4М (1)

      

Ссылка на материал: https://ficbook.net/readfic/11278230

      

Влюбиться за четыре месяца

      Направленность: Гет       Автор: Dead_Sam (https://ficbook.net/authors/2133400)       Соавторы: Honorina (https://ficbook.net/authors/53490)       Фэндом: Чудесная божья коровка (Леди Баг и Супер-Кот)       Пэйринг и персонажи: ОМП/Адриан Агрест, Габриэль Агрест/Маринетт ДюпэнЧэн, ОМП, Габриэль Агрест, Маринетт Дюпэн-Чэн, Адриан Агрест Рейтинг: R       Размер: 284 страницы       Количество частей: 32       Статус: завершён       Метки: Разница в возрасте, Счастливый финал, Aged up, Неозвученные чувства,       От врагов к возлюбленным, Разнополая дружба, Серая мораль, Чувство вины,       Тайны / Секреты, Прошлое, Признания в любви, Горе / Утрата, Доверие, Забота /       Поддержка, Влюбленность, Разговоры, Развитие отношений, ООС, ОМП, Драма,       Фэнтези, Психология, Философия, Hurt/Comfort, Элементы слэша, Боль,       Повествование в настоящем времени, Новые отношения, Здоровые отношения,       Страдания, Меланхолия, Мужская дружба, Романтическая дружба,       Привязанность, Противоречивые чувства, Обоснованный ООС, Элементы ангста, Элементы флаффа       Описание:       — Муза? Отнюдь, ты же знаешь, что это невозможно.       — И все же что-то есть, очень важное. Не говори, я угадаю. Это связано с этим конкурсом? Молодой талант расшевелил твой разум, вижу по глазам.       Хорошенькая она, да?       Посвящение:       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по фанфикам): https://vk.com/wall-201281946_197       Публикация на других ресурсах: Запрещено в любом виде       Примечания:       Все мои работы (включая соавторство с Honorina) по Ледибаг и Супер-Коту: https://ficbook.net/collections/22248917       Вторая часть (не Габринетт):       https://ficbook.net/readfic/11686760       

Оглавление

Оглавление2 Пролог4 Примечание к части7 Глава первая8 Примечание к части17 Глава вторая18 Примечание к части27 Глава третья28 Примечание к части34 Глава четвертая35 Примечание к части41 Глава пятая42 Примечание к части47 Глава шестая48 Примечание к части57 Глава седьмая58 Примечание к части66 Глава восьмая67 Примечание к части76 Глава девятая77 Примечание к части92 Глава десятая93 Примечание к части104 Глава одиннадцатая105 Примечание к части113 Глава двенадцатая114 Примечание к части121 Дополнительная глава, 18+. Анри/Габриэль122 Глава тринадцатая128 Примечание к части132 Глава четырнадцатая133 Примечание к части139 Глава пятнадцатая140 Примечание к части150 Глава шестнадцатая151 Примечание к части161 Глава семнадцатая163 Примечание к части178 Дополнительная глава, 18+. Маринетт/Габриэль179 Глава восемнадцатая185 Глава девятнадцатая195 Примечание к части203 Глава двадцатая204 Глава двадцать первая217 Глава двадцать вторая228 Примечание к части239 Глава двадцать третья240 Глава двадцать четвертая250 Глава двадцать пятая262 Глава двадцать шестая272 Глава двадцать седьмая283 Примечание к части294 Глава двадцать восьмая295 Примечание к части305 Сноски:306              Пролог              

***

      В работе Габриэль Агрест не любит три вещи: разговаривать, тратить время на посторонние задачи и проявлять чувства. В целом, он и в жизни придерживается тех же ориентиров, отсекая от себя тех, кто мешает ему на сто процентов использовать все свои ресурсы. Поэтому, когда его внезапно прерывают посреди решения важных задач по организации ближайшего показа, он мгновенно выходит из себя. Внешне он будто застывшая маска, но взгляд, которым он награждает Натали, так холоден, что замерзла бы и пустыня Сахара.       — Месье Агрест, прибыла девушка, выигравшая конкурс, — беспристрастно говорит Натали, будто бы не замечая его гнева, и Габриэлю приходится сделать глубокий вдох, прежде чем нехотя включиться в разговор.       — Потрудись объяснить, о каком конкурсе и какой девушке идет речь, не трать мое время впустую, — говорит он, и Натали позволяет себе чуть приподнять бровь, что, впрочем, нисколько не искажает ту идеальную маску, которую представляет её лицо.       — В рамках подготовки к Неделе моды проходил конкурс талантливых, но малоизвестных модельеров для поиска новых идей для нашего Модного дома, — спокойным тоном поясняет Натали, используя, на взгляд Габриэля, слишком много лишних слов. — Главным призом было ваше кураторство в течение четырех месяцев до начала Недели моды в Париже.       Габриэль не страдает провалами в памяти, но привычно удаляет все, что ему не особо нужно, предпочитая полагаться на помощников, так что, стоит только Натали договорить, как он сразу же вспоминает все детали и едва сдерживается, чтобы не поморщиться. Возиться с только начинающими дизайнерами, которые используют даже такие мизерные шансы, чтобы продвинуть свои, наверняка, малоценные работы, ему хочется в последнюю очередь. Он ненавидит тратить самый главный свой ресурс — время — на подобные дела.       — Мне нет до этого дела, ты можешь быть свободна, — потеряв всякий интерес, говорит Габриэль и опускает голову. — Выполняй свою работу, придумай для нее легенду и выстави вон.       — Боюсь, это невозможно, месье Агрест, — спокойно говорит Натали. — Ваше участие строго прописано в контракте.       — Откупись, — бросает он сквозь зубы, начиная раздражаться, а это он тоже не выносит, как и любые эмоции.       — Разве не пострадает ваша репутация, если пресса узнает, что условия такого широко освещаемого конкурса, ради которого большинство участвующих прибыли из других стран, не были соблюдены? — Натали говорит таким тоном, что он неохотно поднимает голову, постепенно понимая, что отстраниться от всего этого на этот раз у него не получится. — Все стадии вашего кураторства будут освещаться, и мир моды потребует объяснения, почему господин Агрест отказался выполнять обязательства.       Габриэль продолжает молчать еще некоторое время, задумчиво смотря на помощницу и зажатые в ее руках папки с документами с привычно безразличным видом, все же потрескавшимся под тяжестью необходимой, сложной мысли, и Натали рискует продолжить:       — Если все пройдет хорошо, это положительно сыграет на вашей репутации.       — Где девушка? — наконец решается Габриэль, окончательно выпрямляясь и складывая за спиной руки. Четыре месяца — уничижительно маленький срок для человека, который хочет подняться со своими идеями в мире моды, и кто бы это ни был, вряд ли у него получится хоть что-то, но, Натали права, все будут знать, что он сделал свою работу честно и правильно.       — В холле, месье. Я сказала ожидать вас там.       Габриэль в последний раз смотрит на интерактивный стол, на котором было открыто сразу десяток разных изображений и чатов, и выключает его, закрывая специальным механизмом. Еще до того, как створки стола закрываются, превращая его в самый обычный, Габриэль поднимается и выходит за дверь.       В холле он сразу же замечает одиноко сидящую девушку и окидывает ее быстрым профессиональным взглядом. Сидит она прямо, но на самом краешке кресла, будто боится занять хоть сколько-нибудь пространства. Одежда неброская, но стильная, явно не из магазина, потому что подходит девушке просто идеально. Но вся она — маленькая, худая, неуверенная в том, что имеет право на существование в этом роскошном месте, вызывает в нем неестественное противоречивое чувство. Она почти ребенок, не старше его сына — и с ней ему придется возиться?       Пока Габриэль идет к ней, у него появляется странное смутное ощущение, что он уже где-то ее видел, что она имеет значение, и ему это тоже очень не нравится — он слишком привык доверять своей интуиции, чтобы так просто от нее откреститься, поэтому только сцепляет за спиной пальцы и отворачивается сразу, как только начинает подходить ближе.       — В мой кабинет, — сухо говорит Габриэль вместо приветствия, когда девушка подскакивает ему навстречу, и показывает рукой на дверь.       Он доходит первым до самого порога и только там замирает, пропуская ее вперед. Девушка не смотрит на него и послушно проскальзывает внутрь, дергаясь, когда Габриэль закрывает за ними дверь. Она оборачивается на него и провожает скромным, осторожным взглядом до самого стола, за который Габриэль садится резко, почти падает, если бы не манеры и не привычка держать лицо и каждое движение. Прежде чем начать диалог, он убирает со стола оставленные эскизы и документы на договоры, принесенные Натали накануне этим утром, чтобы они не приковывали ненужное внимание. Щелкает полка стола, и Габриэль упирается в его поверхность локтями, наклоняясь вперед и сцепляя пальцы рук.       — Имя, возраст, место обучения, — бросает он коротко, бегло смотря в ее сторону, и девушка, запнувшись в ремешке сумки, поспешно вытаскивает оттуда какой-то лист, делает к нему шаг и протягивает ему. Габриэль принимает небрежно, но на этот раз без излишней резкости, и откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу и вчитываясь в анкету.       Он проходится по имени совсем быстро, даже не запоминая, смотрит на возраст и на напечатанный адрес университета, в котором сейчас учится его сын, но не позволяет себе даже нахмуриться, возвращаясь глазами к имени. Маринетт Дюпен-Чен.       — Двадцать три года — совсем юный возраст для девушки, которая может выиграть подобный конкурс без покровительства или денежного вмешательства, — говорит он прямо и смотрит точно на Маринетт, замечая, что как только его взгляд касается ее кожи, она опускает подбородок.       — Я очень долго готовилась, месье Агрест, — отвечает она, и ее голос внезапно, почти контрастно, ровный и серьезный. Габриэль снова приподнимается, упираясь в стол одной рукой и не отводя от нее взгляда. Маринетт встречается с ним глазами, неожиданно хмурится и поджимает губы, уверенная и вдруг хлесткая, больше не отворачивается. — И предпочитаю в работе честность. У моих родителей нет денег на взносы того рода, о котором вы намекнули.       — А мой сын? — снова напрямую спрашивает он, и Маринетт вздрагивает, сильнее выпрямляя спину и сжимая побледневшими пальцами лямку сумки.       — Прошу прощения, месье Агрест, но я уже ответила: я предпочитаю честную борьбу.       Габриэль отрывисто кивает, снова опуская взгляд на лист, и протягивает Маринетт через стол руку.       — Эскизы.       Девушка мгновенно выуживает скетчбук из сумки, даже не моргая, когда из нее следом вылетает расческа. Габриэль приподнимает одну бровь, принимая у нее из рук уже раскрытый в нужном месте альбом — при всей неуклюжести и нелепости она явно готовилась, либо была такой спорой от природы. Она молчит, не болтая даже, чтобы скрыть нервозность, и двигается так быстро, что и для него это чересчур.       Маринетт склоняется за расческой еще до того, как он успевает поднести к специальному свету скетчбук, и выпрямляется, поглядывая на него с непонятной смесью эмоций.       Работы у нее хорошие. Очень хорошие. Габриэль листает скетчбук, переходя к неконкурсным эскизам, и во многих, даже если они кажутся сырыми, находит интересные детали. У Маринетт есть свой стиль, она хорошо видит свет и не боится экспериментировать — пожалуй, даже больше, чем многие современные модельеры. В Маринетт есть что-то от Маккуина, приправленного элегантностью Лелонга, и это сочетание кажется очень дерзким и свежим. В нем вспыхивает заинтересованность и, немного, азарт — ему интересно, что будет, если достойно огранить этот алмаз, что станет, если показать ей еще несколько простых базовых навыков, что она придумает с ними с ее непривычным стилем. Его расчетливый мозг тут же просчитывает, как может окупиться их возможное сотрудничество, и выполнение условий конкурса больше не кажутся ему такой уж пустой тратой времени.       Он смотрит на Маринетт, откладывая скетчбук, и она опускает взгляд.       — Хорошо, — вместо оценки резюмирует Габриэль, но альбом ей не возвращает, что говорит само за себя. — Первый показ для Недели высокой моды через четыре месяца, через месяц жду не менее пятидесяти новых эскизов. Из них в коллекцию войдет всего два, максимум три, если постараетесь.       Он снова смотрит на открытый эскиз. Ему нравится, что Маринетт создает вещи, подпитываясь чужими идеями, но не выкрадывая. Он видит, какие показы она смотрела, пока работала, но знает, что там нет ни одной чужой детали. Пусть его не отпускает ощущение неправильности, в этот раз он списывает его на боязнь конкуренции — Маринетт, в самом деле, к его неприязни, была бы очень сильным конкурентном. Пожалуй, даже слишком, но тот факт, что она пришла к нему, что он ее куратор, играет ему на пользу. Он сможет воспитать из нее того, кто будет ему нужен, и взять от их работы лишь необходимое. Это ему и нужно. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава первая              

