этот часто пропадает куда-то на день-два, возвращается пахнущий порохом и кровью, отмывается от грязи, ничего не рассказав, и закрывается у себя. Серёжа не слышит в ночной тишине квартиры ни шороха, ни скрипа кровати, ни размеренного сонного дыхания, как бы не старался. Серёжа думает, что пора перестать называть нового – настоящего Олега - этот. Серёжа просыпается от скрипа двери, слышит уверенные ровные шаги, открывает глаза и видит Олега. С ровной уложенной стрижкой, выверенной небрежной небритостью, неизменным кулоном на груди. Серёжа тянется к нему руками, всем телом, всем своим существом, и Олег наклоняется к нему, впутывает пальцы в волосы, тянет за пряди, заставляя запрокинуть голову, впивается жесткими губами в рот, кусает с какой-то злостью.  Серёжа скучал по этому ощущению сильных рук на теле, Олег никогда не был нежен, Олег всегда знал, что нужно Серёже лучше его самого, Олег никогда не спрашивал. Не спрашивает и сейчас: вытряхивает из одеяла, из пижамных штанов, заламывает руки за спину, грубо утыкает лицом в подушку, заталкивает пальцы в рот: - Давай, постарайся, ты же не хочешь, чтобы было больно. Серёжа не хочет, Серёжа старательно облизывает пальцы, Серёжу трясет от того, как ему это нужно, что угодно, как захочешь, я так скучал по тебе. Серёжа воет в подушку и, кажется, плачет, когда пальцы жестко протискиваются внутрь, у него даже не стоит, но это Олег, его Олег, и Серёжа готов потерпеть, лишь бы почувствовать его снова. Серёжа просыпается от ласкового поглаживания по голове, распахивает глаза резко и видит Олега. С взлохмаченными со сна волосами, с гладко выбритым подбородком, в застиранной футболке. Серёжа отшатывается к стене, чувствует, как засыхают на щеках слезы, как исчезает аккуратное прикосновение к волосам. Серёже хочется плакать и кричать, топать ногами, он не понимает, что происходит, не понимает, что произошло, не понимает, почему прекратилось. Олег бережно берет его в руку в свою, кончиками пальцев осторожно гладит запястье и ладонь, и смотрит так, будто Серёжа его ударил: - Серый… - голос звучит хрипло, Олег откашливается. – Серёж. Ты кричал. Поговори со мной, Серёж. Серёжа загнанно мотает головой, вырывает руку, заматывается в одеяло и отворачивается к стене. С настоящим (настоящим?) Олегом ему не хочется разговаривать. Серёжа сидит на повидавшем всякое дерьмо диване и старательно изучает покрытые пылью корешки большой советской энциклопедии. Серёжа встретил Олега утром на кухне, курящим в форточку. Молча наблюдал, стоя в дверях, как он затягивается, прикрывая сигарету ладонью, как сбивает пепел легким постукиванием кончика пальца, как сминает окурок в руке, чтобы не разгорелся, и отправляет его в банку, приспособленную под пепельницу. Олег смотрел на него неотрывно, будто даже не моргая, и молчал тоже.  Когда тишина стала Серёже невыносимой, он в два шага пересек крошечное помещение, чтобы прижаться к Олегу всем телом, зарыться пальцами в его неровно остриженные волосы, поцеловать его сразу глубоко и жестко, как ему нравилось, как, наверное, нравилось им обоим. И почувствовать, как Олег каменеет, аккуратно отводит Серёжины руки от своего лица, но не отталкивает: - Серый, все хорошо? Что ты делаешь? Тогда Серёжа молча развернулся и под сдавленное «ну твою же мать» сбежал к себе. Сережа пьет чай с ромашкой, заботливо для него приготовленный. Серёжа старательно игнорирует мужчину, сидящего напротив на полу по-турецки скрестив ноги и выжидающе глядящего на него. - Серёж. Нам надо поговорить. Серёже хочется по-детски зажать уши руками и зажмурить глаза. Он не хочет разговаривать, он не хочет никого видеть. Он хочет своего Олега. Серёжа сидит на повидавшем всякое дерьмо диване и понимает, что никакого Олега здесь нет.