***

      — Дай сводку, — отрывисто говорит Габриэль и снова, уже не так тщательно, пробегает глазами по тексту договора, который дала ему на подпись Натали. Он полностью погружается в работу, отторгая все постороннее, и даже трель птицы за окном, настойчивая и громкая, кажется ему раздражающе неуместной. Но он смиряется, заставляя чувства сжаться до крошечной точки, потому что не может заставить птицу замолчать, как не может управлять природой всех вещей. Пока не может.       — Ткань драпировки заказали в Scabal, к концу недели «Бюро Бетак» представит проекты, кажется, они хотят задействовать архитекторов, им понравилась ваша идея с ландшафтным структурированием, — Натали замолкает, когда Габриэль приподнимает открытую ладонь, не поднимая головы.       — Хочу видеть проектировщиком Рема Колхаса, — безапелляционно заявляет Габриэль, мгновенно вспоминая показ Prada. — Можем увеличить бюджет.       — Я передам, месье, — кивает Натали и забирает у него подписанный договор. — Ваши помощники выбрали несколько мест для проведения показа, но на одном из них будет корректировка по времени, что непозволительно, а на другом проблемы с организатором. Мне разобраться?       — Я сам, — Габриэль не без раздражения поднимается на ноги, одним изящным движением складывая в одну стопку разложенные на столе листы, и, не, глядя, протягивая их Натали. — Разбери по датам и убери в сейф.       — Что-то еще? — спрашивает та, и Габриэль поднимает на нее взгляд, быстро осматривая. Она выглядит собранной, без какого-либо внешнего изъяна, сосредоточенная и быстрая в исполнении дел, и он просто машет рукой, позволяя ей уйти без дополнительных заданий на ближайшее время.       — Скажи водителю через час ждать у ворот, — бросает Габриэль перед тем, как Натали выходит, послушно кивнув ему в ответ.       Он провожает ее взглядом и, дождавшись, пока стихнут ее шаги, сам выходит в коридор. Не то чтобы ему нужно отчитываться, куда он идет в собственном доме, но для верности предпочитает перестраховаться — он положил слишком много сил на свою борьбу, чтобы позволить себе хоть один неверный шаг.       Габриэль переходит в крыло, закрытое от посещения, и неспешно поднимается наверх, держась почти с безразличным видом. Он использует эмоции, а не позволяет брать им над собой верх.       В теле Бражника он все равно чувствует больше. Желание добиться своего ярче, желание отомстить тем, кто сделал его таким, пульсирует в каждой клеточке. Но и их он собирает в кулак и давит, давит, как все человеческое, что в нем оставалось, чтобы находить чужие чувства и подключаться к ним. Ему все равно даже на свои, не то что на чужие, но он все же притворяется, раз за разом и очень упорно, чтобы добиться своего.       Бабочки вокруг действуют успокаивающе. Правильно. Одна из акум отделяется от общей группы, привычно опускаясь на его плечо, и он на мгновение прикрывает глаза, чувствуя прикосновение воздуха от взмахов ее крыльев. Она складывает их, устраиваясь поудобнее — игра начинается так скоро и привычно, что уже не въедается под кожу.       Отгородиться от эмоций проще, чем позволять им болезненно пульсировать внутри себя, переключаться со своего сознания на другие — облегчение затуманенному разуму и возможность спокойно и ровно вдохнуть, и он пользуется ей так часто, что забывает, что вообще способен на чувства. Так легче, намного легче, если просто помнить цель и идти к ней любыми способами.       — Нууру, — зовет Габриэль ровным голосом, и через мгновение он уже окончательно перестает быть собой — и это успокаивает даже больше, чем могло бы, не помни он изначально, почему приходит сюда раз за разом. Костюм тянет вниз, к самому земному ядру, гравитацией — к прохладной поверхности пола, но он стоит твердо, упираясь тростью и не позволяя себе даже согнуть спину.       Закрывает глаза еще Габриэль Агрест, а открывает их уже Бражник — фиолетовые глаза впиваются в окно, и бабочки в неровном всполохе срываются со своих мест.       Он прислушивается. Отовсюду тянутся тени эмоций, слабые и сильные, они наполняют все его сознание, каждый уголок, отпечатываясь внутри, как тысячи маленьких точек.       Бражник наблюдает за ними, пока не чувствует особенно подходящую эмоцию — злость, обездоленность, бессилие. Он понимает эти чувства и тянется к ним, зная, как это можно использовать.       — Лети, моя маленькая акума, и вселись в него, — Бражник сам выбирает бабочку и направляет ее вперед. Окошко автоматически открывается, стоит только бабочке подлететь ближе, но даже когда она исчезает из вида, он чувствует с ней связь, видит ее глазами, слышит ее ушами. Быть в голове бабочки приятнее, чем в своей собственной, это не позволяет ему сомневаться — и он отбрасывает сомнения.       — Бражник?.. — спрашивает неуверенно парень, которого касается бабочка, а в следующее мгновение их обоих окутывает фиолетовая дымка.       За эти годы он научился управлять чужими чувствами настолько искусно, что овладевает ими на первой же секунде прикосновения — и никаких лишних диалогов, никакой возможности освободиться. Бражник имеет абсолютную власть над любой эмоцией, которую выберет, он играет людьми, ведет ими, как марионетками, и любому движению его пальцев они повинуются безукоризненно. Неспособные больше ни любить, ни ненавидеть, освобожденные от любых эмоций, следуют за его голосом, послушные, безликие, закрытые в собственном разуме. До них не достучаться, их не позвать по имени, у них его нет, есть только власть и сила, которые он им дает. Бражник ведет тростью, и парень взлетает в воздух так резко, что под ногами у него разлетается пыль. Привлечь внимание Ледибаг и Кота Нуара — начало любой атаки.       Пальцы Бражника дергаются, когда парень опускается на крышу и едва с нее не соскальзывает — он удерживает его, хмурится, ведет плечами, поднимает обратно на ноги.       Ему в целом все равно на людей. И все равно на то, насколько удачным будет этот раз. Он делает это по привычке, отдает приказы без прежнего рвения, но все равно отдает, потому что не знает, что ему делать, если он откажется от своей цели. У него нет выхода — никогда не было.       Бражник управляет своей марионеткой, бездумно разрушая все на своем пути — ему не важно, что кто-то может пострадать. Все люди для него похожи на куклы, как бездумно шагающие по подиуму манекенщицы, но и он не кажется себе кукловодом. Он и сам такой же потерянный и пустой, не способный что-то ощутить и делающий самые настоящие злые вещи лишь потому, что больше не может остановиться.       Первой он замечает Ледибаг — она эффектно появляется справа, пытаясь задержать его, но Бражник почти лениво ведет тростью, отбрасывая ее в сторону. Она вспахивает своим телом асфальт, но почти тут же поднимается — настойчивая, настырная. Иногда Бражник ее не выносит, в другие дни — почти восхищается, зло и с осознанием превосходства. Они могут кувыркаться сколько угодно — у него есть все время мира.       Наблюдать за ней со стороны, как смотреть на что-то далекое, к чему очень давно стремился, чего желал, чего хотел больше всего в жизни, и теперь, когда этого желания нет, только привычка, Ледибаг кажется совсем пустой. Незнакомое лицо, безликие, темные черты, отталкивающие и не близкие. Она защищает свое право не позволять ему разрушать равновесие, но он уже и не хочет этого сделать.       Когда он смотрит на портрет жены, то видит в нем не больше смысла, чем в себе самом — даже, может, еще меньше. Нет ее вины в том, что она его оставила. Как и его — в том, что он больше не может за нее бороться.       Бражник ведет плечом, акума уклоняется от удара шестом Нуара, и скользит по гладкой поверхности крыши, падая вниз, на асфальт. Ледибаг атакует почти мгновенно, но они дерутся так давно, что Бражник знает каждое ее движение. Выпад, уклонение, еще два выпада, уйти в сторону от атаки Нуара — Ледибаг снова падает на тротуар, ударяясь лопатками, и акума наступает на нее ногой, вскидывая руку и не позволяя Нуару приблизиться, даже не глядя. И Ледибаг, и Кот Нуар обездвижены, он смотрит на них, на их талисманы, и понимает, что снова выиграл. Наклониться и снять серьги не составит никакого труда. Ледибаг смотрит почти испуганно, в ее глазах столько страха и неповиновения, что Бражник ощущает это через акуму — ему не трудно дышать от глубины ее чувств и эмоций, но вместо того, чтобы продолжить действовать, вместо того, чтобы снять талисманы, Бражник просто отворачивается от окна, приподнимая посох — акума убирает щиты и падает на колени, из парня вылетает бабочка, и последние мгновения Бражник может смотреть, как Ледибаг с удивлением поднимается на ноги.       Ему просто уже не за чем гнаться.       Он устало опирается на посох, впервые за все время не глядя на окно, и думает, что больше не способен этим заниматься. Это всего лишь привычка, у него нет выбора, так он себе говорит, но, правда в том, что выбор есть, просто он боится сделать шаг в другом направлении. Он обессилел. По привычной дороге идти легче, он и идет, но теперь у него нет сил даже на это.       Что ему это даст?       Он изменился так сильно, что даже если вернет ее, никогда не удержит. Он не сможет запереть ее, как своего сына — она не бабочка, чтобы посадить ее в клетку.       Габриэль снимает костюм, мучительно возвращаясь в реальность. Это похоже на пробуждение — снова и снова, только вот из пустоты он возвращается в свой личный кошмар. Ему кажется, он ничего не способен больше чувствовать, и, может быть, так лучше, по крайней мере, не пострадают другие люди, если бы ему было до них дело.       Он приподнимает руку, и на палец садится бабочка, балансируя дрожащими крыльями. Габриэль ей завидует и сам не может понять, откуда у него это чувство. Он думает, что может сделать платье из тысячи искусственных крыльев, почти раскрыть себя — и ждать, пока кто-нибудь догадается. Вот только пока что он не хочет терять все, делать этот последний шаг. Ему интересно, впервые за долгие годы интересно, что можно будет сделать для этого показа, и это позволяет не думать о том, от чего он отказывается, отворачивается, потому что даже если это не причиняет боль, это бесконечно важная часть его жизни.       Габриэль Агрест не привык отказываться от того, что мог получить, и тем не менее делал шаг назад, пока еще не отворачиваясь, чтобы побежать, но почти готовый.       Единственная прелесть в том, что им дорожили. Возможно, Нууру больше физически больно быть его квами, позволять ему делать все те вещи, что Бражник бесконтрольно делает почти постоянно, но у него нет сил разбираться в моральных дилеммах, а акумы хотя бы принимали природу его эмоций. Они были, пока был он, и это, пожалуй, был его последний якорь — болезненная привязанность.       Он делает шаг вперед, и бабочки перед ним разлетаются в нестройном ритме, позволяя выйти из комнаты.       Габриэль шагает по коридорам и постепенно переключается с себя-Бражника, пытающегося регулярно разрушить Париж, на себя-модельера, основателя Модного дома, у которого, в отличие от Бражника, есть будущее. По крайней мере, он забрался очень высоко, так высоко, что у него есть связи, есть сила и власть, даже если нет жизни. Габриэль защелкивает на замок свои чувства — они его толкают к этой пропасти, они его делают уязвимым, и он знает, что однажды не выберется, если позволит им быть.       На телефон приходит уведомление — он даже не смотрит, знает, что это подали машину. Что он делал все это время? Провал в памяти. У Габриэля не было этой части жизни. Он отказывается ее принимать.       Габриэль спускается в личный гараж, отрезая, отсекая все лишнее, перевоплощаясь без квами, снова становится собой, но не тем, каким он когдато был. Таким он больше быть и не хочет. Не сможет.       В машине ему даже не нужно давать указания, всё знают и без него, и он просто погружается в работу, решая одновременно миллион задач, забивая голову, чтобы не думать, что отступил за миг до победы, которая никогда не стала бы на самом деле его. Он не видит Париж, окруженный полуденным солнцем, не видит людей, красоты, и даже не старается увидеть — нет ничего, что было бы ему интересно.       Машина круто поворачивает, Габриэля чуть кидает в сторону, и он собирается уже открыть перегородку, чтобы возмутиться и, возможно, даже уволить водителя, но вдруг замечает выскользнувший из его портфеля уголок потрепанного скетчбука. Он касается его пальцами, собираясь сунуть обратно, но вместо этого почему-то обнаруживает, что достает его и раскрывает на первой попавшейся странице. Он успел про него забыть, как и про этот конкурс, но вот про идеи, которые внезапно рождают в нем эскизы, забыть так просто не удается.       Габриэль хмурится и достает карандаш, занося его над бумагой. Он видит несовершенства и знает, как сделать лучше, но как будто боится вторгнуться в чужую душу — он тут же раздраженно ведет плечом, не понимая, что за мысли приходят ему в голову, и начинает добавлять к эскизу детали. Все мысли вылетают из головы, и он просто рисует, небрежно и быстро, едва касаясь карандашом бумаги, пока машина не останавливается, почтительно гася мотор.       Он вздрагивает от наступившей тишины и поднимает голову, отводя скетчбук в сторону. Ему даже, пожалуй, нравится — и он теперь точно знает, каким хочет видеть свой показ, будто бы ему только и нужно было, что позволить своим мыслям бессмысленно витать, не будучи на что-либо направленными. Это давно забытое чувство, и Габриэль понимает, что оно означает, только когда уже выходит и шагает к Карусели Лувра — ему интересно.       — В чем дело? — спрашивает он с порога, когда к нему мгновенно подбегает один из сотрудников, и журналист, пришедший, чтобы сфотографировать подготовку к показу, мгновенно переключается на Габриэля, поднимая на него фотокамеру. Габриэль стойко игнорирует его внимание, в упор смотря на подобравшегося, нервничающего парня. — Где организатор?       — Месье Обиньон будет не раньше трех часов, месье Агрест, встреча с Изабель Маран затянулась, — выпаливает сотрудник и тянет ему руку, но Габриэль ее игнорирует, отворачиваясь, чтобы не видеть, как дергается парень, будто его бьет током. — Он просил передать искренние извинения! Меня зовут Жан Ривель, я старший менеджер месье Обиньона, и я могу ответить на любые ваши вопросы.       — Мне не нужны извинения, — спокойно говорит Габриэль и обходит галерею, которую выбрал для показа своего Модного дома. Ривель шагает за ним неотступно, будто Агрест может что-то украсть, и это, если подумать, даже забавляет его. — Я хочу использовать главный зал, вас проинформировали?       — Да, месье Агрест, возникли проблемы с вашим проектом, есть некоторые опасения по поводу использования пирамиды, культурное наследие, и…       Габриэль качает головой и поднимает руку, небрежным жестом приказывая ему замолчать. Он окидывает взглядом зал в последний раз и переводит его на Ривеля, упираясь в него так жестко, что тот сжимается, будто бы впервые работает с требовательными партнерами.       — Никто не говорит, что мы испортим культурное наследие, — холодно говорит Габриэль и поднимает голову, наблюдая, как свет клочками пробивается через стеклянную перевернутую пирамиду. Он поставит внутри красные проекторы и создаст просто потрясающие иллюзии. Бюджет его показа точно побьет Dior, особенно со спонсорами, которых им удалось привлечь. Он смотрит на менеджера и изменившимся тоном, как бы невзначай спрашивает: — Так, значит, у уважаемой мадемуазель Маран сложности?       Ривель сжимается, понимая, что сболтнул лишнего, но этого уже достаточно. Габриэль знает, что Моран собиралась зарезервировать Эйфелеву башню, как и то, что Рик Оуэнс ей это не позволит. Его раздражают эти бесконечные интриги, но они часть его профессии, так что если он хочет сделать все хорошо, он должен знать.       — Возможно, мы с вами могли бы снова пересмотреть…       — Чуть позже, — снова прерывает его Габриэль, зная, что чем больше он будет показывать характер сейчас, тем проще будет выбить хотя бы семьдесят процентов того, что он хочет сделать. Он перестает обращать внимание на Ривеля и направляется ко входу, заметив своего старого друга и бизнеспартнера по совместительству. Анри Левонт давно был частью этого бизнеса, начав намного раньше Габриэля еще с модельной карьеры. Оставив ее, он стал первоклассным визажистом и в свое время даже пробовал себя как модельер, но его отдельные коллекции, представленные не внутри модного дома Агрест, не привлекли большого внимания несмотря на ажиотаж, который Анри вызывает, куда бы не пошел и за что бы не взялся. Он красив и выглядит очень молодо, намного моложе Габриэля, хотя они одного возраста — весь он будто сияет изнутри, открытый и искренний. И, самое главное, он беспрецедентно добр ко всем и каждому, что для их бизнеса почти как лакмусовая бумажка.       — Ты приехал, — вместо приветствия говорит Габриэль, и Анри радостно улыбается, не бросившись ему на шею лишь потому, что им нужно держать лицо перед менеджерами самого различного толка. Их связывает очень старая и очень нежная дружба, которая не дает покоя очень многим журналистам, поэтому на публике они по возможности стараются вести себя друг с другом как можно спокойнее. Габриэль усмехается этой мысли: с Анри «спокойные отношения» это все еще не то, как ведут себя нормальные люди, а лишь что-то отдаленно на эту модель поведения похожее.       — Ты же знаешь, даже будь я на Марсе, я прилетел бы по первому твоему зову, — он указывает ладонью вперед и они медленно идут вперед по пустынной галерее. — Не могу поверить, что эти… нехорошие люди не берут твой проект со светом. А есть еще варианты?       — Сады Тюильри сняли нужное время, остальные уже заняты, — чуть хмурится Габриэль и отводит взгляд, снова рассматривая место, где собирается провести показ. — Можно, конечно, установить проекторы на крепления пирамиды, а не внутрь, но это уже будет не то. Возможно, придется очень уступить. А жаль, в последние дни мне пришли в голову несколько новых идей, я хотел бы их реализовать.       — Надо же, кажется, я слышу энтузиазм? Или его зачатки, — Анри удивленно приподнимает брови и останавливает его легким прикосновением руки к плечу. — Неужели что-то разбудило в тебе жизнь?       — О чем ты говоришь? — Габриэль хмурится, но это только вызывает у Анри улыбку.       — Брось, это ведь так заметно: ты будто паришь, — произносит он с заметным удовольствием, и Габриэль приподнимает брови, призывая его продолжить. — У тебя появилась муза, а я не знаю?       — Муза? — брови Габриэля взлетают еще выше, и он снимает очки, будто бы хочет убедиться, что точно видит Анри. — Отнюдь, ты же знаешь, что это невозможно.       — И уверен, что оно того стоит? Я знаю тебя половину жизни, больно наблюдать, как ты ухватился за прошлое, — Анри хмурится и прежде, чем Габриэль успевает его осадить, продолжает совсем другим тоном: — И все же что-то есть, очень важное. Не говори, я угадаю. Это связано с этим конкурсом? Молодой талант расшевелил твой разум, вижу по глазам. Хорошенькая она, да?       Габриэлю очень хочется громко вздохнуть и закатить глаза или хотя бы поджать губы, чтобы показать свое пренебрежение подобной теме диалога, но он может позволить себе только сжать пальцами оправу очков и чуть отвернуться, отвечая:       — Я не смотрю на внешние данные, Анри.       — А я и не про внешность говорил, — ехидно бросает тот, несильно пихая Габриэля в плечо и идя дальше, и Габриэль, не сдержавшись, поджимает губы и стукает его в ответ очками по руке. — Ауч. Смотри, ты уже и эмоции проявляешь, видимо, действительно хорошенькая.       — Не намерен больше это слушать, — Габриэль окончательно отворачивается и медленным шагом отходит чуть в сторону, замечая, что Анри, сдерживая смех, следует за ним.       — А кто тебе еще это скажет, если не я? Я ведь знаю тебя, как облупленного, — он пофыркивает, даже не пытаясь скрыть своего довольства, и снова трогает Габриэля за плечо, останавливая. — Всем нужно немного вдохновения, даже таким напыщенным вредным мордам как ты!       — Какая сильная любовь, — говорит Габриэль, не поворачиваясь к нему, чтобы тот не увидел, как дрожат уголки его губ в тщетной попытке сдержать улыбку. — Откуда ты знаешь, кто выиграл конкурс? Пока по условиям контракта личность не разглашалась. Может, это мужчина?       — Я и не знаю, — Анри равняется с ним, но не пытается заглянуть в лицо, тактично позволяя ему справиться с эмоциями. — Просто предположил. Да и будь это мужчина, что-то бы изменилось? Не припомню, чтобы ты был ханжой, только если дело не касалось меня.       — Это девушка, — идет на попятную Габриэль, склоняя вбок голову и смотря искоса на Анри, и тот широко улыбается в ответ на это его действие, так широко и радостно, что Габриэль поддерживает с ним этот диалог, что невольно ему на мгновение кажется, будто все не так плохо, как могло бы быть. — Ее работы, в самом деле, довольно… сносные.       — Боже, какая похвала! — удивляется искренне Анри, когда Габриэль окончательно останавливается у дальнего угла, и замирает тоже. — Не влюбись, Габриэль, столько эмоций от девушки у тебя я видел только один раз.       — Она совсем юна, Анри, и я говорил про ее работы, а не про нее саму, — отзывается спокойно и ровно Габриэль, и Анри смотрит на него внезапно снисходительно, чуть усмехнувшись, будто ни на минуту не поверил его словам.       — Фразы «Габриэль Агрест говорит про чьи-то работы с восхищением» и «завтра он ведет ее к алтарю» примерно равны по значению, — назидательным тоном говорит Анри, но тут же становится серьезным и в его взгляде мелькают деловой расчет. — Покажешь эскизы?       — Оставил в машине. И я их уже испортил своими дорисовками, так что первозданную новизну лучшие из них потеряли, — неохотно говорит Габриэль. — Там уже больше меня, чем ее.       В этот раз Анри смотрит на него с нескрываемым удивлением и больше не шутит. Впрочем, Габриэль не радуется этому заранее — знает, что это ненадолго.       — Надо же, настолько зацепило. Я готов вложиться побольше в твою новую коллекцию, такой Агрест сделает что-то удивительное.       — Очень рад, что мое глубокое эмоциональное состояние тебя заинтересовало, — Габриэль смотрит на него коротко и почти сразу отводит взгляд. — Если хочешь, чтобы показ состоялся, договорись с организатором.       — Только ради тебя, мой дорогой друг, — Анри шутливо ему кланяется, и Габриэль смеряет его очередным безэмоциональным взглядом. — Если Агрест вдохновлен, нужно сделать все, чтобы его работы увидел мир. И, я так понимаю, этот некий организатор смеет красть твое драгоценное время?       — Правильно понимаешь, — соглашается Габриэль, мимолетно смотря на время, и тихо вздыхает. — Надо было послать Натали.       — Позови ее на мой вечер, — предлагает внезапно Анри, и Габриэль хмурится. — Натали?       — Да нет же, свою музу, — усмехается тот, довольно улыбаясь. — Покажи мне ее, я хочу видеть ее лицо. И ей будет полезно побывать в нашем обществе, если она захочет пойти дальше. Уверен, твоей репутации будет только на руку, если ты не только выполнишь условия контракта, но и перевыполнишь.       Габриэль открывает рот, чтобы отказаться, но тут же закрывает, замирая. Анри знает, куда давить — по какой-то странной причине репутация до сих пор имела огромное значение для Габриэля. Она была его ребенком даже больше, чем Адриан, и пожертвовать ею он готов только в одном случае — и от того собирается отказаться, если хватит смелости.       — Нельзя взять ребенка и выкинуть его в наш мир, — говорит Габриэль, проявляя капельку допустимых эмоций, и поднимает взгляд к стеклянному потолку. — Она даже никогда не вращалась в этих кругах, от нее ничего не останется.       — Хочешь спрятать ее только для себя? Брось, не будь таким эгоистом, — Анри усмехается. — Сколько было твоему сыну, когда он начал работать моделью? Кажется, тринадцать? В шестнадцать он уже шел по твоим подиумам, работая по двадцать часов подряд. Не говори мне, что жалеешь детей.       Анри никогда не одобрял его методов воспитания, у него самого не было детей, но были племянники, и откровенная нелюбовь Габриэля к сыну будто бы задевала его самого лично. А Габриэль даже не мог сказать, что не любил Адриана, просто ничего не чувствовал — и уже очень давно.       — Не будем ругаться, — примирительно говорит Габриэль и, дождавшись, пока взгляд Анри станет более дружелюбным, спокойно продолжает: — Я приведу мадемуазель Дюпен-Чен, но, прошу тебя, не делай никаких намеков. У меня нет никаких намерений касательно нее, не хочу, чтобы она зря обнадежилась или, напротив, испугалась. Обвинение в харрасменте может разрушить мою репутацию навсегда.       — Конечно, Гейб, это только между нами, и то по старой дружбе, — произносит спокойно Анри. — Я же никогда не заставлял тебя во мне сомневаться. Иди по своим делам, я договорюсь с организатором и позвоню тебе. Все будет в лучшем виде.       — Спасибо, — искренне отвечает Габриэль и мимолетно касается его руки. Когда-то он думал, что у него не может быть друзей, не в этом бизнесе. Долго он не расставался с этой мыслью, даже когда они с Анри стали общаться ближе. Он верил, что хороший друг для него — это все равно что враг, но время шло и никто не всадил ему в спину нож, хотя вариантов было предостаточно. Габриэлю пришлось сделать усилие, чтобы поверить, что существуют порядочные люди и что можно поддерживать близкие отношения, даже если вас связывают огромные деньги. Это редкость, но ему повезло.       — Требую плату за услуги, — смеется Анри, когда Габриэль делает шаг назад, снова невозмутимый и чопорный. Он ожидает, что Анри попросит что-то в своем стиле, поцелуй или еще что похуже, но взгляд его достаточно серьезен, и Габриэль внезапно понимает, что Анри тоже хватается за этот свежий глоток воздуха, которым может стать для них эта девушка. — Пришлешь новые эскизы. Хочу посмотреть, не подвело ли тебя чутье.       — Приходи, когда будет время, покажу, — отвечает Габриэль, уже направляясь к сторону выхода, и Анри послушно следует за ним, совсем рядом, по правую руку. — Их нужно видеть вживую, ты сам это прекрасно знаешь, и я не отправляю информацию подобного рода электронными письмами. К тому же, Адриан будет рад тебя видеть.       — Это взаимно. Я приду, — соглашается тот, и они жмут друг другу руки, прежде чем окончательно разойтись.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава вторая              

***

      — Так и где твои сокровища? — спрашивает Анри чуть ли не в дверях, едва переступив порог гостиной. Габриэль с сыном синхронно поворачиваются к нему, чувствуя облегчение — он знает, что Адриан тоже не горит желанием с ним разговаривать и все это кажется бесконечно неловким. — Где ты прячешь их от меня?       — И тебе доброго вечера, Анри, мы так рады, что ты зашел, — с иронией говорит Габриэль, делая к нему шаг, но Анри отмахивается от него и проходит мимо к засиявшему улыбкой Адриану. Они целуются трижды в щеки, и Анри чуть встряхивает его за плечи, по-отечески нежно и крепко.       — Гейб сказал, ты в этом году участвуешь в показе, очень жаль, — Анри делает акцент на этих словах и косится на невозмутимого Габриэля, но Адриан скромно улыбается ему и чуть качает головой, показывая, что его выводы преждевременны.       — Я сам попросил, хотел поучаствовать в шоу, к которому приложит руку моя подруга, — улыбается Адриан так счастливо, что Габриэлю немедленно хочется приказать ему скрыть эмоции, чтобы никто не смог их использовать ему во вред.       — Ах, так вы знакомы? — радостно восклицает Анри и едва не хлопает в ладони. — Какая чудесная новость. Я еще больше хочу посмотреть ее работы, ну же, Габриэль, не томи меня!       — Успокой свои бушующие нервы и присаживайся, — Габриэль вяло показывает на стоящие рядом несколько кресел, и Анри мгновенно садится в одно из них, то, что посередине, потянув за собой и Адриана. — Сейчас принесу.       — Он и мне не показывал, хотя Маринетт… — что собирается сказать сын, Габриэль слушать не хочет, поэтому направляется к сейфу в соседней комнате. Он понимает, насколько это странно и попахивает паранойей, но ничего не может с собой поделать — все эскизы перед Неделей моды он хранит под замками, показывая только ограниченному количеству лиц. По этой же причине он не доверяет и цифровым копиям — и даже намного больше.       — А вот и моя награда за Карусель Лувра! — восклицает Анри, когда Габриэль выходит со скетчбуком к ним, и требовательно протягивает руку. — Ты, кстати, оценил мои усилия? Твое «премного благодарен, буду должен» меня не очень-то вдохновило. Я для тебя невозможное совершил!       — И я правда премного благодарен за это, — говорит Габриэль, пряча улыбку, и бросая быстрый взгляд на сына, который, оценив его маленькую шутку, тихо смеется. Анри смотрит на него изумленно и забирает скетчбук почти с благоговением. — Успех этого показа и твои деньги тоже, так что…       — Ой, тихо, все впечатление испортишь, — усмехается Анри и открывает скетчбук там, где Габриэль оставил закладки. — Двести лет не слышал, чтобы ты шутил… Матерь Божья, это правда очень хорошо! Вижу твою вездесущую руку, Габриэль, ты сделал конфетку, просто невероятно. Это как Маккуин наоборот, потрясающе.       — Тоже первое, на что я обратил внимание, — задумчиво говорит Габриэль. — Как если бы она захотела взять все самое уродливое, вывернуть наизнанку и показать красоту. Ты спрашивал, что меня вдохновило? Прошу.       — Надо же, это вдохновило бы даже самого бесталанного модельера, — продолжает восхищаться Анри, с поразительным восторгом перелистывая листы. — Вот этот особенно хорош, и ты тут даже почти ничего не добавлял.       — У мисс Дюпен-Чен есть вкус, и она смотрит на вещи не так, как обычно смотрят другие люди. В большинство ее эскизов, по сути, и не нужно ничего добавлять. Этот один из них, — произносит Габриэль ровно, всматриваясь в рисунок так внимательно, что начинает рябить в глазах, и потому отворачивается, прикрывая их.       — Адриан, я не ослышался? — смеется Анри, смотря на его сына, и Адриан тоже широко ему улыбается. — Ты хоть когда-нибудь слышал, чтобы этот жмот говорил что-нибудь подобное? Я — никогда.       — Тише вы, дядя, — произносит с привычным обращением Адриан, сдерживая смех. — Вряд ли отец одобрит вашу характеристику.       — А разве не сегодня должна прийти эта мисс? — снова спрашивает Анри, смотря уже на Габриэля и даже не давая ему ответить. — Месяц уже прошел с вашей первой встречи, как я помню.       — Я предположил, что ты захочешь с ней встретиться, когда увидишь эскизы, — кивает Габриэль и смотрит на часы над каминной полкой. — Так что пригласил ее перед ужином. Это часть моей благодарности за твои старания.       — Ты не сказал, — внезапно говорит Адриан и смотрит на него с плохо скрываемым изумлением. Габриэль вскидывает подбородок, переводя похолодевший взгляд на сына, но тот не отводит глаза.       — Предположил, что твоя подруга сама поделится с тобой радостной новостью, — чопорно говорит Габриэль, в некотором смысле ощущая неловкость и очень раздражаясь от своих же случайных эмоций.       Адриан внезапно издает смешок.       — Когда дело касается ее работы, Маринетт становится точной копией тебя, — Адриан закатывает глаза, но так по-доброму, что это не кажется издевательством. — Три твоих золотых правила плюс желание скрыть все до последнего. Все, что мне дозволено было узнать, так это то, что работа закончена.       — Значит, у вас будет возможность обсудить твою степень ознакомления с процессом ее дел, — почти со смешком произносит Габриэль, поднимаясь на ноги, потому что в холле появляется Натали. — Мне встретить ее, или это сделаешь ты?       — Сам уж схожу, спасибо, — холодно отзывается Адриан, изящно и быстро поднимаясь вслед за ним, и исчезает за поворотом так скоро, что Анри не успевает даже вставить слово.       — Ты к нему слишком безразличен, Габриэль, — говорит он внезапно с укором, и Габриэль смотрит на него с хорошо скрываемым раздражением, которое неожиданно начинает гореть прямо в легких. — Не думал, что ему от этого больно?       — Он уже взрослый, — говорит Габриэль настолько безэмоциональным голосом, будто вдруг включился автоответчик. В глубине души он знает, сколько боли ему причинил, но не способен сделать шаг к сыну после стольких лет безразличной отстраненности. Он закрывает свои чувства с еще большим усердием всякий раз, когда думает, как много он сам потерял, и уж тем более не хочет об этом думать сегодня. Он и так чувствует больше, чем готов. Этот месяц, наполненный работой и творчеством, кажется более насыщенным, чем последние десять лет его жизни, настолько, что он почти забывает о своей прежней цели.       — Не думай, что уже поздно, я вижу, как он на тебя смотрит, — Анри хмурит брови. — Пора бы и тебе повзрослеть.       — Это неуместный разговор, — Габриэль отворачивается, злясь на Анри за то, что он прав, и делает несколько вздохов. За дверью слышатся звонкие голоса и шаги, и он старательно возвращает свою обычную маску, которая едва не слетела под натиском бесцеремонного Анри.       — Ты…       — …и тебе он очень понравится, — перебивает его яркий голос Адриана, который пропускает вперед свою подругу. Анри тут же поднимается на ноги, и каким-то шестым чувством Габриэль понимает, что разговор шел именно о его партнере.       Габриэль встречается с Маринетт глазами почти мгновенно, и она поспешно отводит взгляд, когда Адриан подхватывает ее под руку и ведет к ним ближе.       — Маринетт, с моим отцом ты уже знакома, а это его друг и партнер, Анри Левонт, — представляет их Адриан с улыбкой, и Маринетт тоже скромно им улыбается, без стеснения, которое испытывает при Габриэле, смотря Анри в глаза.       — Очень приятно познакомиться с вами, месье, — лепечет она, и Анри, донельзя довольный, ловит ее руку и целует тыльную сторону ладони, чуть склонившись.       — А мне-то как приятно наконец увидеть вас, прекрасная муза, — без церемоний сразу произносит он, заставляя Маринетт краснеть от смущения. — Вы еще более восхитительны, чем я мог себе представлять.       — Дядя, прекрати, ты же ее смущаешь, — заговорщицким шепотом говорит Адриан, не сдерживая радости, и Анри машет в его сторону рукой.       — Брось, Адриан, такой девушке нельзя не делать комплименты.       Габриэль, о котором все благополучно забыли, замирает, глядя на то, как румянец распространяется по девичьим щекам, и думает, как бы незаметно намекнуть Анри, что он переходит черту. Для него это было настолько в порядке вещей, что Габриэль даже не чувствует удивления, и, тем не менее, он обещал не позволять себе вольностей и, тем более, оставить намеки при себе. А уже прозвучавшее слово «муза» рано или поздно всплывет закономерным вопросом.       — Ты прав, буду делать почаще, — соглашается Адриан, за что получает от Маринетт тычок в бок. В ответ Адриан смеется так свободно, как никогда прежде не позволял себе рядом с Габриэлем.       Тем временем взгляд Маринетт падает на оставленный на диване открытый скетчбук, и Габриэлю хочется немедленно его спрятать от ее заинтересованного взгляда, но он, конечно, остается на месте, вновь ловя ее взгляд, на этот раз прямой и честный, хоть и все еще смущенный.       — Ах, дорогая Маринетт, можно я буду вас так называть?.. Так вот, дорогая Маринетт, у вас удивительный талант, — Анри тоже замечает ее взгляд и осторожно тянет за руку к дивану. — Неограненный камень, который и не нужно вставлять в безвкусное железо. Правда, Габриэль?       — Я бы хотел обсудить с мисс Дюпен-Чен рабочие моменты наедине, — вместо ответа произносит Габриэль, смотря прямо на нее. — А потом она сможет присоединиться к вам за ужином.       — К нам? — переспрашивает Адриан, мгновенно потеряв всю радость. — А тебя не будет?       Габриэль замечает, что Маринетт поддерживающе опускает ладонь на его колено, и отводит взгляд, еще меньше желая находиться в этом хаосе эмоций сегодня вечером.       — Я бы хотел поработать, если вы…       — Мы против, — перебивает его Анри и хлопает в ладони, поднимаясь. — Конечно, он будет на ужине, сделает свои очень важные дела и уважит старого друга, который впервые за месяц смог найти три свободных часа, — Анри опускает ладонь на его плечо и как бы невзначай отводит в сторону, опуская голос до едва слышного шепота. — У меня уже есть две племянницы, имей совесть, хочешь, чтобы еще и сын появился?       — Анри, может, хватит?       — Могу задать тебе аналогичный вопрос, — бросает Анри, смотря на него суровым, мутным взглядом, и Габриэль — впервые за долгое время — послушно сдается.       — Хорошо, — произносит он на выдохе, и Анри улыбается ему в ответ, сжимая пальцами плечо и коротко проводя ими по его предплечью.       — А нам будет чем заняться, да? — Анри хватает Адриана и сажает обратно к себе, почти отрывая от Маринетт. — Мы так давно не виделись, что сейчас тебе придется развлекать меня разговорами.       — С большим удовольствием, дядя, — без прежнего напряжения говорит Адриан, едва не обнимая его от радости, и Габриэль отворачивается, чтобы скрыть досаду на его поведение. Это настолько разнится с тем, как он его учил себя вести, что ему кажется, будто Адриан вообще не его сын.       Габриэль подзывает поднявшуюся Маринетт двумя пальцами, предлагая ей пройти в кабинет, и не оборачивается, пока дверь за ними не закрывается. Когда он снова на нее смотрит, она протягивает ему аккуратную стопку листов с эскизами. Даже не считая Габриэль видит, что их больше, чем пятьдесят.       Он забирает у нее эскизы и садится за стол, старательно скрывая нетерпение. Он и правда ждал ее новых работ, ему было интересно, что она предложит на этот раз, даже не зная концепции предстоящего показа, и даже беглым взглядом он способен оценить, что ожидание его не было напрасным. Работы настолько хороши, что Габриэль прямо при ней откладывает те, с которыми хочет работать дальше — их набирается достаточно много, и он снова их просматривает, отсеивая то, что не подходит по задумке и концепции.       — Будем работать, — коротко говорит Габриэль, закончив, и смотрит на стопку побольше. — И с этим тоже, но позже. Шить умеете?       — Разумеется, месье, — говорит Маринетт, и это первое в жизни Габриэля «разумеется», которое не звучит так, будто об него вытерли ноги. — Но моих навыков недостаточно, чтобы сшить одежду для показа.       — Это и не нужно, хочу взглянуть на сырой материал, — Габриэль смотрит на самый верхний эскиз и берет в руки карандаш. Чувствуя на себе пристальный, почти острый взгляд Маринетт, которая, кажется, в это мгновение забыла о смущении, Габриэль удлиняет силуэт многослойного платья за счет жилетки, теперь опускающейся ниже бедер, и убирает излишнюю строгость из покроя.       — Я думала, жилет уравновесит эту пышность барокко, — внезапно падает голос Маринетт, и он вовсе не звучит недовольным, лишь задумчивым и спокойным. — По задумке он должен был быть почти смирительной рубашкой. Это метафора.       — Сейчас она выглядит слишком сложной. У вас сложное платье, значит остальные вещи должны быть простыми. Тогда они будут «усмирять», — отвечает спокойно Габриэль, и Маринетт, не встретив сопротивления, подходит к нему ближе, вставая почти рядом с ним и заглядывая в эскиз.       — Мне нравится создавать что-то, что кричит «бей меня», — внезапно очень открыто говорит Маринетт, когда Габриэль откладывает предыдущий эскиз и открывает следующий. Габриэль никогда не слышал такого определения, но оно, пожалуй, действительно лучше всего описывает то, что они сейчас разглядывают. Габриэль скользит взглядом по красно-белому платью с коротким корсетом без плеч, с пышной прозрачной юбкой, под которым вместо кожи черный сплошной комбинезон, и едва заметно усмехается. — Он блестит. Комбинезон.       — Что если открыть ноги? — Габриэль тянется за ручкой с белой пастой и быстро, профессионально заштриховывает темные области. — И добавить витые красные туфли до щиколотки, с узором с подола. Метафора излишней откровенности?       — Что-то вроде того, — тихо говорит Маринетт, наблюдая, как он работает над ее эскизом, вдохновляясь все сильнее. Он чувствует ее дыхание, восхищенное и одобрительное, и карандаш еще охотнее парит по бумаге. — Это не совсем то, что вы обычно создаете. Я набросала эти эскизы, не думая, что вы их выберете, поэтому, должно быть, плохо их проработала.       — В сфере моды нужно быть готовым ко всему, — отвечает спокойно Габриэль, прорисовывая волнистые линии, перечеркивающие прямые, которые были до этого. — Неполноценные эскизы оставляют простор фантазии. Здесь, — Габриэль приподнимает отложенный в сторону лист, с которым они должны были поработать «потом», и слегка взмахивает им в воздухе, — не хватает мягкости, ее можно добавить в макияж и волосы, а еще в аксессуары. Тогда сгладится агрессивность наряда, и он не будет смотреться вызывающе. Вы понимаете? — он выпрямляется, медленно и ровно, и смотрит на Маринетт, та отскакивает от него на шаг, потому что, очевидно, стоит слишком близко к его лицу, и торопливо кивает. — Если вы рисуете для коллекции, можете добавить общий элемент в наряды, это приковывает внимание.       — Как в вашем предпоследнем показе? — неуверенно уточняет Маринетт, и Габриэль неопределенно ведет плечами, не отвечая и откладывая в сторону очередной доработанный им эскиз. Он смотрит еще на один из следующих, внимательно и долго и, внезапно, даже не заносит над ним карандаш.       — Хорошо, — наконец произносит он, откладывая его к тем, что они уже обсудили, и замечает, как Маринетт смущенно касается пальцами своего запястья. — Следующие три месяца вы будете организовывать вместе со мной показ. Обычно дополнительными деталями занимается Натали, но по контракту эта обязанность будет вашей.       — Я буду рада, месье Агрест, — бормочет она, опуская глаза, и Габриэль перерисовывает шнуровку широких, припущенных с плеч рукавов на одном из коротких свитеров на бумаге.       — Сомневаюсь. Это тяжелый труд, — поясняет Габриэль, все так же на нее не смотря, и, вдруг подняв голову, тянется в ее сторону, почти касается лицом ее замершей талии, и придвигает на ее место ближайший стул. — Присядьте, — когда Маринетт опускается на стул, как ей велено, и продолжает смотреть за изменениями в эскизах, он продолжает: — Вам придется пропускать занятия ради помощи в организации показа, у вас не будет времени на дополнительные дела и, тем более, встречи с друзьями. Я не стану нагружать вас слишком сложной работой, но вы должны понимать, что это не будет легко. Ничего не дается просто так, и если вы желаете продвинуться, вам придется выйти за пределы своих возможностей, — он коротко на нее смотрит, пытаясь понять, насколько внимательно она его слушает, и Маринетт снова торопливо кивает ему в ответ.       — Я все понимаю, месье Агрест, я готова.       — Поверьте, это не так, — с внезапной мягкостью говорит Габриэль, больше не отнимая взгляда от эскиза. — Даже я порой не готов к тому, что может преподнести Неделя высокой моды. Но это всегда интересно — вот что могу вам обещать.       На мгновение он замирает, потому что очень давно не отзывался о чем-то так, но почти сразу берет себя в руки. Он убирает в сторону эскиз и придирчиво смотрит на мужской костюм: светлый, от плеча до самых бедер с кляксой, похожей на длинные шрамы, и пиджак, удлиненный с другой стороны на подобие шотландского килта. Все это настолько ярко и непривычно, что первое, о чем думает Габриэль — убрать эти кляксы, но только заносит ручку над бумагой, а уже понимает, что без них образ никому не запомнится. В остальном это был скучный классический костюм, элегантного кроя, свойственного многим работам Габриэля, и то, как бережно Маринетт сохранила его привычные мотивы, почему-то очень ему льстит.       — Надеюсь, вы не будете разочарованы, — скромно говорит Маринетт, и       Габриэль бросает на нее быстрый взгляд, как-то шестым чувством поняв, что она действительно не лукавит, говоря, что готова ко всему.       — У меня высокие стандарты, — произносит Габриэль, внезапно откладывая эскиз и поднимается на ноги. — Остальными я займусь сам, а после мы все обсудим. Я дам вам номер, и вы напишете, во сколько у вас заканчиваются занятия, чтобы за вами заехали, — Габриэль пишет на листе бумаги цифры, быстро и четко, и Маринетт принимает его с трепетом, не отрывая от номера глаз. — Надеюсь, вы понимаете, что номер не должен попасть куда не следует?       — Я не потеряю его, сэр, и… разве вы не могли спросить у Адриана мое расписание? — спрашивает Маринетт и, по ее лицу видно, удивляется собственной смелости. — Прошу прощения…       — Будет лучше, если у вас будет мой номер. Связываться через посредников неудобно, — отвечает коротко Габриэль и открывает перед Маринетт дверь, пропуская первой — она быстрым движением сует бумажку с номером в сумочку и выходит из его кабинета.       Габриэль наблюдает за ней, пока они идут обратно в гостиную, и не видит. Он весь в своей голове, в чувстве, о котором он забыл, почти восторженном вдохновении — он теперь наверняка знает, каким будет шоу, почти до конца представляет себе даже, в каком порядке будут представлены работы, будто бы озаренный живостью и свежестью молодого ума.       Он не хотел возвращаться и идти на ужин именно поэтому — он знает, что даже если продолжит тщательно контролировать каждый свой мускул, не спрячет энергии в своих глазах. Адриан наверняка заметит, он всегда замечает, даже если не говорит, и Габриэль не знает, какую это вызовет у него реакцию. Адриан не должен вновь надеется на то, что Габриэль все равно не сумеет ему дать.       Но он обещал Анри, поэтому покорно входит в столовую, куда они с Адрианом уже успели переместиться.       — Наконец-то наши работяги вернулись, — радуется Анри, широко улыбаясь им обоим, и смотрит на Габриэля много дольше, чем на Маринетт, очевидно, замечая на его лице все, что он пытается скрыть. — На стол уже накрыли, так что прошу садиться. Знаешь, Габриэль, что я говорил Адриану, пока вас не было?       — Не имею удовольствия, — отвечает спокойно Габриэль, садясь только после того, как опускается на стул Маринетт, и оглядывает беглым взглядом стол.       — О том, что в вашем мрачном особняке не хватает женского уюта, — с готовностью отвечает Анри и смотрит на Адриана, неуверенно ему улыбнувшегося. — Видимо, даже лучшим модельерам неподвластны атмосферы.       Габриэль не реагирует, будто бы ответ вовсе не был к нему обращен, и, не спрашивая, наливает в бокал Маринетт вино прежде, чем плеснуть немного себе. Анри из странной жгучей вредности он обносит, чем, он знает, приводит его в восторг.       — Напрасно ты при нашей гостье предполагаешь, будто лишь на женщине лежит бремя создания уюта, — все-таки отвечает Габриэль, когда Анри смотрит на него, не мигая. — Это не современно.       — А я и не современный, чего греха таить, да и не то я имел в виду, — ворчит Анри, накладывая себе мяса с овощами. — Вот, мадемуазель Дюпен-Чен, разве вы, приходя в гости к Адриану, не чувствуете, будто входите в музей?       — Жилые комнаты очень уютные, — тихо отзывается Маринетт, встречая взгляд Анри. — Большое пространство создает ощущение ненаполненности.       — Потому что некому здесь жить, слишком много дома, слишком мало чувств для людей, которыми они могли бы его наполнить, — на этих словах Анри смотрит на Габриэля в упор, и тот, неожиданно, делает то же самое, глядя на него в ответ с долей иронии, будто спрашивая, серьезно ли он пытается подобными высказываниями добиться от него хоть чего-то или просто делает это от нечего делать. Анри приподнимает брови, и Габриэль повторяет за ним, будто передразнивая — наблюдающий за ними Адриан против воли издает короткий смешок, и это возвращает Габриэля обратно в реальность, отдаляет от эмоций, и он отворачивается.       — Зависть — плохое чувство, Анри.       — Конечно, я завидую, а ты думал, — фыркает Анри и тянется к Адриану, обхватывая его запястье резко, но так элегантно, что не дрогнул ни один бокал. — Черной завистью за такого сына завидую. И сейфу в каждой комнате завидую — признавайся, держишь там носки чисто с целью посмеяться над какими-нибудь незадачливыми грабителями?       — Анри, ты опять делаешь из ужина представление, — спокойно говорит Габриэль и поворачивается к Маринетт. — Прошу прощения, это его нормальное состояние. Он предполагает, что таким образом меня смущает, но скорее выставляет себя не в лучшем свете. Поверьте, этот человек умнее, чем вам может показаться.       — Поверьте, этот человек не такой бесчувственный, как может показаться, — отзеркаливает его слова Анри, повторяя даже тон голоса, и салютует Габриэлю бокалом. Он невольно скользит взглядом по лицу Адриана, которое стало в этот момент непроницаемым, и молча ведет плечом, как бы говоря, что он снова переходит все мыслимые границы.       Краем глаза он видит, что Маринетт чувствует себя бесконечно неловко, и удивляется самому себе, что решил втянуть ее в этот бессмысленный разговор посредницей. Обычно он так не делает, даже если поддерживает светские беседы.       — Предпочитаю самостоятельно делать выводы, — удивительно спокойно и в тему говорит Маринетт, и Габриэль бросает на неё быстрый взгляд.       — Очень верное решение, — соглашается Анри, с интересом наблюдая за тем, как им подают ужин, и нарочито устало вздыхает: — Как бы Габриэль не утянул вас в пучину работы.       — Для меня честь работать с таким модельером, как месье Агрест, поэтому можете не волноваться за меня, благодарю вас, — скромно улыбается Маринетт, и Анри довольно улыбается ей в ответ.       — И все же, Маринетт, позвольте узнать о вас чуть больше?.. Расскажите о себе, право, мне очень интересна ваша личность.       — У меня не слишком интересная жизнь, — говорит Маринетт, и Габриэль, мгновенно почувствовавший ложь, смотрит на нее теперь в упор.       — Подрабатываю у родителей в пекарне, учусь университете на модельера, потому что мечтаю им стать с раннего детства… Наверное, все?.. Простите, я всегда считала, что о человеке должны говорить поступки, а не слова.       Габриэль смотрит на нее еще несколько мгновений, пропуская и ответ Анри, и вставку Адриана, и пытается понять, чем она таким может заниматься, что это приходится скрывать. Он оглядывает черты ее лица, мягкие и нежные, приятную линию подбородка, аккуратные волосы, яркие глаза, но не находит в них ничего примечательного, ничего, что могло бы дать ему наводку, поэтому просто отводит взгляд в сторону до того, как кто-то замечает его слишком явную, короткую заинтересованность. Сидеть здесь, в зале, наполненном разговорами, смехом, откровенностями, после смерти жены кажется совсем неправильным. Ему здесь не комфортно, не приятно, ему здесь никак, и то ощущение безликой пустоты в его душе здесь только приумножается из раза в раз, настойчиво бьется в легких и рвется наружу.       Лучше бы у Адриана действительно был такой отец, как Анри, думает Габриэль с внезапным, глубоким сожалением, и прикрывает на мгновение глаза, пытаясь взять себя в руки.       — Габриэль? — слышит он совсем рядом, и едва заметно ведет рукой, показывая, что слушает, но не открывая глаз. — Тебе плохо? Выглядишь измученным, — Анри касается его плеча, и Габриэль наконец смотрит на него, как делает всегда, быстро и скользко, не позволяя себе слишком явную безэмоциональность, но и не показывая чувств. Да, мне плохо, думает он с отчаянием, так плохо, что я уже десять лет не могу дышать. — Может, тебе всетаки стоит отойти к себе? Мне позвать Натали?       — Отец, ты не болен? — Адриан поднимается на ноги, и Габриэль окончательно понимает, что потерял всю свою маску. Он поднимается почти одновременно с Адрианом, заставляя того замереть, и поправляет рукава пиджака.       — Прошу простить меня, мне действительно нужно вас покинуть, — он отодвигает от края стола нетронутую тарелку и поворачивается к Маринетт. — Спасибо, что пришли, я свяжусь с вами в ближайшее время. Анри, Адриан, — он смотрит на каждого по очереди и наконец разворачивается, чтобы уйти.       Благостная тишина, покой, никаких звуков и света, только он и бесконечные мысли, снова наедине. Габриэль выдыхает только тогда, когда двери кухонного зала наконец закрываются за его спиной.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава третья              

***

      Крылья бабочки трепещат, такие хрупкие и нежные, что кажутся почти прозрачными. Габриэль чуть ведет пальцами, не касаясь тонкой дрожащей кожи, и бабочка, словно дрессированная, пересаживается на следующий палец с того, на котором сидела. Она смотрит на него, и ему кажется, что она все о нем понимает.       Подавлять чувства становится все сложнее. Габриэлю стыдно за свою слабость, но он заставляет себя проживать это снова и снова, прокручивает эпизод в столовой в голове, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так. Это все Анри с его намеками, как всегда невовремя, будто бы назло желая выставить его никчемным и слабым, когда вокруг посторонние.       Ну, конечно, Анри виноват, — шепчет в голове ехидный голос, перекрывая мысли, — или кто угодно еще, а вовсе не ты из-за того, что бросил сына.       Габриэль поджимает губы. Он не бросал сына. Но, пожалуй, для Адриана было бы лучше, если бы у него вообще не было отца — Габриэль хотел бы не замечать его взглядов, но не может. Он так устал от всего вокруг, от самого себя, от решений, которые ему нужно принимать, от последствий, от одиночества и бега на месте, что больше не способен ничего чувствовать, кроме этой усталости. Даже если бы хотел, — а он не хочет.       Бабочка перелетает на его запястье и Габриэль чуть приподнимает руку, заглядывая ей в глаза. Черные и пустые, как его душа. Он думает, как было бы прекрасно поменяться с ней местами, и морщится от этой внезапной мысли, потому что на самом деле не хочет этого, потому что ненавидит себе лгать — и лжет без остановки с тех пор, как завладел Нууру.       — Хозяин, — слабо зовет квами, как почувствовав, услышав его мысли, и Габриэль неприятно морщится от его хриплого, усталого голоса.       — Чего тебе?       — Почему вы продолжаете это делать, если вам больше не нужны талисманы? — спрашивает он напрямую, и Габриэль поджимает губы, чуть поворачиваясь в кресле в сторону окна, так, чтобы Нууру не видел выражения его лица, и бабочка на его руке чуть машет крыльями, будто хочет взлететь, но снова замирает. — Вы губите уже не только меня, но и себя тоже.       — Я запретил тебе поднимать подобные темы, — бросает Габриэль неприязненно, и его душу буквально рвет на части от холода собственного голоса. Он закрывает глаза, жмурится, открывает снова, и с его губ срывается тяжелый вздох. — Тебе не понять.       — Но я чувствую, что вам плохо, — слабо сопротивляется Нууру его словам, продолжая говорить даже когда Габриэль приказал ему замолчать. — Вы больше не хотите причинять вред, так зачем?       — Просто закрой рот, — тихо говорит Габриэль, не чувствуя в себе ни единой искры сил, чтобы слушать Нууру. Когда квами говорил, из глубины души Габриэля поднималось чувство, которое он ненавидит больше всего — вина. Нууру будто бы голос его разума — Габриэль знает, что он прав и от этого только хуже. Зачем он так поступает? Если бы у Габриэля был ответ, может быть, было бы проще. Но он не знает. Когда-то он был так ослеплен своей болью, что готов был уничтожить целый мир, и тогда он мог найти себе оправдание, но сейчас не чувствует ничего, совершенно ничего — он смотрит на портрет Эмили и будто бы падает, потому что в нем только пустота. Он её не любит, и вовсе не уверен, что вообще умеет теперь любить.       Перед глазами всплывает испуганный взгляд Адриана, когда тот решил, что ему плохо. И откуда только у его сына еще находились силы любить его? Габриэль куда больше заслуживал его равнодушия, чем Адриан может даже представить.       С тех пор, как ярость внутри него утихла, осталась только пустота, только он не замечал это, пока снова не почувствовал искру, рожденную внезапным, непрошенным, почти ненавистным уже вдохновением.       Почему все так? Почему ему дают второй шанс, почему он до сих пор не сгнил изнутри от собственного бессилия и равнодушия ко всему живому, почему его тянут обратно каждый раз, когда он ступает на грань, готовый сорваться?       Он уже готов смириться с тем, что ему суждено умереть вот так, окруженным людьми, которые готовы его любить, но которых он не может любить в ответ. Стена между ними, которую он выстроил, такая прочная и высокая, что он не помнит, когда она появилась и как ее сломать. Он не знает, не понимает, почему все так, он в апатии, в безмолвии, в пустоте души, которая душит его так сильно, что только тело заставляет его дышать, но никак не желание жить.       Габриэль закрывает глаза и откидывается на спинку кресла, он чувствует, как бабочка ползет по его опустившейся руке выше и касается крыльями линии подбородка, опускаясь на плечо — ему так плохо и так все равно одновременно, что он даже не уверен, что правильно помнит собственное имя. Достоин ли он его? Габриэль Агрест, великий дизайнер и модельер, что он из себя представляет — потерянного, ни на что не способного человека, который не может взять себя в руки, только прятать эмоции, чтобы они не раздирали кожу. Может, было бы лучше, если бы все так и закончилось, здесь, в его кабинете, в молчаливом одиночестве и отчаянии.       Адриан…       Габриэль понимает, что он ему дорог, но не уверен, что это любовь. И от этого становится еще страшнее, еще отвратительнее, он просто ужасен, и он ненавистен себе.       Он хочет сорвать свою кожу, забраться внутрь, разрушить там все окончательно, не дать себе даже шанса — он не уверен, что имеет право любить, что ему можно продолжать жить после всего, что он сделал, после того, каким он стал, и его тошнит от того, что он продолжает просто вопреки, встает по утрам, работает, да еще и получает от этого удовольствие.       Сегодня, когда Маринетт стояла за его плечом и слушала его рассуждения, отвечая именно так, как он бы сам ответил, он чувствовал себя таким наполненным. Он рисовал с таким странным, уже непривычным удовольствием, что даже от воспоминаний об этом у него покалывает пальцы. Имеет ли он вообще право на все это? Он чувствует вину за то хорошее, что есть в его душе, также, как и за плохое.       Вот зачем он все еще превращается в Бражника — хотя бы на час он перестает быть самим собой. Быть Габриэлем Агрестом для него почти невыносимо.       — Вы так доведете себя до смерти, — внезапно снова подает голос Нууру, и Габриэль на этот раз позволяет себе провести по квами взглядом. — Вы уничтожите и себя, и меня, и талисман, если не остановитесь. Он и так служил вам слишком долго.       — Какое мне должно быть до этого дело? — спрашивает Габриэль и вздрагивает.       Звук собственного голоса кажется ему чужим, украденным, неправильным. — Может быть, я хочу все уничтожить. Не тебе меня судить.       — Я должен вас оберегать, — говорит Нууру почти потухшим голосом. — И вы не хотите уничтожать, только создавать. Остановитесь, пока еще не поздно…       — Почему еще не поздно? — спрашивает Габриэль, и бабочка с его плеча щекочущим движением касается мохнатыми лапками его щеки. Габриэль замирает, не способный ее прогнать. — Нет, Нууру, останавливаться надо было намного, намного раньше.       — Я вижу, что вам плохо, — квами, видимо, ощутив прилив смелости от того, что Габриэль ему отвечал, подлетает чуть ближе и опускается на стол рядом с его рукой. — Талисман Бражника должен давать, но вы только отбираете, и, несмотря на это, вы все больше отдаете себя. Бабочки не могут брать из неоткуда, берут от вас, вы пусты. Вас выпьет собственная гордость, Габриэль, — голос Нууру становится тверже и серьезнее, и Габриэль, раздраженно подскочив на него, отмахивается от него, как от мухи.       — Не советую больше поднимать эту тему, если хочешь еще хоть когда-нибудь говорить. Ты начал забывать свое место.       — Ваша жестокость уничтожает только вас, но никак не мир, — снова пытается квами, но замолкает, как только Габриэль резко поднимает ладонь.       — Нууру, — со злостью цедит он, оборачиваясь, и квами касается лапками лица, пытаясь открыть рот, но у него ничего не получается. Габриэль молча отворачивается от него к окну.       Это существо не заслуживает, чтобы с ним так обращались, но Габриэль иначе не может. Он проводит рукой по волосам, с раздражением замечая, что она дрожит, снова. Габриэль приподнимает ладонь — дрожь такая слабая, что он ее не чувствует, но видит, теперь видит, и не может это никак контролировать.       Он раздраженно взмахивает рукой и бабочка вспархивает. Покружившись вокруг, она вновь опускается на его плечо, и он уже не может ее прогнать. Да и не хочет.       Когда Габриэль поворачивается, первое, что он видит это очень грустный взгляд своего квами — фиолетовые глазки так блестят, будто он готов расплакаться. Почему, почему в этот миг Нууру так сильно напоминает ему маленького Адриана? Адриана, который приходил к нему, обессиленному, желая найти его любовь, не понимающего, что ничего не получит. Адриана, который смотрел так на него, пока не вырос окончательно и не стал отворачиваться.       Вчера не отвернулся. Это Габриэль опять сбежал.       Он сжимает пальцы в кулаки. Слишком много чувств, он будто бы болен, будучи совершенно здоровым. Он ощущает, как слабеет квами, и сам слабеет, с каждым днем, погружаясь в пучину ненависти от осознания, что не прав, что сам уничтожил свою жизнь, а теперь иначе не умеет.       Стук в дверь раздается в тишине неожиданно и очень громко, Габриэль оборачивается, встречаясь с закрытой дверь непроницаемым взглядом и коротко смотрит на то место, где только что был Нууру. Квами там уже нет. Габриэль коротко вздыхает, когда стук повторяется, и гонит бабочку рукой — та не стремится сесть на него обратно, как делает это обычно, а опускается на верх шкафа, под самый потолок. Габриэль открывает дверь и встречается глазами с Адрианом, который занес руку для еще одного стука.       — Отец? — Адриан осматривает его с таким беспокойством, что Габриэлю становится тоскливо. — Я просто зашел спросить, все ли у тебя в порядке, подумал, вдруг тебе что-то нужно…       — Нет, мне не… — Габриэль обрывает сам себя и закрывает глаза, неожиданно даже для самого себя выходя из кабинета и закрывая за собой дверь. — Да, нужно. Хочешь сходить со мной в Лувр? Посмотрим приготовления, а потом — куда захочешь.       Адриан смотрит на него с таким удивлением, цепляясь за проем двери, что Габриэлю начинает казаться, что это просто ужасная идея, и он добавляет, отворачиваясь:       — Я могу и сам, если у тебя есть дела.       — Нет-нет! — торопливо отвечает Адриан, хватая его за руку. — У меня совсем нет никаких дел, я хочу сходить с тобой. Мне сказать водителю, чтобы он ждал у входа?       — Нет, — Габриэль вдруг чувствует огромное облегчение, такое всеобъемлющее, что ему — впервые — становится легче дышать. — Пойдем пешком.       — Пешком? — Адриан смотрит на него так, что Габриэль так и ожидает снова вопроса, все ли с ним в порядке, и он вовсе не уверен, что даст утвердительный ответ. Но Адриан как-то разом расслабляется, готовый ко всему, что бы Габриэль не предложил, и это тоже наполняет его сердце тоской и, одновременно, робким удовольствием. Вместо закономерного вопроса Адриан добавляет, чуть более робко: — Разумеется, отец, как скажешь. На улице прекрасная погода.       — Я подумал о том же, — кивает Габриэль, выходя из кабинета и закрывая дверь. Они идут по коридору, и Габриэль внезапно думает, что не знает, о чем с Адрианом говорить. Его сын уже такой взрослый, он упустил так много, упускает уже сейчас, и ничего, совсем ничего о нем не знает. Габриэль думает, как недовольна была бы Эмили, и у него комок собирается в горле.       — Так о чем будет твой показ? — вместо него находит тему для разговора       Адриан, непринужденно шагая рядом. Он почти пружинит от удовольствия, но Габриэль не делает ему замечание, не желая сломать это хрупкое чувство.       — Подумал, что можно трактовать тему инь-янь, — отвечает Габриэль, быстро взглянув на сына, но тут же отвернувшись, потому что Адриан смотрит на него с интересом. — Разрушение и созидание.       — Ты сам все будешь контролировать? — тут же интересуется Адриан, почемуто снова ему улыбаясь, но Габриэль на него не смотрит, выходя за ворота и складывая за спиной руки. — Видимо, все дело в контракте с Маринетт, да?       — Обязательства, все верно, — соглашается Габриэль спокойно, но когда они проходят мимо своего дома и заворачивают за угол в сторону Лувра, вокруг них начинает собираться толпа зевак. Габриэль неприятно поджимает губы. — Как проходят твои занятия по китайскому? Мне вчера оттуда звонили, сказали, ты пропустил урок. Надеюсь, у тебя все в порядке, — говорит он вместо «надеюсь, у тебя веская причина для подобного поведения», сдерживая себя, и Адриан смущенно пожимает плечами.       — Мне стало дурно, но я не хотел тебя беспокоить по пустякам, — говорит Адриан, не глядя на него, и Габриэль с неприятным ощущением внутри понимает, что чувствует след своего воспитания в этом смущении. — Наверное, мне стоило предупредить моего учителя, — он делает короткую паузу, тоже демонстративно не глядя на собирающихся вокруг них зевак. — Маринетт говорит, что у меня очень хорошее произношение.       — Вы с ней очень близки, — говорит Габриэль, пытаясь понять, что связывает ее с его сыном, кроме дружбы, но не знает, как спросить напрямую, потому что видел, что, по крайней мере, Дюпен-Чен к нему неравнодушна.       — Да, она моя лучшая подруга, — Адриан улыбается вполне искренне, и Габриэль не чувствует в его словах лукавства.       — Хорошо, — кивает он, тоже улыбаясь ему, кончиками губ, но этого оказывается достаточно, чтобы взгляд Адриана вспыхнул какой-то глубоко затаенной надеждой. Габриэль рад, что его сын не одинок, что он нашел себе семью хотя бы среди друзей.       Некоторое время они идут молча, в неловком, но нужном молчании, и наконец Габриэль снова на него смотрит, вглядываясь в его лицо пристально и внимательно.       — Адриан.       — Да, отец? — с готовностью отзывается Адриан, поднимая взгляд, и Габриэль опускает ладонь на его плечо.       — Твое здоровье не пустяк, — негромко говорит он. — Я хотел бы знать, что с тобой происходит.       — Извини, пап, просто иногда это похоже на отчет. Мне же уже не четырнадцать, — немного виновато улыбается Адриан, и Габриэль убирает руку, отводя глаза. — Конечно, я буду говорить тебе.       — Спасибо, — отвечает Габриэль без тени эмоций и опускает взгляд на руку Адриана, которой тот вцепился в его локоть, когда перед ними проносится машина. Габриэль задерживает глаза на тыльной стороне его ладони, на запястье, на пальцах и смотрит в упор на серебряное кольцо в течение нескольких секунд.       Ему кажется, что у него съеживаются до размеров дождевой капли легкие, потому что даже когда он отворачивается, он чувствует непреодолимое желание повернуться вновь. Кольцо. Габриэль дышит ровно и спокойно, но сердце у него мечется, как бешеное. Он не мог быть настолько слеп, ведь не мог же, правда?       — Откуда кольцо? — спрашивает он, стараясь не позволять своему голосу повышать тон, и с удовольствием отмечает, что это ему удалось.       Адриан не ждал от него этого вопроса. Он молчит, глядя прямо перед собой, и чем дольше затягивается молчание, тем больше Габриэля охватывает ужасная по своей сути мысль. Габриэль настолько старается держать себя в руках, что лишь когда у него начинает кружиться голова, понимает, что не дышит.       — Приобрел на блошином рынке, — наконец спокойно отвечает Адриан, и Габриэль кивает. Хороший ответ, даже если неправда, потому что проверить он его не сможет. — Очень похоже на талисман Кота Нуара, а я в некотором роде его фанат.       Габриэль снова смотрит на кольцо, затем на сына. Лжи он не чувствует, но и не понимает, правда ли это. Адриан не кажется напуганным или сбитым с толку, скорее даже довольным, что Габриэль обратил внимание на такую мелочь, и Габриэль очень хочет верить, что не был так слеп все эти годы, но одного желания недостаточно.       Нуар был похож на его сына. И если это в самом деле Адриан, то Габриэль самый ужасный отец в мире, раз не увидел за столько лет, что под маской скрывается его ребенок.       — Да, я тоже, — откликается он глухо, и Адриан смотрит на него с удивлением. — Созидание и разрушение, — повторяет он, — разве не тема Ледибаг и Кота Нуара?       — Действительно, — улыбается Адриан и едва заметно пожимает плечами. — Отличная дань героям.       Габриэль отворачивается и поднимает голову, глядя на мирно плывущие облака, пушистые и кучащиеся темными, почти коричневыми оттенками.       Он думает, что пора бы правда закрыть эту главу своей жизни. Он все еще чувствует прикосновение кольца к своему локтю, и пытается понять, что сделал бы, если бы знал наверняка, что это талисман. Он не стал бы причинять вред своему сыну, не стал бы требовать его отдать кольцо. У него и так были возможности, но всякий раз он их отпускал, потому что не видел в этом смысла. Если все станет еще проще, то он просто не…       Габриэль замирает, вынуждая и Адриана изумленно остановиться. Но он этого даже не замечает, потому что внезапно понимает, что не хочет пользоваться талисманами. Не должен, не может и не хочет. Не потому, что устал и все кажется бессмысленным, а как раз потому, что в этом видит смысл.       — Тебе все еще плохо? Не стоило отходить так далеко от дома, я позвоню Натали… — слышит он как сквозь вату голос Адриана и качает головой.       — Не надо, я просто… мне пришла в голову мысль, идея, это связано с показом, не обращай внимание, — наскоро лжет Габриэль, беря себя в руки, и подталкивает Адриана в плечо, приглашая идти дальше, навстречу показавшейся Карусели Лувра. Он думает, что этот показ будет отличная дань не только героям, но и наступающему миру, а для Габриэля, возможно, завершение одной очень длинной истории.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава четвертая              

***

      Габриэль окидывает взглядом растрепанную, запыхавшуюся Маринетт и приподнимает одну бровь. Она неловко стоит в нескольких шагах от двери, крепко сжимая сумочку, и не говорит ровным счетом ничего. Ни «я торопилась как могла», ни «простите, что заставила вас ждать», ни «вы что-то хотели?» — просто пустота после приветствия, и это почему-то сбивает Габриэля с толку. Он еще раз окидывает ее взглядом и садится в кресло.       — Мадемуазель Дюпен-Чен, завтра в шесть за вами заедет мой водитель, — без предисловий начинает Габриэль, с изощренным удовольствием наблюдая за тем, как ползут вверх темные брови Маринетт. — Вы должны быть в платье, не черном и не ярком, макияжа по минимуму на ваш вкус.       — Поняла, месье Агрест, но…       — Вы приглашены на прием месье Левонта, — сухо говорит Габриэль, разгадав ее вопрос до того, как она успевает его произнести. — Познакомитесь с моделями модного дома Агрест, присмотритесь к нужным людям и покажете себя. Я, в свою очередь, покажу вам закулисье и в общих чертах объясню правила. Это понятно? Если да, то можете быть свободны.       — Да, месье Агрест, — Маринетт поднимает на него глаза, светящиеся от предвкушения. Габриэль видит в ее глазах вопрос, готовый вот-вот сорваться с языка, и, поколебавшись, кивает, безмолвно позволяя спросить. — Вы позвали меня к себе только для того, чтобы сообщить эту новость?       Габриэль замирает, потому что, на самом деле, только это он и собирался сказать, и не видит никакой проблемы в том, чтобы пригласить человека к себе. Он не понимает, отчего она смотрит на него так удивленно, и это, пожалуй, даже раздражает его.        — А вы желаете чего-то еще?       — Нет, я просто… — она прикусывает губу и вдруг вытаскивает из рюкзака блокнот, вырывает лист и что-то торопливо на нем пишет, и все это без какихлибо поясняющих комментариев. Габриэль смотрит на нее внимательно и не отнимая взгляда, и наконец Маринетт заканчивает писать и делает в его сторону шаг, протягивая лист. — Это мой номер, месье Агрест. Свой вы мне тогда дали, а мой не…       — Габриэль, — поправляет он ее, смотря на цифры, и не обращая никакого внимания на ее искреннее удивление. — Будет лучше, если вы не будете звать меня по фамилии на вечере.       — Да, хорошо… как… как скажете, — кажется, она снова хочет добавить «месье», но крепко сжимает губы, чтобы не позволить себе этого. — Я могу идти?       — Вы могли бы остаться, если пожелаете, — с небольшой заминкой говорит Габриэль, про себя усмехаясь растерянности в глазах Маринетт. — Адриан вернется с фехтования через полтора часа, а пока мы могли бы просмотреть уже готовые работы из новой коллекции, а вы выскажете свое мнение. Я доработал их, чтобы они сливались с вашими идеями.       — С моими… идеями? — Маринетт сжимает в тонких пальцах край рюкзака и делает шаг вперед. Габриэль усмехается. Конечно, девочка не откажется от дополнительного урока, он в свое время тоже не отказывался ни от чего, что бы ему ни предложила наставница.       — Я ведь показывал вам проект показа, — Габриэль указывает девушке на кресло перед столом и она тут же садится, глядя на него огромными, глубокими как море в ясный день глазами. — Изначально он был совсем иным, так что многое пришлось поменять.       Маринетт долго молчит, и Габриэль не перебивает ее мысли. У него почему-то чуть быстрее бьется сердце, но он никак не показывает своего волнения, и даже не понимает причин, по которым это все так значимо для него. Может быть, со стороны это так не выглядит, но для Габриэля это все равно, что приоткрыть свою душу, сказать «да, ты вдохнула в меня жизнь, хоть ты этого и не знаешь». Да и зачем ей это знать?       — Интересно, — наконец говорит Маринетт и отворачивается к окну. Габриэль следит за ее взглядом, но не видит там ничего, достойного внимания. Он ждет, терпеливо и выжидающе на нее глядя, и пытается понять, что за мысли наполняют ее голову. — Я всю жизнь будто бы держусь за бревно, которое сносит течением. А когда выиграла конкурс, то отпустила его, и, внезапно, не пошла ко дну. Даже это до сих пор удивляет меня, а мысль о том, что я могу быть течением, раз способна поменять направление ваших идей… Понимаете?       — Не хочу губить юный талант. Я помогаю вам, потому что вы выиграли конкурс, и у нас контракт, — отвечает Габриэль ровно, отворачиваясь так поспешно, что не замечает на лице Маринетт мелькнувшего непонимания. — Эта работа загубит вас, если вы будете ждать от нее только лучшего.       — Я и не жду особенно ничего, — как-то очень удивленно говорит Маринетт, и Габриэль прекрасно понимает, что ее так смущает. По контракту он вовсе не обязан был менять концепцию своего показа ради нее, да даже брать ее эскизы, если ему что-то не понравится, и тем не менее он делал больше, чем должен был сделать. — Я имею в виду, я понимаю, что приложу больше усилий, чем получу отдачи, но разве не в этом суть? — Габриэль, все еще не глядя на нее, открывает на интерактивном столе 3D-фотопроекции, и Маринетт поспешно добавляет, замечая его действия: — Вы только не думайте, что я наивна или неблагодарна, я буду очень стараться, чтобы вы не пожалели.       — Моя репутации не пострадает, если у вас не получится, — говорит Габриэль и, стоит только Маринетт взволнованно дернуться, добавляет: — Но я сделаю все, чтобы получилось. Я взял ваши эскизы, потому что они хороши. Я изменил свои идеи, потому что ваши новы, они эксцентричны, и они привлекают внимание. Вам есть, что показать, и я даю шанс это сделать.       — Спасибо… — бормочет совершенно растерянная его похвалой Маринетт.       Габриэль смотрит на нее, на ее неуверенную неловкость, за которой скрывается непоколебимая сила, и думает, что сам в ее возрасте был куда менее талантлив и куда более в себе уверен. Он никогда не стал бы благодарить за правду, потому что знал себе цену. Его горло сжимает горечь — все это теперь кануло, теперь это не он, не тот Агрест, он лишь носит маску, искусно сшитую по его меркам, повторяющую каждое движение, но все же ненастоящую. Габриэль притворяется даже в этот миг, когда смотрит в спокойную синеву огромных глаз.       — Подойдите ближе, — Габриэль откидывается назад в кресле и отодвигается, освобождая место для Маринетт. Она послушно встает. — Как, по-вашему, я должен что-нибудь добавить или убрать? Можете себе представить общую картину?       Маринетт молчит очень долго, рассматривая 3D-модели. Габриэль с первого дня заприметил у нее это качество, и теперь терпеливо ждет, тоже ничего не говоря. Ему нравится, что она не пытается заполнить паузы светской беседой и не говорит что попало, лишь бы сказать. Она неуклюжая и непривычно острая, но точно не глупая.       За свою карьеру Габриэль встречал немного дарований, порой действительно стоящих, но даже если он помогал им, он не был в этом ни на йоту заинтересован. Габриэль крутит на пальце кольцо, пока Маринетт бесшумно шевелит губами, рассматривая изображения, и почти полностью погружается в свои мысли. Он начинает подозревать, что сам по себе конкурс ничего особо не значит, как и его страх испортить свою репутацию — о нет, дело совсем не в этом. Или, по крайней мере, не только в этом. Габриэль подозревает, что схватился за возможность хоть немного реабилитироваться в своих глазах и сказать себе, что он достоин своей жизни, своего имени. Он цепляется за Маринетт, это видно, заметно всем, кто его окружает. Цепляется за Адриана, садясь с ним каждый вечер в гостиной и ведя неловкие беседы. И, тем не менее, барахтается в безобразном сером тумане, который остался от его души, от его разума, и не знает, куда дальше двигаться. Туман не отпускает его, он все плотнее и все глубже проникает в легкие, особенно когда чувствует, что вновь может дышать.       — В третьей модели я бы убрала бант на поясе, — внезапно говорит Маринетт, и       Габриэль, едва заметно вздрагивая, переводит взгляд на экран. — Это разгладило бы силуэт и привлекло бы внимание к этому восхитительному узору на внутренней стороне шлейфа. И можно было бы сделать пару ярких акцентов на воротнике…       — Хотите добавить яркости? — уточняет Габриэль, касаясь губ стилусом, и задумчиво ведет им по нижней, поднимаясь на ноги. Он показывает им на воротник и на подол платья. — Тогда здесь и здесь, сделать подкладку сверху, как изнутри, только с цветами наоборот.       — Можно наложить сверху вуаль, — неуверенно предлагает Маринетт, и Габриэль задумчиво кивает ей в ответ, сразу поправляя то, о чем они говорили. — Черную?       — Банально, — тут же отвечает Габриэль резко и коротко.       — Красную? — предлагает она альтернативу, и Габриэль задумчиво осматривает работу. — Хотя нет, получится слишком много цвета, может тогда белую? Она… — Сбалансирует цвет и подборку и сделает нежнее образ, да, — заканчивает за нее Габриэль, и Маринетт согласно кивает, показывая, что это и имела в виду. — Если брать слишком плотную вуаль, получится эффект наложения и закроется узор с подкладки.       — Можно взять крупнее узор и не квадратный, — Маринетт задумчиво осматривает то, как Габриэль поворачивает и перечеркивает линии на модели.       — Цветы? Или… — Габриэль замирает, озаренный, и быстро набрасывает на модель белую вуаль с мелким, пока еще недетальным отражением узора на подоле. — К примеру? Перегружает образ, но это хорошая перегрузка, чистая.       В порыве Габриэль не сдерживает эмоций, улыбается и хмурится, смотрит на их творение, пытаясь вникнуть в суть, и совсем не думает о том, как в этот момент выглядит.       — А вам не кажется, что похожее делали…       — Да, Дольче в пятнадцатом году, — мгновенно соображает Габриэль, но склоняет голову, сравнивая то, что у них получилось, со своим воспоминанием. — Возьмем легкие ткани, чтобы не было этого эффекта. На узор не будем брать камни, только шелк, пусть не блестит, а сияет изнутри.       — Я бы еще чуть сильнее разрезала юбку, может, даже добавила запах, — Маринетт смотрит на него уже не так уверенно, как прежде, и он склоняет голову на бок, встречая ее взгляд. — Вы говорите, что ткань будет легче, чем на модели, значит, будет свободнее по силуэту, когда ее наденут на человека. Наверное, это уберет лишний перегруз?       — Пожалуй, — соглашается он и замечает, как Маринетт вздрагивает от стука в дверь. — Войдите, — бросает Габриэль, не поворачиваясь, но Маринетт от интереса не удерживается и смотрит в ту сторону.       — Зашел посмотреть, как идут ваши дела, надеюсь, не помешал, — произносит Адриан со скромной улыбкой, опускаясь перед ними на еще один стул, и Габриэль окидывает его быстрым взглядом, не отвечая и предоставляя эту возможность Маринетт.       Он чувствует, как Маринетт рядом с ним напрягается, как она вроде как желает что-то сказать, но никак не может, и невольно косится на нее. Выглядит она так, будто ее держат лишь за руку, заставив выйти в люк летящего самолета.       И внезапно Габриэль понимает — ей помешал Адриан. Ей неловко быть перед ним профессионалкой, работающей с его отцом на равных, как и сам Габриэль чувствует, что уже не может полностью расслабиться. Это, пожалуй, было странно, потому что Адриан им обоим, вероятно, был дорог.       — О, — коротко и удивленно говорит Адриан, заметив, какие выражения появились на их лицах, и неловко ерзает.       — Прости, у нас все хорошо, — говорит Маринетт, и ее губы растягиваются в искренней, чистой улыбке. Адриан улыбается ей в ответ так, как Габриэль никогда прежде не видел. — Правда, пока мы разобрали только один образ, — Маринетт смотрит на Габриэля, и он приподнимает брови, ожидая вопроса, который следует незамедлительно: — А здесь есть что-то для Адриана? Или он будет не единственной мужской моделью?       — Единственной, я создал для него несколько костюмов, потому что он захотел участвовать, — отвечает Габриэль и, открыв еще одно окно эскизов, откидывает их от себя чуть в сторону, ближе к Маринетт, позволяя ей смотреть самой и продолжая редактировать тот наряд, о котором они говорили до прихода Адриана. — Можете сами посмотреть.       Габриэль чуть крепче сжимает зубы, чувствуя на себе взгляд Адриана, и немного бездумно ведет стилусом по экрану. Он сказал, что создал наряды специально для Адриана, и это вырвалось из него прежде, чем он успел остановить себя, даже если это и так слишком очевидно.       — О, вот это очень красиво будет смотреться! — восхищенно выдыхает       Маринетт, приближая двумя пальцами модель и вертя ее влево-вправо. Габриэль невольно смотрит и улыбается кончиками губ. Это был костюм, обычный, приталенный, но с красно-черными геометрическими фигурами, крупными и наползающими друг на друга. Габриэль очень хорошо видит в нем сына — его светлые волосы и яркие глаза оттенят безумную яркость костюма и оставят только форму. Маринетт тем временем не унимается: — Габриэль, это восхитительно! И красная рубашка под черное, и эти цепи на воротнике… Не могу представить ничего лучше.       — Это же папа, у него всегда гениальные идеи, — Адриан чуть улыбается, тоже смотря на костюм, и Габриэль отворачивается, пытаясь заставить себя окончательно абстрагироваться от их внимания. — Я могу вам чем-то помочь?       — Раньше ты не особо интересовался моей работой, — отвечает Габриэль с какой-то резкостью, привычной для него ранее, но Адриан все же от неожиданности невольно поднимает на него взгляд.       — Раньше ты не создавал ничего специально для меня, — спокойно говорит Адриан. Габриэль тут же хочет взять свои слова назад, но лишь упрямо поджимает губы. — И никогда бы к работе не подпустил, хотя я был на всех твоих показах за последние пять лет. Ты не можешь обвинять меня в безразличии.       В одно мгновение Габриэль почти задыхается, снова. Он смотрит в экран и мысленно просит сына прекратить, потому что вслух попросить об этом больше не способен. Он не хочет, чтобы Адриан помогал, он не сможет оставаться спокойным, держать лицо, контролировать себя, и почти точно знает, что сделает что-то, что навсегда оттолкнет от него сына.       Габриэль молча поднимается на ноги, когда Адриан снова пытается что-то сказать, потому что в этот момент ему уже почти не важно, что это. Его слова — все равно что удар по старой ране, и даже не важно, что эту рану он нанес себе когда-то сам.       Кажется, Адриан пытается подняться и остановить его, но Габриэль не обращает внимание — и это не прихоть его всеобъемлющей гордости, это нежелание снова слушать, какой он плохой, он знает это и так, он думает об этом почти каждый день, и каждую секунду тонет, даже если не осознает, даже если тянет руку спастись. Он касается пальцами дверного проема, ведущего в крайнюю гостиную, самую дальнюю от входа, и просто останавливается, бездумно смотря себе под ноги.       Он слышит за спиной тихие шаги, но не может заставить себя сбежать. И закрыться вновь тоже, будто бы все его навыки, наработанные годами, растворялись без следа. Он пытается спрятать под толщу воды руку, но все тянется, тянется, все на что-то надеется, будто бы он вообще заслуживает спасения.       — Отец? — Адриан касается его плеча, ласково, не пытается развернуть к себе, а просто сжимает, будто хочет понять его через прикосновение. — Пап, прости, я… Мне очень приятно, что ты для меня так постарался. Не знаю, что на меня нашло, особенно при Маринетт…       — Зря ты оставил ее одну, — бормочет Габриэль, не в силах скрыть внезапную усталость в голосе, такую сильную для него, что она прорывается в слова и слоги, скатываясь с языка. Будь его воля, он бы прислонился виском к прохладной поверхности гранитной стены и закрыл глаза, но он остается стоять, смотря вниз, пока Адриан не подходит еще ближе, вставая прямо перед ним. Сейчас Габриэль как никогда чувствует слова Нууру, он действительно болен. От этого осознания у него даже начинает кружиться голова. — Все в порядке, ты имеешь право говорить мне подобные вещи, любые, на самом деле. Можешь вернуться обратно, тебе ни к чему просить у меня прощения.       — С тобой что-то происходит, — очень тихо говорит Адриан, опуская теперь обе ладони на его плечи. Габриэль не смотрит на него, упорно глядя в пол, даже если это выглядит, как каприз, как прихоть, он просто не может. Он хочет, чтобы Адриан ушел, махнул на него рукой, бросил, чтобы он разозлился, может быть, даже ударил, потому что Габриэль и правда заслуживает только этого, а уж точно не его доброты. Потому что иначе голосом Адриана с ним говорит Эмили, доверие которой он предал, бросив собственного ребенка. Он должен был любить его и думать о нем, а не играть в эти ужасные игры. Но теперь уже ничего не обратить назад. — Что-то очень плохое… Ты ведь не болен?       — Я в порядке, — физически. Габриэль прикусывает губу, чтобы не сказать это вслух. Он плохой отец, он знает это, и не хочет стать еще хуже. — Тебе не о чем беспокоиться. Возвращайся к Маринетт, извинись, скажи, что у меня срочные дела.       — Я правда не хотел тебя обижать, — еще тише говорит Адриан. — Мне показалось, у нас что-то начало налаживаться, а я все испортил, прости.       У Габриэля разрывается сердце, так болезненно и явно, что на языке будто проступает металлический привкус крови. Он делает осторожный шаг вперед и обхватывает Адриана за плечи, обнимая, но все еще не смотря. Как же ему больно. Он почти ничего не осознает от навязчивых, тяжелых мыслей, и дело тут вовсе не в словах квами, он это понимает, дело только в нем, всегда было.       — И ты меня прости… — шепчет он ему в волосы очень тихо и, дождавшись, когда Адриан торопливо обнимет его в ответ, скользит пальцами по его руке, незаметно снимая кольцо.       Он просто хочет попробовать начать все сначала.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава пятая              

***

      Габриэль смотрит на кольцо с таким видом, что, приложи он хоть немного больше усилий, и оно обязательно бы потрескалось. Оно лежит, безразличное и холодное, посреди стола, и сводит Габриэля с ума. Он буквально чувствует, как рассыпается на куски его разум, не способный вынести такое напряжение.       Он не знает, что ему делать. Ему никогда в жизни не было так страшно, так больно и так стыдно. Когда он думает об этом, о том, как Адриан искренне к нему потянулся, а он снял с него кольцо, его начинает вполне ощутимо трясти. Он уверен, что нет на свете человека хуже, чем он. И все же не смог устоять, это было выше его сил, он должен знать.       Если это правда талисман, что ему делать? Без Кота Нуара ему будет проще простого обезоружить Ледибаг и забрать серьги, и при этой мысли его снова охватывает чувство лихорадочного волнения, заставляющего его делать все эти ужасные вещи на протяжении стольких лет. Ведь талисманы выполнят любое его желание, даже если прежняя цель его больше не интересует. Любое.       Он мог бы сделать все, чего только захочет, абсолютно все. Габриэль задумчиво касается пальцами губ и сцепляет руки в замок, упираясь в них подбородком и не отводя взгляда от кольца. Все эти годы его атаки, атаки Бражника, были направлены и на Нуара, а тот, вероятно, был его сыном. Ему кажется, что это какая-то злая шутка судьбы, он думал, что такое бывает только в плохо оплаченных фильмах, только в самых дурацких сюжетах непопулярных сериалов, но нет, это реальность, и, самое ужасное, это его реальность.       Бабочка садится на его плечо так привычно и осторожно, что Габриэль даже не дергается, замечая ее краем глаза.       Он тянется к кольцу и надевает его почти в безумной задумчивости. Одно мгновение, отделяющее от правды, пройдено слишком быстро и слишком легко. Он как будто ждал этого все это время. И это пугает тоже.       Из кольца появляется маленький черный квами, немного похожий на кота, черный и взъерошенный. Габриэль замирает, и ему кажется, что время тоже останавливает свой ход. Он не до конца верил, что его сын Нуар, но теперь просто не может отрицать очевидное. Столько лет он подвергал Адриана опасности, порой доводил до того, что действительно причинял ему вред, и был так слеп, словно бы у него на глазах была непроницаемая пелена.       — Адриан? Я почувствовал, что ты… — Плагг тем временем разворачивается и глаза его расширяются, тут же теряя сонливость. — …снял талисман. Здраавствуйте, — тянет Плагг, замирая в воздухе, и голос его наполняется недоверием. Габриэль опускает взгляд на кольцо на своем пальце и снова смотрит на квами.       — Значит… Плагг, — произносит он медленно, и хотя его голос звучит заинтересованно, в нем больше безразличия и недоверия, чем интереса. Квами смотрит на него внимательно и настороженно, и Габриэль его прекрасно понимает. Он не знает, что еще говорить. У него нет ни слов, ни мыслей.       — Так быть не должно, — бормочет квами недовольно, облетая Габриэля по кругу и снова замирая перед самым лицом. — Неправильно.       — Как давно мой сын Кот Нуар? — наконец решается Габриэль, и со стороны квами доносится непонятный, характерный смешок.       — Я не могу рассказывать о своих предыдущих хозяевах.       — Конечно, — соглашается Габриэль спокойно. — Не можешь, — он касается пальцами броши на шее, и из нее неловким движением появляется Нууру, все еще скованный желанием Габриэля и не имеющий возможности говорить.       Габриэль едва заметно выдыхает, поднимаясь на ноги, и Нууру громко вдыхает вслед за ним, закрывая глаза, и что-то торопливо произносит, но что именно он уже не слышит.       — Что?.. — непонимающе спрашивает Плагг, хватая квами за лапы и потянув в свою сторону. — Бражник? Кот Нуар узнает, и тогда…       — Ты не можешь рассказывать о своих хозяевах, — повторяет за ним Габриэль, отворачиваясь к окну, и бездумно вертит кольцо на пальце, пытаясь придать своим мыслям ясности, но у него ничего не получается.       Они мечутся в его голове, разбиваются о скалы сомнений и чувств, снова возрождаются, но еще уродливее и опаснее. Габриэль пытается, очень пытается остановить их, сделать четче, понять, но все становится только хуже.       Единственный вопрос, который звучит в его голове четче остальных — что ему дальше делать? Он в одном шаге от безграничной власти, от силы, которая не снилась еще никому, а он не может понять, чего хочет. Ему ничего не нужно. Он пустой внутри, сгнивший, он может только имитировать желания, но не испытывать их, а если что-то и есть в глубине, то он не может до них дотянуться. Это понимание рождает первую более осмысленную мысль — что, если вернуть себе крепкий разум? Изменить самого себя? Или, может, наладить отношения с сыном? Но ведь он все равно будет знать, что это не его заслуга, что это все неправда, фикция, и не сможет с этим жить.       Так нельзя, понимает он с горечью. Нельзя получить всего, потому что если он пожелает возродить ясность разума, он пожертвует чем-то еще более дорогим — возможно, сыном, возможно, их отношениями, или карьерой, работой, последним другом. Это слишком много для одного человека.       Он не может потерять свою жизнь, пусть она его и разрушает. Он будет знать, что отдал взамен и никогда не сможет себе этого простить. Тогда какой смысл в том, чтобы вообще стараться?       Габриэль в бессильной злости на реальность, внезапно вспыхнувшей в груди, бьет ребром кулака в стену и привычно сжимает зубы до рези в челюсти, чтобы прийти в себя. Ему стоило бы все это закончить, а не цепляться, не придумывать себе сложности, не искать желания, на которые он все равно не имеет права, и которые не сможет осуществить, потому что было нечто, что имело для него значение и с чем он не желал расставаться. На кону было больше, чем он желал, и это был неравнозначный обмен.       Он оборачивается и смотрит на парящих в воздухе квами, смотрящих на него в ответ. Все слишком сложно, чтобы он мог позволить себе решать, каким будет мир. Если что-то пойдет не так, это будет его вина, а вины у него итак достаточно. Перед сыном, перед женой. Боже, как же он виноват.       — И что ты будешь делать дальше? — хмыкает Плагг, смотря на него с презрением. Габриэль снова отворачивается. Он имеет право его ненавидеть, Габриэль это знает, как никто другой.       — Хозяин?.. — зовет Нууру, и его голос, как голос совести, толчками возвращает в реальность. Нужно вернуть кольцо сыну, думает Габриэль, отталкиваясь от поверхности оконного стекла взглядом и уходя вглубь кабинета.       Нужно поступить по совести хоть раз в жизни. Это тяжело — тяжелее, чем он думал. И, тем не менее, это решение приносит облегчение, будто бы он больше не был потерян, будто бы он делает шаг в пропасть и с удивлением замечает, что ступает на хрупкое стекло. Он знает, как должен поступить, и делает правильный шаг, даже если внутри все сжимается от необходимости забыть обо всем, что дурманило его так долго.       — Это не ваше дело, — глухо и отрывисто произносит Габриэль и медленно снимает с пальца кольцо. Плагг исчезает. Наступает тишина, Нууру не издает ни звука, будто бы не верит своим глазам, и Габриэль тоже не спешит говорить. Он чувствует, как медленно на разум наползает усталость, словно лавина. Вина барабанной дробью впивается в сердце, он почти не дышит, у него снова чуть дрожат пальцы. Он делает это ради сына, думает Габриэль. Убеждает себя, повторяет раз за разом, чтобы не жалеть.       Выйти из кабинета — все равно что ступить, наконец, за тот край, на котором он все это время балансировал, и падать в бесконтрольную темноту, которая поглощает, и поглощает, и поглощает его без остатка, и он уже даже не уверен, что на самом деле живет. Медленно сходить с ума — вот что для него означает сделать этот шаг назад, и он делает, потому что знает, что должен уметь признавать ошибки, даже если они такие масштабные, что касаются каждого из людей.       — Отец? — неуверенно спрашивает Адриан, подскакивая с кровати, когда Габриэль без стука заходит, и откладывает в сторону ноутбук с наушниками, смотря на него во все глаза. — Что-то случилось? Я думал, ты в Лувре.       — Отправил туда Натали, — отвечает Габриэль почти холодно, со скрежетом заставляя себя не переступить грани, и приподнимает руку с зажатым между пальцев кольцом. — Кажется, это твое.       — Я… — Адриан мгновенно поднимается на ноги и оказывается рядом с ним, забирает кольцо и боится смотреть в глаза, Габриэль знает, он пытается понять, в курсе ли он, что кольцо настоящее. — Я думал, потерял его.       — Смотри внимательнее, это… дорогая вещь, — произносит Габриэль, беглым взглядом осматривая сына, и разворачивается, чтобы уйти, но Адриан вдруг хватает его за рукав рубашки, заставляя остановиться, и почти сразу убирает руку, словно испугавшись.       — Прости… Спасибо, — он неловко показывает на кольцо, но не спешит его надевать, и Габриэль коротко усмехается.       Если бы Адриан только знал, каких внутренних мук ему стоило его вернуть. Пожалуй, он и правда должен быть благодарен. Эта самодовольная мысль ударяет его плетью. Изнутри снова поднимается горькая волна, ощущение собственной ничтожности — благодарен?       — Ничего страшного, — произносит Габриэль и улыбается кончиками губ. Он смотрит на разворошенную кровать, на ноутбук, и делает шаг вперед, присаживаясь на стул. — Это всего лишь вещь, даже если она дорогая. Главное, чтобы ты… был в порядке. Ты ведь осторожен?       — Конечно, — удивленно отвечает Адриан, не отводя взгляда. — Ты… ты хочешь мне что-то сказать?       — Нет, я лишь думал о том, какой Париж небезопасный, — уклончиво отвечает Габриэль, но не опускает глаза, осматривая лицо Адриана, сравнивая его с Нуаром и замечая те же черты, те же повадки. — Мне бы не хотелось, чтобы ты пострадал.       Он говорит это и отчетливо понимает, что больше не допустит, чтобы Кот Нуар оказался в опасности. Габриэль защищал его от Бражника и прежде, но как Адриана, и теперь не собирался изменять своим привычкам.       — Я осторожен, пап, — Адриан улыбается ему, легко и открыто, и сжимает пальцами кольцо. Габриэль наблюдает за движением его рук и пытается понять, что он теперь чувствует. Отпускать то, что было смыслом жизни в течение нескольких лет, кажется неправильным, болезненным. Теперь у него нет цели, что ему делать дальше?       — Я знаю, — отвечает Габриэль и встает с его кровати, переступая порог так быстро, что Адриан едва успевает посмотреть ему вслед. Ему нужно кое-что проверить.       Он быстро шагает вперед, то и дело немного нервно касаясь брошки — петляющие коридоры сливаются в единое целое, будто бы кто-то поставил его жизнь на перемотку, пока он не обнаруживает себя перед дверью в его особую комнату. Он шагает внутрь, навстречу шелесту крыльев, и тяжело закрывает дверь, прижимаясь к ней плечом. Его почти разрывает изнутри, и это не только его чувство, будто сама магия талисмана разрушает клетки его внутренностей.       Габриэль сжимает зубы и шагает навстречу своим бабочкам, невинным и хрупким. Он вызывает Нууру и превращается, вместе с появлением костюма ощущая, как увеличивается тяжесть в груди, будто кто-то создал внутри него самую массивную черную дыру. Я сам и создал, мимолетно думает Габриэль, отстраненно наблюдая, как его любимая бабочка садится на его предплечье.       — Сегодня тебе придется оставить меня, — произносит Габриэль, приподнимая руку, и бабочка садится на его пальцы. Он касается ее второй рукой, и ее окутывает фиолетовая дымка. Акума поднимается мягко и нежно и вылетает в окно, и Габриэль отправляет ей вслед вторую, белую, направляя ее совсем в другую сторону, и задумчиво опирается ладонью на трость, следя за тем, как бабочка подлетает к окну Адриана. Так делать было нельзя, но ему просто нужно проверить все еще раз. Он уже все знает, ему нужно только убедиться.       Габриэль видит только черно-зеленую вспышку и как Нуар выпрыгивает из окна комнаты Адриана, упершись ногами в подоконник и приземлившись на соседнюю крышу. Габриэль закрывает глаза, не желая даже думать, что это все приносит в его душу. Он отворачивается и дергает рукой марионетки вверх, поднимая ее тоже с земли на крыши, и там и замирает, просто позволяя найти себя.       Он ждет, терпеливо, зная, что герои обязательно придут, и старается расправить мысли в своей голове, смятые, как бумажные бабочки. Он отгоняет их прочь, запирает по клеткам, но им будто бы все равно.       Его сын Кот Нуар, а сам он потратил приличную часть своей жизни на то, что теперь ему даже не нужно. У него даже не хватило духа, чтобы взять на себя ответственность, о чем он вообще думал, когда полагал, что сможет воспользоваться талисманами?       Первой, как ни странно, появляется Ледибаг — она кидает свое йо-йо, связывая акуму, тянет на себя, спуская с крыши, но Бражник лишь сжимает рукоять трости, наблюдая за этим. Он не шевелится, и акума тоже, и поворачивает голову, лишь когда рядом с Ледибаг изящно опускается Кот Нуар. Даже под масками он видит, как удивлены и настороженны герои, ожидающие, что же будет дальше.       Акума растворяется из своего «плена» в воздухе и тут же появляется буквально в метре от героев, опускаясь на ноги, но не сдвигаясь, а просто глядя на них; Бражник рассматривает их и пытается понять, что именно ощущает на самом деле. Они так близко и так озадачены, что может, если захочет, вновь попытаться. Вот только он действительно не хочет — больше нет, как бы горько ему не было от этого.       — В чем дело? — напрямую спрашивает Ледибаг, не убирая йо-йо и не расслабляя позы, готовая вот-вот снова кинуться на акуму, но Бражник только чуть поворачивается, и акума делает шаг, покорная его желанию, чуть в сторону. Кот Нуар напряженно следит за ее действиями, но их всего лишь осматривают, и Бражник снова приказывает акуме остановиться. — Он же нас слышит, так? — спрашивает она у Нуара, и тот кивает ей, хотя вопрос риторический.       — Нехорошо игнорировать людей, которые с тобой разговаривают, — добавляет Нуар, и Бражник чуть опускает подбородок и закрывает глаза. Да, маска скрывает и лицо, и сущность, меняет черты и не дает узнать истинное лицо хранителя талисмана, но Габриэль все же отец, каким бы плохим он ни был, и голос сына он узнает, теперь узнает, хотя это достаточно трудно. Как же слеп он был, и как же чертовски глуп.       — Вероятно, это какая-то ловушка, — напряженно говорит Ледибаг и делает к акуме шаг, еще сильнее подбираясь, когда та остается на месте.       — Не подходи так близко, моя Леди, — с тревогой говорит Кот Нуар, удерживая ее за плечо. Акума, повинуясь желанию Габриэля, поднимает голову и смотрит на него. Он никогда не слышал такой интонации в голосе сына — столько почтения и любви, что хватило бы на весь город.       — Вдруг это он так сопротивляется влиянию Бражника? — все более озадаченно произносит Ледибаг, но послушно останавливается. О нет, никто больше не способен был ему сопротивляться, и дело было не только в эмоциях, но в силе, которую он приобрел за эти годы. Он так крепко сжимает волю людей, что она рассыпается под его пальцами.       Он против воли усмехается и опускает голову, и акума повторяет за ним, как игрушка — Ледибаг напрягается, сгибая колени и чуть приседая, но Бражнику это все больше не интересно — он приподнимает пальцы, и акума просто разворачивается и уходит в другую сторону, а через несколько таких неловких, неуверенных шагов на колени падает уже обессиленная девушка, которую Кот Нуар в последний момент успевает подхватить под руку.       — Где акума? — слышится где-то голос Ледибаг, но Бражнику все равно на ее переживания — через несколько минут, когда бабочка садится ему на пальцы, она сама подергивается чуть белым светом, и фиолетовая дымка, обратившая ее ранее, опускается ему на ладони.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава шестая              

***

      Беспрерывный шум разговоров в толпе всегда напоминает Габриэлю о море. Люди кажутся ему такими же пустыми, как раскаты ударяющихся о берег волн — маленькими капельками, которых несет вперед неизвестная сила и перед которой они, вместе и, одновременно, разобщенные не могут устоять. Себя же он считает острыми камнями на берегу, одинокими валунами пронзающими море. Иногда его отрывает от общего массива и уносит вперед людским потоком, но он неизменно вынуждает их о себя разбиваться.       Габриэль стоит поодаль от принимающего гостей раздражающе радостного Анри и смотрит на подъезжающие машины почти безразлично. Он отправил машину за Маринетт полчаса назад и даже если учесть пробки на Елисейских полях и необходимость стоять в очереди, она с минуты на минуту должна была быть здесь.       Когда черный мерседес все-таки выворачивает из-за проходной и останавливается прямо напротив ковровой дорожки ко входу, Габриэль против воли подбирается. Его чуть колет под ребра любопытство — ему интересно, что наденет Маринетт, интересно, как она будет держаться, и он даже не пытается избавиться от этого чувства.       Он делает шаг ближе к Анри, который кидает на него лукавый взгляд, и неотрывно наблюдает за тем, как открывается дверь хромированной машины. Маринетт выступает вперед, неловко наступая на подол платья, но тут же изящно собирает складки, не раскрывая своей неуклюжести, и выпрямляется. Габриэль окидывает ее взглядом, не скрываясь. На ней черно-розовое платье с изящной длинной юбкой неровного кроя — с одной стороны она едва доходит до щиколотки, с другой опускается складками к земле. Габриэль присматривается и замечает, что вся ткань юбки создана из маленьких тканевых лепестков с черной каемкой, от чего юбка кажется плиссированной и разлетающейся от каждого движения. Поверх корсета узкий кожаный пояс-портупея, в три ряда сцепляющий концы художественно оборванной ткани, похожей на два больших цветочных лепестка, на груди и талии, довершает образ небольшая черная сумочка из искусственной кожи, сияющей под лаком мелкими блестками.       Маринетт неуверенно шагает вперед, показывая из-под открытой части юбки кожаные ремни туфлей, похожих на греческие сандалии, и Габриэль невольно делает еще один шаг навстречу, вставая рядом с хозяином дома. Заметив радостную улыбку Анри, девушка уже более уверенной проходкой направляется к ним, сияя улыбкой в ответ.       — Вы бы хоть предупредили, чтобы я надел солнечные очки, — смеется Анри, ловя руку Маринетт и изящно, почти невесомо касаясь губами ее кожи. — Свет от вас такой яркий, что невозможно смотреть.       — Вы мне льстите, — неловко произносит та в ответ, осторожно высвобождая руку, и Габриэль молча подставляет ей локоть, позволяя ухватиться, и разворачивается, чтобы увести ее дальше вглубь зала.       — Надеюсь, вы не разочарованы, Габриэль, — тихо говорит Маринетт, чуть сжимая тонкими пальцами его руку. Она поднимает голову, глядя ему в глаза, и он целое мгновение не может перестать смотреть на это существо, будто бы впервые ее видит.       — Разочарован, — спокойно произносит Габриэль, ощущая, как Маринетт мелко вздрагивает, еще шире распахивая и без того огромные глаза. — Я бы хотел видеть это платье в своей коллекции, а вы уже его продемонстрировали. Впрочем, это и правда хорошая работа. Вы поскромничали, когда сказали, что лишь немного умеете шить.       — Не могу оценивать себя со стороны, — отвечает, опуская подбородок, и Габриэль вдруг осторожным движением пальцев приподнимает его обратно, под тихий, неопределенный звук со стороны Маринетт.       — Держите голову ровно, — наконец произносит он, отворачиваясь. — Вы достойны находиться здесь, так покажите это всем остальным. Общество не терпит скромных и неуверенных девушек и сразу разбирается с ними самыми жестокими способами. Зарекомендуйте себя и дайте понять, что не дадите себя в обиду.       Маринетт чуть крепче сжимает пальцы, но почти сразу расслабляется, мимолетно скользя взглядом по залу. Габриэль про себя одобрительно кивает — она не вертит головой, будто бы попала в неведанное царство, и в принципе не производит впечатление новичка. Он ловит на их паре острый взгляд нескольких менее успешных модельеров, и против воли чувствует превосходство от того, с какой завистью они смотрят на его спутницу.       — Все… все на нас смотрят, — говорит Маринетт, нарушая молчание, и Габриэль тихо хмыкает.       — Разумеется, они смотрят, — он окидывает зал почти хищным взглядом, выискивая самых важных персон и мысленно подбирая возможности для того, чтобы познакомить с ними Маринетт. — Никто не понимает, что за дизайнер сделал ваше платье, вы свежее лицо среди этих замшелых скал, и вы со мной. Чего вы ожидали, что весь вечер простоите у стены?       — Простите, я просто… — Маринетт чуть мотает головой, поправляя прядь волос и убирая ее за ухо, и тихо выдыхает. — Просто никогда не была на таких мероприятиях. Если честно, на их месте я бы пялилась на вас, в независимости от того, с кем вы пришли, это же вы, и… — она резко замолкает, косясь на него взволнованным взглядом и коротко улыбается. — Простите еще раз, я очень много говорю, когда волнуюсь. Спасибо вам, что взяли меня с собой, для меня это очень важно.       — Вы себя недооцениваете, — Габриэль с трудом удерживается, чтобы не поморщиться, потому что людей, которые не знали, чего они стоят, он обычно обходит стороной. Он чуть поворачивает голову и замечает, что Анри лично входит в зал, с почтением провожая под руку главного редактора Vogue. По губам его скользит легкая улыбка от дерзкой мысли, пришедшей ему в голову. — И я могу вам это доказать, пойдемте за мной. Держитесь естественно и постарайтесь не говорить.       — Я и не смогу… — бормочет Маринетт, замечая, к кому они направляются, и ее пальцы крепче цепляются за его руку. Габриэль не отстраняется, делая крошечный шаг к ней ближе.       — Мадам Винтур, — чарующе изменившимся голосом говорит Габриэль и чуть склоняется, пожимая протянутую руку. Анри рядом с ней раскраснелся, довольный своим положением, и только что не лопается от гордости. Габриэль про себя представляет, как долго он будет рассказывать, что на его прием пришла Анна Винтур, и заранее мысленно закатывает глаза. — Позвольте представить вам мою протеже, мадемуазель Дюпен-Чен.       — Приятно видеть тебя столь вдохновленным, Габриэль, я боялась, что ты уже не вернешься на страницы моего журнала, — довольно холодно говорит Винтур, но это так привычно, что сходит за похвалу. Женщина поворачивается к Маринетт и окидывает взглядом ее платье. — Так вы то сокровище, которое победило в самом обширном конкурсе в истории новейшей моды, очень приятно. Полагаю, ваше платье сошло не с витрины магазина?       — Нет, мадам, — отвечает Маринетт чуть громче, чем до этого говорила с Габриэлем, под его одобрительным, разрешающим кивком. — Оно — полностью творение моих рук.       — Достаточно броско и вызывающе, мне нравится, — она еще раз окидывает Маринетт быстрым взглядом и отворачивается к Анри. — Если бы я знала, что здесь сегодня будут подобные личности, захватила бы с собой своего адвоката по составлению договоров, — Анна чуть улыбается, и Анри сияет ей в ответ широкой, довольной улыбкой.       — Рад, что мои гости вам угодили.       — Это анонс, Габриэль? — спрашивает мадам Винтур, снова окидывая выразительным взглядом платье Маринетт, которая замирает, как испуганная птичка, превратившаяся в камень. — В узких кругах уже пошли слухи, что ты сделал шаг из того болота, в котором оказался.       — Уверяю вас, мадам Винтур, — вмешивается Анри и машет руками на едва дышащую Маринетт. — То, что вы увидите, превзойдет любые ожидания. Это все еще прежний Агрест, но под очень острым соусом.        — Ваши кулинарные метафоры, месье Левонт, бесподобны, — усмехается Винтур и ее цепкий взгляд снова скользит по фигуре Маринетт, возвращаясь к глазам. И в этот миг Габриэль понимает, что произойдет нечто, что он и сам не ожидал, когда решил представить Маринетт ей. — Думаю, я позволю, чтобы вы одели меня. После того, как посмотрю, чего вы стоите. Неделя моды это покажет, я надеюсь.       Габриэль перестает дышать. Если Винтур наденет что-то из его коллекции, это будет очень прямое и яркое заявление, что карьера его делает новый виток. И уже будет не важно, как выскажутся критики — у него будет преимущество. И не важно, что дизайн будет не его. Сердце его наполняется одновременно завистью и восхищением, и он смотрит на Маринетт совсем иначе, чем прежде.       — Почту за честь, мадам Винтур, — аккуратно говорит Маринетт, глаза которой такие огромные, что она напоминает лань. Габриэль не отводит от нее взгляда, позабыв обо всем остальном, и когда она поднимает на него глаза, едва заметно кивает, хваля за сдержанность.       Когда Винтур отходит, обменявшись еще несколькими любезностями, Габриэль поднимает одну руку Маринетт и почти невесомым движением касается губами тыльной стороны ее ладони.       — Сделайте вдох, Маринетт, — едва слышно говорит Габриэль, и она повинуется, чуть расслабляясь. — Вы совершили невозможное, поздравляю.       — Мне нужна будет ваша помощь, — почти панически шепчет Маринетт в ответ, и Габриэль поспешно кивает, зная, что не откажет ей, даже если ему стали бы угрожать.       — Я весь в вашем распоряжении, — он отводит Маринетт в сторону, скрывая от посторонних глаз, и сам тоже переводит дыхание. Подвести ее к Винтур было самой хорошей его идеей за последние десять лет. Как и принять ее к себе, помочь ее таланту — он чувствует себя ожившим от очень долгого сна, и теперь оглядывается вокруг, с удивлением замечая и блеск света, и звон бокалов, будто бы жизнь заново наполнилась красками.       Он останавливает за плечо проходящего мимо официанта и вопросительно смотрит на Маринетт.       — Шампанского?       Маринетт поднимает на него огромные глаза, в которых отражается мерцающий свет тысяч свечей в старинных люстрах.       — Простите, я не пью, — твердо говорит она и смущенно поджимает губы, будто думает, что может его разочаровать своим заявлением. Габриэль взмахом руки отправляет официанта прочь и кивает, отворачиваясь.       — Я положительно удивлен, — произносит он, который раз за вечер ощущая нечто близкое к удовольствию от того, что это он привел эту девушку на прием, что это его она держит под руку и на него работает, готовая делиться своим юным, чистым талантом, похожим на нетронутый родник.       — Разве вы сами предпочитаете короткое удовольствие от спиртного ясности ума? — Маринетт изящно приподнимает бровь, и Габриэль задумчиво хмыкает, отводя взгляд и осматривая зал.       — А если бы увидели меня впервые, что бы подумали? — спрашивает он и едва сдерживает улыбку, когда та смотрит на него удивленно. — Что я похож на человека, который предпочитает спиртное?       — Я бы подумала, что вы невероятный, очень талантливый человек, ум которого всегда ясен, — скромно улыбается Маринетт, заставляя Габриэля удивленно замереть на месте от ее слов. — И не ошиблась бы.       — Как искусно вы мне льстите, — наконец говорит Габриэль, пытаясь унять внезапно забившееся в висках сердце. Это даже смешно, насколько легко его выводит из равновесия эта девушка и насколько ему приятна ее похвала.       — Настолько, что я вам даже поверил.       — Очень легко поверить правде, — она опускает вторую ладонь на свою руку, лежащую на его предплечье, и сцепляет пальцы в замок. — Но даже если вы боитесь мне верить, это не значит, что я лгу.       Габриэль молчит, не в силах ответить ей хоть что-нибудь, и начинает осматривать зал в поисках людей, которые могли бы помочь карьере Маринетт в будущем. Маринетт не отходит от него ни на шаг, не позволяет себе отпустить его руку, явно показывая, что намерена остаться с ним до конца вечера, и Габриэль с удивительным для себя отсутствием безразличия отмечает, что не против.       — Маринетт, посмотрите в дальний угол, у входа, — произносит он наконец и, когда Маринетт выполняет то, о чем он просит, ровно добавляет: — Видите даму в котелке? Это Моника Депар, владелица одного из модельных домов. Откровенно говоря, она та еще сплетница, так что если решите поделиться с ней своими идеями или секретами, лучше сразу составляйте контракт об неразглашении, — Маринетт вдруг коротко хихикает на его слова, и Габриэль ощущает волну приятного тепла у самого горла от ее легкого смеха. — Еще она очень любит белое вино и своего сына Деймона, и если у вас будет его симпатия, то будет и ее. Подписать с ней договор будет совсем несложно, а знакомство и близость с ней принесут вам знакомых из модельного бизнеса. Очень важно знать людей, которые будут представлять ваши вещи, запомните это.       — Как скажете, Габриэль, — послушно кивает та, с интересом слушая, и Габриэль отворачивается к следующему столу.       — А вот, узнаете этого джентльмена? — он кивает на мужчину в белых джинсах и кожаной куртке. — Энтони Ваккарелло, креативный директор модного дома Сен Лорана. Работал с Лагерфельдом, его коллекции вызывали просто невероятный ажиотаж. У него талант делать деньги из ничего, так что если захотите поработать с кем-то, кто даст вам не только опыт, это к нему.       — Но ваш бренд популярнее, — задумчиво говорит Маринетт, и Габриэль негромко хмыкает. — И работы у вас ярче.       — Модельеры, которые на меня работают, получают мало свободы, — он смотрит на нее и думает, что, вопреки своим словам, отдал бы Маринетт полностью создать коллекцию от его имени. — Так что не советую обольщаться. Впрочем, вам и не грозит исчезнуть в недрах модельного дома Агрест, потому что вами уже заинтересовалась Винтур. Дайте ей пару недель, и она сделает вас звездой.       — Стараюсь об этом не думать, чтобы не забыть, кто я на самом деле, — тихо говорит Маринетт и, заметив, как удивленно воззрился на нее Габриэль, добавляет: — Всего лишь человек, которому очень повезло. Мне еще рано погружаться в чувство собственной важности, ведь, по сути, я никто здесь, если бы не вы и ваша поддержка.       — Пока что я ничего не сделал, — ровно произносит Габриэль, но Маринетт цепляется за его руку с завидным упорством, и он решает добавить, чтобы не показаться слишком желающим спровадить ее в другие руки. — Но я буду рад, если после показа вы все же решите остаться со мной и заключить контракт.       — Я бы на вашем месте не сомневалась, — Маринетт прикусывает губу, опуская глаза. — Всегда мечтала работать с вами, с самого детства. И это оказалось даже лучше, чем я думала.       Габриэль поджимает губы и мысленно вздыхает. Если бы она только знала, кем он является, она мгновенно сбежала бы от него к кому угодно, лишь бы не находиться рядом с ним ни минуты больше. Представляй она, что он за человек, никчемный и жалкий, она не стояла бы с ним так просто и не смотрела бы с таким искреннем восхищением. Габриэль всегда удивлялся, как легко люди, обладающие чистой душой, видят хорошее в тех, кто этого не достоин. Он определенно достоин такого отношения меньше всего, и тем не менее не останавливает ее и не пытается убедить в обратном. Ему и правда очень льстит ее восхищение, и он эгоистично не хочет расставаться с этим чувством.       — И даже проигнорируете предложение мадам Винтур? — спрашивает с улыбкой в голосе и вдруг находит себя сжимающим пальцы Маринетт, сложенные на его локте, едва заметно и легко, будто в утешительном жесте, но Маринетт улыбается ему в ответ, и поэтому это внезапное движение не кажется ему таким ужасным.       — Мне немного страшно за свою жизнь, но я не хочу отказываться от своих слов, — неловко смеется она, и Габриэль поддерживает ее смех коротким кивком.       — Отказывать ей — это что-то новое. Вы уже привлекаете много внимания, но это не должно мешать вам. Внимание делает репутацию.       — Пока что ее делаете мне вы, месье Агрест, — отвечает Маринетт скромно. — За что я вам очень благодарна. Я не знаю, как вам отплатить за этот шанс, так что если вы действительно хотите меня видеть в своей компании, я буду рада.       — Вот они где! — Анри появляется неожиданно и сразу заставляет голову Габриэля болеть от его громкого голоса; Анри хватает Габриэля за плечо, чуть сжимая, и широко улыбается. — Вы отлично смотритесь, просто превосходно. Кстати, Маринетт, знакомьтесь, моя сестра: Силайн, — только сейчас Габриэль замечает легко, но приятно одетую женщину, улыбающуюся им так же широко, как и сам Анри. Она протягивает ему руку, и Габриэль в рамках приличия касается губами тыльной стороны ее ладони, почти мгновенно отпуская руку.       — Габриэль, я так давно вас не видела, — она осматривает его с таким интересом, что Габриэлю хочется отвернуться и поджать губы, но он заставляет себе замереть и не отводить взгляда. — Выглядите как всегда прекрасно, а ваша спутница просто изумительна. Как давно вы вместе?       — Боюсь, вы ошибаетесь, — натянуто улыбается ей Габриэль, пытаясь скрыть свое неприятие этой мысли. Направляясь на этот вечер с Маринетт он знал, что пойдут слухи, но проблема в том, что он еще не успел предупредить об этом ее, и чувствует себя довольно неловко от произнесенного вслух предположения. — Не знаю, что говорит обо мне Анри за закрытыми дверьми, но эта юная леди лишь моя протеже, Маринетт Дюпен-Чен.       Силайн звонко смеется и протягивает Маринетт руку, заставляя ее сделать шаг вперед и выпустить локоть Габриэля. Анри смотрит на них так, будто бы само светило сошло с небес, чтобы коснуться их.       — Ох, простите, дорогой Габриэль, — Силайн обхватывает растерявшуюся Маринетт за талию и смотрит ей в глаза. — Пойдем, я представлю тебя дамам, пусть мужчины поговорят о своем.       Маринетт бросает на него взгляд и Габриэль коротко кивает ей, безмолвно соглашаясь с мыслью Силайн. Лучше, чем она, никто не представит Маринетт, а ей стоит проявить немного самостоятельности, чтобы обрести связи. В то, что она останется в его доме надолго, он очень сомневается — после публикации ее работ в Vogue, желающих пригласить ее к себе, будет куда больше, чем Маринетт может себе представить.       — Ах, как хороша! — восклицает Анри. — Что думаешь? Видал, сама Винтур! Ну разве это не хороший знак? Может быть, она даст нам одеть себя на Met Gala?       — Притормози, — Габриэль сжимает зубы и с прищуром смотрит на раскрасневшегося друга. Он склоняется ниже и почти шипит ему на ухо: — Ты пьян? Что у тебя с глазами? Только, пожалуйста, не говори, что ты что-то принял, я тебя умоляю, Анри, ну не накануне же показа.       — Лечиться тебе надо, — задумчиво бормочет Анри и толкает его в плечо. — Даже не нюхал шампанское, а ты мне тут про мет намекаешь. Лучше бы приятно проводил время со своей юной протеже. Это платье… Друг мой, она определенно к тебе неравнодушна.       — Иногда мне кажется, что ты сошел с ума, — признается откровенно Габриэль, и Анри снова коротко смеется, хлопая его по плечу.       — Ох, мой друг, кто из нас без ума, так это ты, и явно от своей спутницы, — Анри не дает ему ответить и хватает за руку, утягивая куда-то в угол, ближе к столу с закусками, и там Габриэля за руку внезапно хватает Адриан.       — Привет, отец, все никак не мог найти тебя, — он улыбается, смотря на него в упор, и Габриэлю кажется, что он ослышался, потому что он точно не ожидал увидеть на этом вечере своего сына, и ему об этом даже никто не удосужился сказать. — Не видел Маринетт? Я только пришел, попал в пробку и пришлось идти пешком, хочу с ней поздороваться.       — О, она с Силайн, — отвечает вместо него Анри, махнув куда-то себе за спину, и Адриан, на мгновение крепче сжав руку Габриэля, снова исчезает в толпе людей.       — Не знал, что ты пригласил Адриана, — без единого намека на эмоции говорит Габриэль, внезапно уязвленный тем, что ни сын, ни Анри ничего ему не рассказали. Лицо его становится абсолютно непроницаемым, и друг, тут же это заметив, закатывает глаза, чем еще сильнее выводит Габриэля из себя. — Интересно, у вас какие-то общие планы за моей спиной.       — Только вот не надо обижаться, — фыркает Анри и протягивает Габриэлю небольшое канапе. — Такое ощущение, что это я виноват в том, что Адриан тебе не сказал.       — Но ты мне тоже не сказал, — отвечает ровным голосом Габриэль, и Анри отмахивается от него, как от мухи, вытаскивая из кармана телефон.       — Брось, Габриэль, рот придумали для того, чтобы им говорить. Мог бы и спросить у сына, — Анри отправляет в рот с удивительной неосторожностью какое-то маленькое пирожное и быстро его жует.       — Ты не похож на человека, у которого рот для того, чтобы им говорить, — произносит Габриэль, и Анри торопливо глотает то, что не дожевал, как бы давясь от возмущения воздухом и заставив Габриэля закатить глаза. Он подхватывает со стола бокал с безалкогольным напитком, игнорируя Анри, и отпивает.       — Какой же ты все-таки… — Анри не договаривает, вздыхая, и неожиданно меняет тему: — Слушай, а Маринетт еще не говорила, что хочет делать в будущем?       — О чем ты? — спрашивает он без особого интереса, и Анри тоже хватает бокал, отпивая небольшой глоток.       — Она хочет остаться с тобой или собирает предложения?       — Хочет остаться, — Габриэль находит девушку взглядом, что не так уж и сложно даже в яркой, разномастной толпе. Напротив, она, кажется, действительно привлекает внимание своей простотой даже в довольно сложном платье. Маринетт как раз в этот момент улыбается и смеется какой-то шутке Адриана, который все-таки завладел ее вниманием, и делает это совершенно искренне, будто бы даже не умея притворяться. — Я бы на ее месте подумал лучше, но для нас с тобой очень важно, чтобы она осталась. Она вдохнет вторую жизнь в наш бренд.       — И в тебя, — Анри подмигивает ему и морщится, глядя в свой бокал. — Ну что за гадость, хоть бы один градус добавить и то было бы хорошо. А так просто газированный сок.       — Необразованный мужлан, — фыркает Габриэль.       — Безэмоциональный дурак, — парирует Анри, и они смотрят друг на друга еще несколько секунд, прежде чем Анри начинает смеяться, а Габриэль прячет улыбку в бокале с напитком.       — Ну, может, и дурак, раз все еще с тобой разговариваю после всех этих оскорбительных намеков, — говорит Габриэль, когда наконец справляется с эмоциями и знает, что голос не выдаст его желание засмеяться.       — А я думал, камни невозможно оскорбить, — Анри отставляет в сторону бокал и оглядывается по сторонам, наблюдая за тем, как его сестра порхает от одной группы гостей к другой. — Ты знаешь, люблю я тебя, Габриэль, хоть ты и правда дурак, поэтому и намекаю. А то, кажется, мимо тебя пройдет карнавал со светящемися вывесками «вот твоя любовь», а ты не заметишь.       — Прекрати, Анри, — Габриэль качает головой, позволяя себе усмешку, и чуть опускает руку с бокалом, осторожно прокручивая его между пальцев. — Мне изначально твои шутки казались крайне неудачным, но теперь они еще и назойливы. Маринетт ровесница моего сына, если ты не помнишь.       — Кого волнует разница в возрасте? — Анри выгибает брови и снова делает глоток, вдруг отталкиваясь от стола. — Мое дело сказать, Габриэль. Она явно пытается угодить тебе, хотя бы присмотрись. Я сейчас вернусь, — он отходит от него, исчезая в толпе, и Габриэль послушно «присматривается», снова поворачивая в сторону Маринетт голову. Она смотрит на него и, заметив, что он это понял, смущенно отворачивается, поправляя волосы и убирая их за ухо.       Габриэль сразу отказывается от внезапно пронзившей его новой мысли, не желающий рассматривать такой вариант событий. Он отворачивается. Анри как всегда выдумывает небылицы, он говорил так о любой женщине, что смотрела на него последние лет пять, включая даже свою несостоявшуюся жену, когда они только познакомились и, разумеется, не были женаты. Но обычно Габриэлю все равно на его намеки, и то, как сильно это задевает его сейчас, раздражает.       Он не хочет находить Маринетт интересной и, уж тем более, быть объектом ее каких-то желаний. Габриэль слишком устал, чтобы попытаться снова, и слишком боялся, чтобы сделать хотя бы полшага навстречу, даже если бы это все было правдой.       Вечер заканчивается как-то очень быстро, и Габриэлю кажется, что это снисхождение сверхъестественных сил, потому что он осознает, как сильно устал, только когда садится в машину вместе с Маринетт и Адрианом, мгновенно закрывая глаза и прислоняясь затылком к прохладной поверхности сиденья.       Адриан и Маринетт о чем-то переговариваются, так тихо, что Габриэль почти не улавливает сути их разговора, и внезапно осознает, что дело не только в этом, но и в том, что он начинает засыпать. Резко открыв глаза, Габриэль садится ровно, и в машине сразу же воцаряется тишина.       — Все в порядке, отец? — осторожно спрашивает Адриан, и Габриэль поджимает губы, отворачиваясь к окну и игнорируя его вопрос. Прежде, чем отвести взгляд, Габриэль замечает, как опускаются уголки губ сына, расстроившегося из-за его резкого взгляда.       До дома Маринетт они едут в полном молчании, неловком от их безмолвной ссоры, и прощаются они все тоже скомканно, хоть Габриэль и пытается быть любезным, насколько позволяет его состояние. Когда Маринетт выходит и машина бесшумно отъезжает от булочной, Адриан внезапно касается его руки.       — Я же вижу, что-то не так, — осторожно говорит он, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Может, поделишься?       — К чему это? Ты ведь не поделился со мной даже тем, что Анри пригласил тебя на прием, — хмурится Габриэль, снова ощущая эту глухую обиду. Он слишком часто чувствует себя брошенным и не нужным никому, кроме своих бабочек, чтобы это так легко забылось. — Со мной все в порядке.       — Мне подумалось, что он тебе скажет и что мы поедем туда вместе, но потом ты уехал один, и я… Извини, — произносит Адриан, и Габриэль чувствует себя отвратительным. Сколько раз за все эти годы Адриан шел ему навстречу, сколько раз извинялся за все подряд и сколько раз это сделал сам Габриэль? Он раздраженно выдыхает и облокачивается обратно, положив ладонь поверх руки Адриана как раз тогда, когда тот хочет ее убрать.       — И ты извини, — через силу выдавливает он, но чувствует, что Адриан начинает улыбаться.       — Ничего, зато возвращаемся вместе, — Адриан улыбается еще светлее, от чего Габриэлю становится на душе совсем паршиво. И как у такого, как он, мог вырасти такой понимающий, искренний ребенок? Он находит хорошее даже в его ошибках, находит, потому что ничего хорошего на самом деле нет, как бы сильно Габриэль не старался в последний месяц. — Так что случилось? Ты побледнел, когда Анри тебе что-то сказал.       — Рабочие моменты, — тут же закрывается Габриэль, но, прикрыв на мгновение глаза, добавляет: — Это был очень напряженный день. Я позволил себе проявить слабость, прости, если это тебя напугало.       — Хочу, чтобы тебе было хорошо, — признается Адриан, и Габриэль смотрит на него с нечитаемым выражением на лице. — Я знаю, что все дело в маме, всегда было, ты закрылся после ее смерти, но… — он замолкает, но Габриэль не говорит ему замолчать и не перебивает, позволяя говорить дальше. — Это было уже очень давно. Я беспокоюсь, что твое состояние… затянулось. Хочу, чтобы ты говорил со мной, ведь она мне тоже была очень дорога, — Адриан сжимает его руку, и Габриэль устало закрывает глаза.       — Прости, но это не имеет смысла, — он не убирает руку, но и не отвечает на пожатие, но внезапно находит себя тем, кто сам тянется ему навстречу. Он обнимает Адриана одной рукой и осторожно касается губами его волос, прижимая к своей груди. Адриан замирает, кажется, даже задерживает дыхание, а Габриэль, как завороженный, гладит и гладит его по плечу, пытаясь тоже вновь научиться дышать.       Как давно он обнимал сына вот так? Он был совсем маленьким… Габриэль чувствует, как к горлу подступает комок. Он пропустил так много в его жизни:       его взросление, его проблемы и переживания, а теперь он вырос и больше ничего в его родительстве не повторится.       Габриэль поджимает губы, снова не способный справиться с чувством вины. Лучше бы они с Эмили поменялись местами.       — Обниматься тоже хорошо, неплохая мысль, — тихо говорит Адриан, наконец, расслабляясь, и Габриэль жмурится, вслушиваясь в его голос и дыхание. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава седьмая              

***

      Все кажется совершенно бессмысленным. Он будто бы весь онемел изнутри, и все же ему больно. Не так, как бывало, а тупо, постоянно, почти невыносимо — что-то тянет в груди, накручивая постоянные мысли о собственной никчемности, он ощущает себя недостойным жизни и не хочет ее продолжать, не хочет ничего. Он так злится на свое рождение, на свое существование, что у него не остается сил — он испил себя до дна, не оставив ни капли. Он злится, потому что никто не дал ему выбора, что его просто привели сюда и выбросили на произвол судьбы. Он пытается заткнуть эти мысли, но они звучат так громко, что игнорировать их совершенно не получается.       Он слоняется по лабиринту своего сознания, то и дело утыкаясь в стены, и чувствует себя так, будто слышит, как по крупице умирает время. Ему так невыносимо плохо, что он хочет разбить свое тело окончательно — Габриэль не помнит, когда последний раз ел или даже пил, и всякий раз, когда чувствует физическую боль, просто упрямо поджимает губы и переворачивается на бок.       Жизнь представляется ему россыпью гальки в детских ладонях — она высыпается сквозь пальцы, бессмысленно белая на грязном фоне, и такая же отвратительно ненужная. Моменты вдохновения, сильного и яркого, сменяются еще более глубокой апатией, чем прежде, и порой Габриэлю кажется, что он больше не сможет это вынести.       Он выше натягивает на плечо одеяло, чуть дрожа от фантомного холода, и сжимает пальцы в кулак. Все это кажется ему таким глупым, прямо как прежнее желание использовать талисманы. Наверняка он навредил бы Адриану еще больше, но он даже не думал, все эти годы ни разу не подумал.       — Господи, какой ты жалкий, — с раздражением произносит Габриэль, обращаясь к самому себе, и переворачивается на другой бок, утыкаясь взглядом в бабочку, тихо сидящую на его тумбочке. — Не ты, ты прекрасна.       Бабочка машет крыльями, медленно и вяло, будто отражая его внутренне состояние, и Габриэль вздыхает, закрывая глаза и пытаясь абстрагироваться от мыслей, но они все наваливаются и наваливаются на него, сумасшедшие и неспокойные, перемешанные с остатками чувств и огромным ощущением вины под ребрами, и Габриэлю остаётся только позволить себе в них раствориться.       Он опускается в свое сознание, как в воду, но никак не может утонуть, потому что они держат его на поверхности и выталкивают обратно, выталкивают, не позволяя захлебнуться. Иногда ему кажется, что это было бы самым лучшим исходом — разрешить самому себе наконец отпустить себя, но он держится, как привязанный, сжимает пальцы на собственных запястьях и борется за жизнь, жалкую, бессмысленную, усталую жизнь, которая поедает его, а он ничего не может с этим поделать.       — Вам так плохо… — доносится вдруг тонкий голос Нууру над самой головой, но Габриэль не отвечает, даже не реагирует, продолжая лежать, не двигаясь. Он не заслуживает понимания, не заслуживает прощения, ничего не заслуживает — не от Нууру. — Это отчасти моя вина, — добавляет он, когда Габриэль его не перебивает и не говорит замолчать, и кладет теплую лапку ему на лоб. Габриэль против воли тянется к нему, поворачивая голову, и Нууру приглаживает второй лапкой его волосы, нежно и ласково, как ребенка, и от этого ощущения Габриэлю внезапно становится намного лучше. — Талисман, использованный во зло, влияет и на хозяина тоже… Мне жаль, что вам довелось это испытать, — Габриэль вдруг чувствует, как Нууру, не убирая лап, ложится на его голову, продолжая слабо гладить, и поперек горла у него встает отвращение к самому себе.       После всего того, что он делал, после каждого жестокого обращения, Нууру продолжал относиться к нему так.       Габриэль приподнимает руку и неуверенно касается квами пальцем, чуть погладив в ответ — Нууру кажется удивленным, потому что не реагирует на прикосновение, а потом цепляется за его руку, и Габриэль осторожно переносит его вперед, чтобы видеть. Глаза квами, темные и потерянные, смотрят на него с сожалением, но там нет ненависти. Ее там нет. Габриэль вздыхает и просто опускает руку себе на грудь, снова закрывая глаза. Он знает, что квами не могут навредить хозяину, но это первый раз, когда он позволяет себе быть перед ним уязвимым. Нууру ложится совсем рядом с ладонью, ближе к шее, как потерявшийся котенок — Габриэль чувствует себя моральным чудовищем, раз позволяет себе принимать его ласку, но не может от нее отказаться.       — Ты болеешь, потому что я использовал тебя во зло, — через силу говорит Габриэль. Его грудная клетка тяжело вздымается и опускается, ему кажется, что в легких что-то булькает, опускаясь тяжелым осадком, но крошечная точка облегчения и света постепенно уменьшает боль под нежными теплыми касаниями. Ему и правда лучше. — Мне плохо, потому что я виноват, а не ты, — он неуверенно молчит, продолжая гладить квами, пригревшегося на его груди. — Прости.       Нууру ничего не говорит, но удовлетворенно вздыхает. Габриэль смутно чувствует его усталость и боль, и внезапно очень хочет, чтобы ему стало лучше. Сам он готов был это пережить, но ему было чудовищно жаль, что он подвергает этому такое маленькое существо.       Габриэль смотрит в потолок, разглядывая тени от колыхающихся штор, не пропускающих свет в полной мере, и прикрывает глаза. Его все прощали: Анри, Адриан, Нууру, а он оставался все таким же отвратительным, как бы не старался притвориться другим. Маринетт и вовсе считает его богом. Если бы она хотя бы на пару процентов открыла его душу, то поняла бы, как много там гнили, и сбежала бы мгновенно, и это почему-то огорчает Габриэля, но не той отчаянной тоской, что владела им, а каким-то новым чувством, желанием стать другим человеком.       — Вы ведь больше не хотите использовать талисманы Кота Нуара и Ледибаг? — спрашивает вдруг Нууру, и Габриэль отвечает быстрее, чем успевает обдумать его вопрос:       — Нет.       Нууру приподнимает голову. Глаза его сияют так, что Габриэль снова забывает дышать. Может быть, ему больше и не нужны талисманы, но как нивелировать все то зло, которое он уже успел причинить? Его собственный сын в любую погоду и в любое самочувствие надевал костюм и несся спасать Париж лишь изза его прихоти. Да и свою жизнь он прожил как во сне, не помня ничего, ничем не интересуясь и ничего не чувствуя.       — Это хорошо, — кивает Нууру и, будто услышав его мысли, добавляет: — Лучше понять поздно, чем никогда, хозяин. Вы сделали много плохих вещей, но теперь у вас есть шанс сделать что-то хорошее.       Что-то хорошее, думает Габриэль с усмешкой. Да разве может он сделать что-то подобное, разве способен? В нем самом так мало чувств и эмоций, что он не уверен, что сможет найти внутри себя хоть что-нибудь, чтобы это можно было использовать во благо.       Изначально силы талисмана были направлены на положительные эмоции, и Бражник силу «дарил», но никак не использовал чувства других людей, чтобы сделать из них марионеток. Габриэль исковеркал талисман, испортил его своими желаниями, грязными и порочными, и теперь он очень сильно сомневается, что это можно исправить.       — И что же я буду делать? — глухо спрашивает Габриэль, снова ощущая отчаяние от того, как все это было бессмысленно, как сильно он разрушил свою душу, суть талисмана, все, к чему прикасался. Он не способен был сделать чтото хорошее, такие моральные уроды, как он, могли только уничтожать, но никак не привносить в этот мир добро. — Спасать котиков с деревьев?       — Почему нет? — квами кажется удивленным его вопросом. Он приподнимает головку и смотрит ему в глаза. — Вы могли бы находить людей, которые чувствуют желание помочь, и давать им больше возможностей это сделать. Это ведь то же самое — то, что вы направляли внутрь, просто будет работать вовне.       Габриэль снова устало отворачивается. Слишком много осознаний для очень короткого периода времени. Ему нужно хотя бы привыкнуть к мысли, что талисманы созидания и разрушения ему больше не нужны, что он не хочет вернуть Эмили — а, возможно, и никогда не хотел. Возможно, дело было лишь в привычке, привычке видеть ее рядом с собой, привычке, что когда она была с ними, все было в порядке, но она ушла, и его жизнь моментально раскололась на две части, «до» и «после», и то, что было «до» имело слишком много смысла, слишком, потому что во всей остальной жизни его не было вовсе. Что изменилось сейчас? Он не скучает по Эмили, и что же он ей скажет, если все же решится ее вернуть? Расскажет, как уничтожал ее любимый город на протяжении всех этих лет, снедаемый эгоистичным желанием вернуть то, с чем не хотел расставаться так скоро. Если бы она видела, какие отношения между ним с Адрианом, она бы точно не была ему рада. В ее возвращении теперь нет никакой необходимости, он слишком привык быть без нее, чтобы научиться жить с ее присутствием заново. Ему будет казаться, что все повторится, а он к этому точно готов не будет, ему это и не нужно. Адриан давно ее отпустил, так, может, и Габриэлю пора?       Он не знает. Совсем ничего не знает.       Он не хочет это решать, не хочет принимать такое решение. Ему страшно отпустить этот якорь, даже если больше он ни за что не держался, даже если там осталась одна лишь тяжесть, тянущая его ко дну, а не помогающая оставаться на плаву.       Он хочет, чтобы все было просто, а просто не получается. Оттолкнуться от дна еще полдела, где-то надо было найти силы выплыть. Анри говорит, что он должен вновь научиться жить, открыть свое сердце для любви, попробовать чтото новое, но легко говорить, когда у тебя нет страшной тайны, поделиться с которой ты не сможешь ни с кем. С Эмили бы тоже не смог — ему пришлось бы слишком много лгать и в конце концов он увяз бы в этой лжи, как в паутине, даже если бы вдруг у них все получилось. Но он знает, что не получится, и не собирается больше за это бороться.       — Месье Агрест, — Натали стучит и заглядывает прежде, чем Габриэль успевает пригласить ее. У него нет сил, чтобы отчитывать ее за бесцеремонность, поэтому он просто чуть приподнимается на локте, удерживая Нууру одной рукой, и болезненным взглядом смотрит на помощницу. — Адриан справляется, не нужно ли вам что-то? Он хочет пойти погулять с мадемуазель Дюпен-Чен, но беспокоится о вашем здоровье.       — Пусть идет, — игнорируя вопрос о здоровье, отвечает Габриэль и сразу отворачивается, не дожидаясь ее реакции. Натали стоит еще несколько мгновений, и Габриэль через силу заставляет себя скосить на нее взгляд. — В чем еще дело?       — Месье Левонт просил передать, что прибудет ближе к вечеру.       Габриэль мысленно стонет. Друг всегда каким-то шестым чувством понимал, что он лежит, не в силах подняться, даже если Габриэль усердно притворялся, что с ним все хорошо. На протяжении всех лет дружбы и работы с ним Анри еще ни разу не ошибся, и это его феноменальное чутье раздражало даже больше, чем желание сунуть нос сразу во все дела.       — Я никого не принимаю, — без особой надежды говорит Габриэль, прижимаясь щекой к голове Нууру и повыше натягивая одеяло. Натали так долго на него работает и знает так много, что он уже даже не чувствует неловкость перед ней за свой жалкий вид. Она и так все знает о нем лучше, чем кто-либо.       — На случай такого ответа месье Левонт просил сказать вам, что ему все равно, — Натали мнется прежде, чем продолжить. — Остальную часть послания, полагаю, лучше он передаст вам лично.       — Черт бы побрал этого настырного визажиста, — бормочет Габриэль, заставляя себя сесть на кровати и поправляя смятые рукава так и не снятой с вчерашнего вечера рубашки. Нууру сидит на его подушке и смотрит заинтересованным взглядом, ничего не говоря, и Натали, убедившись, что Габриэль поднимается, выходит из его спальни.       — Слушай, неловко как-то, — ворчит Габриэль, уже расстегнув рубашку до пояса под немигающим взглядом Нууру. — Только не говори, что ты смотрел так постоянно.       Нууру мотает головой и опускает взгляд, с преувеличенным интересом начиная ковырять лапой сплетение ниток на подушке. Убедившись, что квами больше не смотрит, Габриэль раздевается и идет в душ с большей неохотой, чем когдалибо. Но он знает, что если не приведет себя в порядок, это сделает Анри, и он уж точно не будет скромно смотреть в подушку, как Нууру. Слушать его комментарии о своих физических данных вперемешку с ругательствами о том, до чего Габриэль себя довел, он хочет в последнюю очередь.       Закончив с необходимыми процедурами, Габриэль одевается и делает себе единственную уступку — забирается обратно в кровать с планшетом, собираясь скоротать время за работой, даже если ему не хочется ничего делать и его одолевает сонливость после мучительной бессонной ночи.       Он пролистывает несколько особенно невыразительных эскизов и стаскивает с подоконника стилус, дорисовывая ближайшему более-менее приличному рисунку несколько деталей. Он добавляет поля справа и дописывает, что узор тюля должен быть сшит на заказ специально для него и что узор должен быть похож на тот предыдущий, который он заказывал, и добавляет на всякий случай имя мастера.       Габриэль еще раз просматривает модель и перелистывает к следующей. Его увлекают эти идеи, они соотносятся с тем, что он чувствует, и в какой-то мере становятся для него терапией. Он добавляет еще несколько деталей другому наряду, перелистывает страницу и следующей оказывается пустая 3D-модель. Габриэль прикусывает кончик стилуса, смотрит на время, прикидывая, когда должен прийти Анри, и начинает рисовать. Он не рисует ничего нового, ничего не придумывает, просто по памяти зарисовывает платье Маринетт, в котором девушка была на вечере. Когда он заканчивает, оно кажется таким безликим, что Габриэль прорисовывает черты лица Маринетт и волосы, приподнимая их выше, не так, как они были уложены на вечере, и открывая шею.       Он замирает, разглядывая образ, и бездумно начинает пририсовывать позади размытый фон. Эта девушка принесет ему еще большую славу — давно он не встречал столь талантливых людей. Она самородок и ему очень повезло, что выбрала она его.       Габриэль удивленно усмехается своим мыслям. Выбрала. Всего лишь выиграла конкурс — он слишком обольщается на свой счет, даже если сама Маринетт говорит, что ни капли не лукавит. Он косится на Нууру, будто тот может прочитать его мысли и осудить, но квами даже не смотрит на него, свернувшись клубочком на подушке и посапывая. Габриэль вздыхает, поднимает Нууру вместе с подушкой на руки и переносит в его укромное место в шкафу, устраивая поудобнее. Он едва успевает его закрыть, как дверь в спальню распахивается и врывается ураган имени Анри.       — Мне показалось или ты спрятал подушку? — вместо приветствия говорит Анри и, шурша пакетами, проходит к столу, бесцеремонно начав вытаскивать из него готовую еду. — Это чтобы я не посягнул на твою честь? Брось, дорогой, видел я твое достоинство, никакого интереса не вызывает.       — Анри, ты…       — Но ты не переживай, не каждый может быть так сиятелен и прекрасен, как я, — перебивает его Анри, заканчивая заваливать его стол и закидывая свернутый пакет под стул. — Ладно, шутки в сторону, иди-ка сюда, — Анри делает к нему шаг до того, как Габриэль успевает сбежать в другой конец комнаты, и обнимает его поперек груди, крепко прижимая к себе. — Ну не упирайся, когда тебе было хуже от моих объятий?       — Всегда, — задушенно говорит Габриэль, снова пытаясь вырваться, но поняв, что это бесполезно, обмякает и смиряется с судьбой. — Адриан тебе доложил?       — Не обижайся на парня, он о тебе переживает, — Анри все-таки выпускает его из объятий и с тревогой вглядывается в лицо, больше не пытаясь скрыть чувства за вечными шутками. — И я могу его понять.       — Я в порядке.       — Черта-с-два! Давай, съешь этот банан, а потом расскажи мне, как ты там «в порядке», — снова начинает выходить из равновесия Анри и хватает со стола фрукт. — А потом я тебе новости расскажу.       — Какой ты беспардонный, невоспитанный, ужасный человек, — отвечает с раздражением Габриэль, когда ему в руки все же настойчиво пихают еду, и откладывает его в сторону. — Я не хочу есть.       — А я не хочу видеть тебя в таком состоянии, кому-то из нас придется идти на уступки, и это точно буду не я, — Анри указывает на него другим бананом, и Габриэль перехватывает его с нескрываемым чувством злости, чтобы положить туда же, куда и первый. — Хорошо, дрессировка проходит не очень удачно.       — Не мешай мне работать; если бы что-то было не так, я бы сказал, — Габриэль опускается обратно на кровать и подхватывает планшет, пытаясь им отгородиться, но Анри падает рядом с ним и, нахмурив брови, заглядывает в экран. — У тебя вообще совесть есть?       — Для таких людей, как мы, она ни к чему, — честно произносит Анри, широко улыбаясь. — Он бы сказал, ага, конечно. Я знаю тебя насквозь и точно могу заявить, что сейчас я тебя раздражаю.       — Для этого не нужно быть уникумом, — бормочет с иронией Габриэль, и Анри устало прислоняется затылком к стене позади него.       — А раздражаю я тебя, потому что ты защищаешься, ведь не дай Бог я узнаю что-то о твоих чувствах, — Анри неотрывно смотрит в его планшет, и Габриэль даже не пытается уже скрыться, просто молча дорисовывая людей на заднем фоне. — А я все равно знаю.       — И что же ты знаешь? — усмехается Габриэль и добавляет света в свой рисунок, чувствуя себя так неловко из-за того, что Анри увидел, как он рисует Маринетт, что держать лицо теперь было делом принципа.       — Что ты ничего не ел двое суток и тебя ничего не интересует, ведь ты даже не спросил, что у меня за новости, — Анри подлезает к нему и забирает прямо из руки стилус, случайно чиркая по всему экрану. Габриэль молча отменяет последнее действие и смотрит на него с плохо контролируемой злостью. — Ну давай, ударь меня.       — Не буду я тебя бить, — Габриэль пролистывает эскизы к началу и вручает другу планшет, чтобы тот посмотрел на его работы, но Анри не реагирует. — Да что тебе надо? Ладно, какие у тебя новости?       — А вот я уже не хочу говорить, — бурчит Анри, утыкаясь все-таки взглядом в эскизы и тыкая в них стилусом, поворачивая так и эдак. — Уговор был, что ты мне рассказываешь, что тебя тревожит, а потом я новости. Условия не выполнены.       — Ты не психолог, чтобы я делился с тобой своими тревогами.       — А, всего лишь лучший друг, подумаешь. Значит, что-то все-таки есть, да? — Анри смотрит на него, быстро и внимательно, но почти сразу отворачивается, возвращаясь к рисунку Маринетт и рассматривая ее силуэт намного дольше, чем все остальные эскизы. — Ладно, давай по-другому, ты что-нибудь съешь, а я расскажу, хорошо?       Габриэль молча поднимает один из бананов и послушно откусывает один раз, сразу убирая все оставшееся обратно на стол. От возмущения глаза у Анри расширяются, но он только качает головой, громко фыркая.       — Это нечестно, — произносит он с усмешкой, и Габриэль приподнимает одну бровь.       — Ты не говорил, что именно и сколько. Ты сказал что-нибудь.       — Провокатор, — вздыхает Анри, наконец отдавая ему планшет, и Габриэль сразу выключает экран, чтобы образ платья Маринетт наконец пропал с его глаз.       — Какой уж есть, — Габриэль смотрит на него и внезапно смягчается, замечая, что Анри выглядит весьма потрепанным. — А ты когда последний раз спал?       — Сегодня в машине, пока стояли в пробке, аж два часа, — гордо говорит Анри и, вопреки своим словам, сползает по кровати вниз, перекладывая подушку Габриэля под голову. — Ладно, ну ты же знаешь, что я позавчера сразу с приема полетел в Нью-Йорк. Знаешь же? — он смотрит на него, явно ожидая какой-то реакции, и Анри машет руками, как разъяренная птица крыльями, потому что Габриэль не понимает его намек. — Ты вообще читаешь мои письма? Открывай иногда почту, болван.       — Прости, — искренне извиняется Габриэль и садится ровнее. — У нас проблемы?       — У тебя проблемы, с головой, а у нас все отлично, — бурчит все еще оскорбленный Анри и тоже садится. — Виделся со Стефано Тончи и теперь для тебя в ноябрьском номере «W» зарезервировано шестьдесят страниц. Я стер себе язык на переговорах, так что, дружище, сделайте со своей музой самую невероятную коллекцию, которую только видела история моды, — Анри ложится обратно, довольный восхищением, скользнувшим по лицу Габриэля, и тыкает его в бок пальцем. — А мои эскизы ты возьмешь, хоть парочку? Я тебе скидывал еще в том месяце.       — Конечно, я покажу их Маринетт, и мы что-нибудь придумаем, — Габриэль отворачивается, чтобы не видеть удовольствия, вспыхнувшего на лице Анри.       — Уже «мы»? — лукаво спрашивает он, и Габриэль громко вздыхает, недовольный тем, что он снова поднимает эту тему.       — Что ты хочешь услышать, Анри? Она мне абсолютно не интересна, к тому же, ее чувства направлены на Адриана, и ты не мог этого не заметить, так почему ты их не сводишь? — с раздражением спрашивает он, снова включая планшет и открывая пустую модель. — Ведешь себя, как маленький ребенок.       — Да мне просто нравится, как ты злишься, милый такой, — фыркает Анри. Габриэль смотрит на него с искренней тревогой за его разум, потому что назвать себя милым у него не повернулся бы язык ни в одной вселенной. — А раз злишься, значит, что-то задевает. Обычно-то ты просто пожимаешь плечами и безразлично отворачиваешься. Думаешь, я просто так тебя достаю?       — По крайней мере, тебе это нравится, — Габриэль бессмысленным взглядом смотрит на модель, пытаясь хоть что-нибудь вытащить из своей головы, но там гулкая тяжелая пустота. — Ты же понимаешь, что даже если бы она меня привлекала, как женщина, я бы не стал отбирать ее внимание у сына? Не настолько я ублюдок, как ты думаешь.       — Адриан ее не любит и рассматривает только как друга, так что он тебе не конкурент, — он пожимает плечами. — Я так понял, у него там какая-то другая любовь, делиться правда не хочет. Оба упрямые, что ты, что он.       — Нет, это просто ты любишь лезть не в свое дело, — фыркает Габриэль.       — Я сделаю вид, что не слышал этого, потому что если я начну всерьез на тебя обижаться, ты окончательно закиснешь, — Анри приподнимается и тыкает в его сторону пальцем, а потом садится на кровати и коротко зевает. — Какой ужас, твоя безэмоциональность и тоска гонят на меня сон.       — Действительно, это все моя вина, твои рабочие трипы тут совершенно не при чем, — усмехается Габриэль, пряча за язвительностью беспокойство, внезапно кольнувшее его под ребрами. Он снова хочет спросить, не принимал ли ничего Анри, чтобы оставаться бодрым, но прикусывает язык, потому что как раз это предположение уже на самом деле его обидит. — Ложись спать, я распоряжусь, чтобы все важные звонки переадресовывались на меня.       — Ух ты, пижамная вечеринка! Вот я и дожил до этого дня, я уж думал, зачем с тобой дружу, — вяло восклицает Анри и ерошит ладонью свои волосы. Он вдруг замирает, окидывает Габриэля оценивающим взглядом и хитро щурится. — Ставлю сотку баксов, что у тебя на пижаме есть забавный принт.       — Пари принято, у меня нет пижамы, — Габриэль слабо улыбается Анри в ответ на явное возмущение, вспыхнувшее в его глазах.       — Нечестно, — Анри упирается локтем в ногу и подпирает голову ладонью. — Что бы ты там не думал о Маринетт, по крайней мере, она сделала тебя вот таким. Не могу припомнить, когда последний раз ты пускал меня в свою кровать и хоть немного в свою жизнь.       — Ты хоть понимаешь, как это звучит?       — Это звучит чертовски потрясающе! Наконец-то я могу тебя… — Анри почти наваливается на него спиной, и Габриэль громко фыркает, упираясь ладонями ему в лопатки.       — Ничего не хочу слышать!       — Я тоже в тебя влюблен, и теперь у меня наконец появился шанс, — Анри кажется невероятным дураком, и по выражению его лица видно, что он пытается казаться веселее, чем есть на самом деле, и Габриэль решает внезапно поступить не так, как от него ждут, поэтому убирает руки и позволяет Анри резко свалиться у его ног на кровать. — Ауч.       — Действительно, будет нехорошо, если ты упустишь свой шанс спустя столько лет, — фыркает Габриэль, и Анри раздраженно закрывает его лицо подушкой. — Дурак.       — Ты тоже, — Габриэль убирает подушку обратно в сторону и поднимается на ноги, забирая с собой планшет. — Ложись, душ знаешь где. Если увижу тебя в ближайшие несколько часов, Силайн узнает, чем ты занимался в Токио.       — Это нечестно, ты ведь тоже там был! — возмущенно подскакивает Анри, но Габриэль уже закрывает дверь, оставляя его одного.       Он пересаживается на кухню, наливает себе чай и продолжает работать, набрасывая новые идеи. Не то чтобы в них была особая необходимость, но Габриэль больше не знает, что делать. Он просматривает эскизы, которые скидывал ему Анри, утверждает несколько из них, на несколько пишет развернутые предложения ему на почту, и откладывает в нужную папку. Работы у него хорошие, как и всегда, и Габриэль на самом деле жалеет, что Анри не может проявиться в полной мере за его диктатурой. Этот человек был его другом и совладельцем его бизнеса, но все же это было то, о чем он говорил Маринетт — он не позволяет индивидуальности проявиться.       Габриэль смотрит на собственный набросок и нажимает на корзинку сверху, удаляя его. Он собирается поступить также и с рисунком Маринетт, но замирает, не находя в себе силы сделать это. В итоге он просто переносит его подальше, чтобы девушка случайно на него не наткнулась, и вновь пытается хоть что-то создать, чтобы доказать себе, что он не только паразитирует на чужих свежих идеях.       Погрузившись в работу, Габриэль отключает все ненужные функции организма и едва не смахивает локтем остывший чай, когда слышит громкие голоса в нескольких шагах от кухни.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава восьмая              

***

      Деваться уже некуда, поэтому Габриэль остается на месте, просто прислушиваясь к диалогу в попытке понять, кто именно сюда идет, и, различив голоса Маринетт и Адриана, успокаивается и заставляет себя сесть ровнее. В тот момент, когда он начинает дорисовывать волны ниспадающей ткани платья, дверь открывается, и Маринетт переступает порог первая, сразу натыкаясь на него взглядом.       — О, месье… Габриэль, — быстро поправляет она себя, врезается плечом в дверь и краснеет до корней волос от своей неловкости.       — Маринетт, — кивает он ей в ответ, внезапно почему-то вспоминая слова Анри о ней и свой рисунок. Он чуть морщится, опуская взгляд вновь — видимо это заразно, раз он об этом вообще думает, как будто ему снова двадцать. — Я полагал, что вы должны были работать сегодня над эскизами, которые я вам переслал.       — О! — она издает очень милый звук, явно не готовая к отповеди, и тут же говорит, беспомощно взглянув на подошедшего Адриана. — Но я их уже закончила. Утром Натали сказала, что вы заняты, и я просила передать их вам. Мне стоило потратить больше времени, они недостаточно хороши?       Мне и правда следует чаще проверять почту, любую, думает Габриэль, все-таки заканчивая прорисовывать складки на подоле быстрыми плавными движениями.       — Не волнуйся, Мари, отец не привык, что время можно проводить не только за работой, — фыркает зашедший Адриан, и та нечленораздельно что-то ему отвечает, слишком явно смущенная, чтобы говорить громче. — Как ты себя чувствуешь? Я думал, к тебе должен был прийти Анри.       — Он пришел, — спокойно соглашается Габриэль, продолжая вырисовывать мелкий узор на капроновой подкладке платья. — И спит теперь в моей комнате.       — Я отправил его, чтобы он развлек тебя, а он спит, — в голосе Адриана слышится улыбка, но Габриэль не поднимает головы, продолжая спокойно рисовать. — Вообще он сказал, что у него для тебя какие-то хорошие новости.       — Новости он принес, не отрицаю, — спокойно соглашается Габриэль и смотрит на Маринетт, неловко замершую у стола и наблюдающую, как он рисует. — Мы подписали контракт с «W», так что у нас теперь есть тридцать полных разворотов. И обложка, полагаю, но Анри начал засыпать раньше, чем я успел это спросить.       — Это ведь потрясающе, Габриэль! — восклицает Маринетт, в волнение сжимая край стола. Глаза ее сияют так ярко, что он не может отвести от них взгляда. Но она отворачивается сама и смотрит на Адриана, улыбаясь: — Вот видишь, а ты переживал. Новости и правда замечательные.       — Да, я очень рад за вас, — Адриан коротко обнимает Маринетт за плечи, и Габриэль сразу опускает взгляд обратно в экран.       — Маринетт, можете остаться, если желаете, поможете выбрать плейлист и придумать распланировку, — Габриэль сохраняет нарисованный костюм, увеличивает и уменьшает его, рассматривая со всех сторон: — Мой водитель отвезет вас потом домой.       — Ей можно выделить комнату, — неожиданно добавляет Адриан, улыбаясь, и Габриэль медленно поднимает на него взгляд. — Она ведь довольно часто теперь будет оставаться допоздна, ей так наверняка удобнее будет.       — Я боюсь вас стеснить, что вы, — смущенно вспыхивает Маринетт, и Габриэль снова отворачивается раньше, чем успевает заметить на себе ее взгляд.       — Конечно, почему нет? — соглашается он нарочито безразлично.       — Маринетт, соглашайся! — восклицает Адриан и хватает ее за руку, почти повисая. Габриэль видит краем глаза, что сын смотрит на девушку совсем как кот, и про себя усмехается, неожиданно думая, что, смотри он так на него, и получил бы что угодно. — У меня никогда не оставались в гостях друзья, ну пожалуйста.       — Я правда вас не стесню? — тихо спрашивает Маринетт, и когда Адриан быстро мотает головой, скромно кивает. — Тогда я бы хотела, так действительно удобнее. И я всегда буду у вас под рукой, Габриэль, в любой час.       — Скажу Натали, чтобы вам подготовили комнату, — кивает Габриэль, мельком глядя на девушку, и тут же отправляет своей помощнице короткое сообщение. Пока они переписываются об организационных вопросах, Маринетт и Адриан о чем-то тихонько говорят, отойдя в другой конец кухни.       — Пап? — зовет его Адриан и слышится характерный звук от резко открытой дверцы холодильника. — Что-то тут все, как я оставил, ты что-нибудь ел вообще?       — Мхм, — нечленораздельно отвечает Габриэль, не желая вдаваться в подробности своего питания и попыток Анри его накормить, и опускает взгляд обратно на экран планшета, открывая два окна одновременно, вкладку с пустой объемной моделью и эскизами Маринетт.       — Поня-ятно, — тянет Адриан, закрывая холодильник. Он слышит тяжелый вздох, а затем внезапно сын обнимает его за шею сзади и касается щекой его виска. — Ты всегда говорил мне, что правильное питание важная часть жизни, а сам?       Габриэль замирает. Как он может объяснить своему ребенку, что не может себя заставить поесть, даже загибаясь от голода? Это тоже часть его наказания, совершенно бессмысленная и беспощадная, отнимающая последние силы, и тем не менее он не может остановиться. Адриан, впрочем, и не ждет от него ответ, только обнимает крепче и заглядывает через плечо, рассматривая открытые эскизы.       — Я поем попозже, — уклончиво говорит Габриэль и добавляет, немного приукрасив: — И я съел банан, Анри заставил.       — Я могу приготовить что-нибудь, — раздается звонкий голос Маринетт от холодильника, и они с Адрианом синхронно на нее оборачиваются. — Я очень хорошо готовлю, и раз уж я временно у вас живу, то… мне ведь не сложно, и вам не нужно беспокоиться о пище, да и Адриан ел только утром.       — Маринетт, правда, очень вкусно готовит, — говорит Адриан, обращаясь к Габриэлю, и тот ведет плечом, ничего не отвечая. — Тебе помочь, Мари?       — Нет, спасибо, отдыхайте, — та улыбается им, мягко и спокойно, и отворачивается к плите, начиная что-то ловко перекладывать.       Маринетт порхает по кухне, будто бы разом растеряв всю свою неуклюжесть — все у нее получается так легко и просто, что Габриэль даже не слышит ее. Он украдкой наблюдает за ее плавными движениями и внезапно представляет ее на подиуме. Пожалуй, если ее научить, то по слаженности фигуры и красоте она не уступит другим моделям. Габриэль замирает, поймав себя на этой мысли — ему очень не хочется, чтобы Анри был прав. Это просто смешно, Маринетт ровесница его сына, слишком молодая, почти ребенок для него, и нисколько его не привлекает. Им даже не о чем будет поговорить, если уж на то пошло, кроме как о моде.       Габриэль сжимает зубы. Черт бы побрал этого Анри с его шутками. О чем он вообще думает, какие темы для разговора? Они просто работают вместе, вот и все, как только закончится Неделя моды, станут контактировать еще меньше и, скорее всего, через представителей. И потом ее ждет куда лучшее будущее, чем она только может себе представить. Может быть, он не лучший человек в мире, но все же не смог бы всерьез даже задуматься о том, чтобы стать частью жизни молодой девушки. Он слишком разрушен, чтобы его можно было полюбить, да и он совсем не уверен, что способен хоть что-то почувствовать — ему кажется, что любая попытка вступить в отношения будет отчаянным желанием, чтобы его любили, желанием не быть одиноким, и даже если он убедит себя, что способен любить, это все равно будет ложью.       — Габриэль?.. — слышит он как сквозь вату голос Маринетт, и Адриан толкает его в плечо рукой. Габриэль резко вскидывает голову и смотрит на девушку, надеясь, что его мысли не отражаются на его лице. — Я спрашивала, не против ли вы чеснока? Я могу не добавлять, но совсем чуть-чуть для вкуса, в алиго он почти не будет ощущаться.       — Вы… Что? Да, добавляйте, что угодно, Маринетт, — он растерянно кивает и несколько минут смотрит на то, как девушка укладывает в глиняную посуду ингредиенты.       — Папа готовит алиго на все праздники, — продолжает Маринетт, открывая духовку и осторожно помещая туда поднос. — Вот увидите, оно просто божественно пахнет, разбудит аппетит, даже если сейчас не хочется. Вы не против, если я еще пожарю бекон? Вы, должно быть, такое вообще не едите…       — Очень редко, — соглашается Габриэль и поправляет очки, отводя взгляд. Адриан, сидящий рядом, встречается с ним глазами и широко улыбается. — Но это традиционная французская кухня, разве я могу отказаться?       — Ну это все же ваш дом, — улыбается им Маринетт, оборачиваясь через плечо. Габриэль замирает, чувствуя и слыша эту улыбку в ее голосе, но не желая поворачиваться, чтобы покормить своих демонов. Они должны были оставаться в узде, какие бы мысли его не одолевали. — Не хочу, чтобы вы сочли меня слишком наглой.       — Бери что хочешь, Маринетт, правда, — вмешивается Адриан и поднимается, подскакивая к ней сзади. Вместе с шипением бекона, опустившегося на сковородку, слышится девичий вскрик, потому что Адриан сжимает ее бока и чуть приподнимает, покружив по кухне. — Я так рад, что ты останешься у нас!       — Я же готовлю, ну, Адриан, — Маринетт замирает, поднимая на него взгляд, и Габриэль спешит отвернуться, почувствовав себя так, будто подсматривает в замочную скважину. Ему внезапно становится неприятно, что она смотрит так на его сына — так, будто не видела в своей жизни никого прекраснее. — Если что-нибудь сгорит, будешь виноват ты.       — Извини, я вообще салат хотел помочь тебе сделать, — Адриан пытается подлезть ей под руку снова, но Маринетт отпихивает его локтем. Габриэль прислушивается к возне, упорно не поднимая глаз, и криво усмехается, когда Адриан, пыхтя, возвращается на место рядом с ним.       — Мама твоя тоже не любила, когда я лез к ней, пока она готовила, — вдруг говорит Габриэль, ведя тонкую линию приталенного костюма, который набросал на новой пустой модели, пока Маринетт готовит. Адриан опускает ладонь на его колено, чуть сжимая пальцы, и Габриэль несколько раз кивает, не находя в себе сил взглянуть на сына. — Но это так редко бывало, что я не упускал момента.       — А я помню, — нежно улыбается ему Адриан, склоняясь ниже. — Мне кажется, она бы очень обиделась, если бы однажды ты упустил момент.       Габриэль усмехается и кивает. Он чувствует себя странно и неловко из-за того, что заговорил об Эмили, но пусть он больше не хочет ее вернуть и даже не скучает, ему кажется, что его сын должен знать о ней больше. Ему стоило бы рассказать раньше — если бы он только мог, он не упустил бы столько важного в их жизни.       Он открывает рот и тут же закрывает, определенно не зная, что еще сказать, но от необходимости все-таки придумывать ответ его избавляет громкий возглас от двери.       — Я-то думаю, чем так вкусно пахнет! — Анри, заспанный и растрепанный, раскрывает руки, едва шагнув на кухню, и изящно обнимает Маринетт за плечи, трижды расцеловав ее раскрасневшиеся щеки. — А тут, значит, наше сокровище еще и готовить умеет, — Анри протискивается мимо нее к духовке и склоняется, приоткрывая дверцу. — Восхитительно! Хоть кто-то способен заставить Гейба поесть, слышал, нас тут трое, численный перевес, придется подчиниться.       — Только если ты угомонишься, иначе я спрячусь от тебя и твоих нравоучений в кабинете, — отвечает Габриэль не без иронии и тут же замечает, с каким удивленно-возмущенным взглядом на него смотрит друг.       — Так и знал, что ты меня не любишь!       — Не переживай, тебя невозможно не любить, Анри, — успокаивает его Адриан и быстро целует в щеку, поднимаясь и уступая ему место. Анри с благодарностью опускается на освободившийся стул и упирается локтем в стол справа от Габриэля. — Правда, папа?       — Его невозможно выносить, ты что-то перепутал, — усмехается Габриэль, но все же мимолетно касается запястья Анри, показывая, что он не желает его обидеть. — Как ты себя чувствуешь?       — Бывало и лучше, будь прокляты эти шестичасовые перелеты, — ворчит Анри, рассматривая новый, только что законченный эскиз. Затем он смотрит на притихшую Маринетт, продолжающую порхать по кухне, и усмехается, будто бы воспрянув духом. — Ну, подумать только, придумали поднимать железные коробки в воздух! Маринетт, как вам такое? Это же уму непостижимо.       — Я люблю летать, — скромно говорит Маринетт, и Габриэль тут же вскидывает голову, глядя на Анри, на лице которого появляется выражение неприятия и неверия. — Что?..       — Анри боится самолетов, так что он сегодня вдвойне герой, — влезает Адриан и, когда Маринетт отворачивается, вытаскивает из салатницы под ее рукой лист латука.       — Анри боится всего на свете, Адриан, особенно твою тетю, — фыркает Габриэль, и Анри пихает его в плечо.       — Как ты можешь, как ты можешь сдавать меня так нагло? — спрашивает он с возмущением, и Габриэль смотрит на него с выражением крайней       незаинтересованности его чувствами. — Амели же просто… бр, я даже не верил, что они с Эмили сестры. Ты выбрал самую прекрасную женщину, Габриэль. Они были как инь и янь.       Габриэль поджимает губы, не отвечая, но Анри совсем этого не замечает, улыбаясь стоящему рядом Адриану совершенно искренне, и хватает его за руку, будто тот может куда-то уйти.       — Твои мама и тетя часто менялись местами и дурили меня, потому что знали, что по внешности я их совсем не отличаю! И как только Габриэлю это удавалось?       — Разве можно не узнать того, кого любишь? — улыбается ему в ответ Адриан и смотрит на Габриэля. Он чувствует взгляд сына, но не хочет на него отвечать, не хочет проявлять эмоции и чувствовать тоже не хочет. Ему почему-то неловко перед Маринетт, хочется оправдаться, хотя в этом и нет никакого смысла, это было бы так глупо, и тем не менее слова рвутся из него, царапая черными крыльями горло.       — Не знаю, дорогой, не знаю, они очень хорошие актрисы, особенно твоя мама, — усмехается Анри и незаметно касается ладонью под столом ноги Габриэля. Он гладит его бедро подбадривающе и ласково, чуть сжимая повыше колена, и Габриэль не пытается уйти от прикосновения.       — А сейчас вам кто-нибудь нравится? — спрашивает внезапно Маринетт, когда ставит на стол миску с салатом и приборы, и тут же краснеет, прикладывая ладони к щекам. — Боже, простите, Габриэль, я совсем не подумала…       — Все в порядке, — отвечает ровно Габриэль, поднимая на нее взгляд, и несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, пока он не решается добавить: — Не уверен, что мне это интересно.       — Не слушайте его, Маринетт, — встревает Анри, убирая руку, и упирается подбородком в ладонь. — Его сердце открыто и так же прекрасно, как и его внешние данные.       — Анри, какой же ты все-таки дурак, — вдруг почти перебивает его Габриэль, недовольно хмурясь, и тот смеётся ему в ответ.       — Мне все же не стоило спрашивать, — тихо говорит Маринетт, отворачиваясь, и вытаскивает из духовки потрясающе пахнущее блюдо. Настолько, что Габриэль внезапно чувствует не только голод, но и желание поесть. От этого ощущения у него начинают чуть подрагивать пальцы, и он поспешно отворачивается, чтобы скрыть это, и тщательно убирает планшет обратно в специальный чехол. — Вот, надеюсь, всем понравится, и я ничего не испортила.       — Дорогая, мне кажется, все, за что бы вы не взялись, будет идеально, — улыбается Анри, перехватывая ее руку, когда она выпрямляется, и касается тыльной стороны ее ладони губами. Маринетт тихо и смущенно смеется и вдруг склоняется, целуя его в щеку в ответ. — Ну все, я счастливейший из мужчин.       — Я бы не верил его лести, Маринетт, он говорит так всем женщинам, которых видит, — Габриэль садится ближе к столу и первым накладывает себе еду, не выдержав долгих разговоров. — И мужчинам. Всем подряд.       — Но люблю я только тебя, честное слово, — Анри вдруг тянется к нему через весь стол и звонко целует в щеку, заставив всех рассмеяться, а Габриэля возмущенно фыркнуть.       Он чувствует на коже прикосновение его губ — и в этом чувстве нет ничего интимного, только принятие. Габриэль ощущает себя потерянным всякий раз, когда кто-то относится к нему с безусловной любовью, потому что не думает, что его можно любить. Ему стыдно за это, он всех их обманывает, если бы они знали, насколько он плохой, они все бы отвернулись, но у него нет сил на то, чтобы признаться — он просто не может остаться в одиночестве, потерять их внимание и нежность.       Первые несколько минут Габриэль сосредоточенно ест, почти не ощущая вкуса, настолько он оказывается голодным, но как только приходит минимальное ощущение, способен понять, насколько на самом деле вкусно Маринетт готовит. Вокруг царит приятный шум разговора — Анри что-то рассказывает, как обычно захватывая все внимание, Маринетт отвечает ему тихим и спокойным голосом, к которому хочется прислушаться, услышать. Габриэль не слышит сути диалога, полностью погрузившись в свои мысли, бьющиеся в голове, словно в клетке, обычно терзающие его, но под натиском окружающего его тепла отступающие, почти не имеющие власти. Они просто существуют, и он способен с ними справиться, даже если чувствует себя очень уставшим.       — Выглядишь неважно, — внезапно слышит он очень тихий голос Адриана и вздрагивает, потому что сын касается его запястья, вынуждая вернуться в реальность. — Тебе не легче?       — Вероятно, я просто устал, — произносит, уклоняясь от прямого ответа, Габриэль и опускает глаза почти сразу, потому что на него начинают смотреть и Анри и Маринетт тоже. — Все в порядке.       — Ох, ты постоянно это говоришь, негодяй, — недовольно говорит Анри и вдруг поднимается на ноги, отходя к шкафчикам. Слышится скрип дверец, шум воды, а через мгновение он появляется совсем рядом с ним и ставит рядом с ним на стол стакан и таблетки, которые он обычно пьет при головной боли. Анри кажется слишком навязчивым, но голова у Габриэля, и правда, ноет, поэтому он послушно глотает лекарство и запивает его едва теплой водой под неуверенными взглядами остальных. — Когда не сопротивляешься, ты нравишься мне куда больше. Уверен, дело в ужине, Маринетт, готовьте ему почаще в мое отсутствие, ладно? — он касается ее плеча, совсем коротко, и та тихонько смеется, кивая ему.       — Мне только в удовольствие, — улыбается она, довольная и сияющая, и Габриэль мимолетно следит за ее движениями, прислонившись подбородком к поднятой руке и прикрывая пальцами губы.       — Не стоит напрягать девушку, Анри, это негостеприимно, — роняет Габриэль, почему-то в самом деле чувствуя себя намного лучше, хотя таблетки еще не должны были подействовать. На сопротивление у него все еще нет сил, но он и не хочет сопротивляться, позволяя себе окунуться в заботу близких хотя бы на короткое мгновение, пока чувство вины притаилось где-то, не давая о себе знать.       — Мне правда несложно, Габриэль, — тепло улыбается ему Маринетт, наблюдая за тем, как он возвращается к еде, не в силах устоять. — Вы так много для меня сделали, это самое меньшее, чем я могу вам отплатить.       — Боюсь, я сделал недостаточно, потому что ваша благодарность несоразмерно больше, — Габриэль тоже улыбается ей, поднимая голову, и у него на мгновение спирает дыхание от того, как блестят ее огромные синие глаза. Он чувствует шевеление совсем рядом с собой и запоздало поворачивается, лишь когда Маринетт вдруг порывисто поднимается на ноги.       Анри как раз в этот момент прислоняется к столу, театрально прижимая ладонь ко лбу и пытаясь рукой нащупать плечо Адриана, далеко не случайно перед этим проехавшись пальцами по его лицу. Габриэль закатывает глаза и Маринетт, заметив это, замирает, поглядывая на него почти с возмущением.       — Ах, Адриан, кажется, мне нужна твоя помощь, — нарочито слабым голосом говорит Анри, который еще минуту назад прыгал вокруг Габриэля, абсолютно здоровый. Анри опирается на руку растерявшегося Адриана и поднимается. — Проводи меня в покои, мне срочно нужно прилечь…       — …иначе Вселенную настигнет великий континуум и все схлопнется, — бормочет себе под нос Габриэль, невозмутимо возвращаясь к еде, и Анри довольно чувствительно толкает его в плечо. — Иди уже в свои покои.       — Бесчувственный ты, — он на мгновение склоняется к его уху и почти невесомо шепчет: — Потом спасибо скажешь, не упусти шанс.       — А ты плохой актер, — говорит ему вслед Габриэль, повышая голос, и устало трет лоб рукой, потому что чувствует на своей коже взгляд Маринетт.       — Вам кажется, он притворяется? — неуверенно спрашивает она, и Габриэль тоже поднимается на ноги, собирая тарелки. Маринетт подскакивает почти мгновенно вслед за ним, помогая, и Габриэль не отказывается от помощи. — Мне кажется, ему правда было плохо…       — Вы еще привыкнете к его актерским повадкам, если вам доведется с ним работать, — отвечает спокойно Габриэль, складывая посуду в раковину, и Маринетт вдруг касается его плеча ладонью, останавливая, когда он хочет включить воду, чтобы помыть посуду.       — Вы достаточно хорошо себя чувствуете? Давайте я уберу, мне совсем несложно, — она выглядит действительно обеспокоенной, но пользоваться ее добротой Габриэлю не хочется, хотя ему — вопреки всем здравым смыслам — приятна ее забота, поэтому он чуть качает головой, позволяя себе улыбнуться кончиком губ.       — Все в порядке, Маринетт, и, раз уж вы теперь живете в этом доме, вам не обязательно обращаться ко мне на «вы», — он пользуется ее заминкой и всетаки включает воду, и Маринетт, слишком очевидно возмущенная его провокацией, но не имеющая возможности высказать ему свои мысли, отходит убрать то, что осталось со стола.       Он моет посуду и при этом чувствует такое волнение, что едва может дышать. Прикосновение Маринетт все еще чувствуется на его плече, и он все еще как наяву видит ее взгляд, полный благодарности. Некстати вспоминается и то, как она цеплялась за него на приеме у Анри, и это окончательно выбрасывает из головы все разумные мысли.       Габриэль в самом деле хочется от души пнуть Анри за то, что он делал эти постоянные намеки, потому что теперь невольно тоже думает об этом, как идиот. Как будто бы ему что-то светит с этой девушкой — она для него совершенно недоступна, он не может так с ней поступить, не может так поступить с сыном и вообще не создан для любви. Он в самом деле не уверен, что ему это интересно, вот только сердце бьется почему-то в горле, когда он думает, как бы вновь начать разговор.       Должно быть, это усталость, думает Габриэль, выключая воду и тщательно вытирая руки кухонным полотенцем, ну или я с ума сошел, что тоже вполне логично.       — Габриэль, я хотела бы еще раз извиниться, что заговорила с вами о личной жизни, — говорит Маринетт и он медленно поворачивается к ней, убирая полотенце на место. — Я так растерялась, что спросила первое, о чем подумала. Со мной такое бывает…       — Прощу, если ответите на мой вопрос тоже, — слова срываются с его губ раньше, чем он успевает их обдумать и вернуть обратно, и Маринетт удивленно замирает, смиренно ожидая от него дальнейших фраз — Габриэль заставляет себя держать лицо и прислоняется бедром к столешнице позади, лишь бы ноги в последний момент не подумали его подвести. — Вы с Адрианом… хорошо смотритесь вместе, — он пытается сформулировать вопрос, но в итоге это больше звучит как намек и утверждение, и он просто надеется, что Маринетт не станет заставлять его спрашивать прямо.       — О, Адриан, да… — Маринетт неловко отворачивается, поправляя волосы — ей наверняка неловко обсуждать с ним его сына, какой же ты дурак, думает Габриэль, едва не морщась, ты же его отец, конечно, ей не захочется с тобой об этом говорить. — Я была влюблена в него, когда мы учились вместе в коллеже, но это, знаете, — она улыбается и ведет в воздухе рукой, — уже давно прошло. Мы с ним очень хорошие друзья, но дальше этого вряд ли что-то будет.       — Понятно, — Габриэль отталкивается от столешницы с явным чувством стыда, таким горьким и тяжелым, что оно давит ему на плечи. И что он хотел узнать, а, главное, для чего? Этими вопросами он наверняка сбил ее с толку, выставил себя в невыгодном свете, и сейчас ему хочется только сбежать, чтобы не видеть ее глаз, не быть уверенным в том, что действительно прав.       — Габриэль, вы не хотите чаю? — снова неожиданно спрашивает Маринетт, когда он уже почти переступает порог, и Габриэль против воли замирает — его так тянет назад, в этот уютный момент, что он разворачивается и садится за стол.       Она ему улыбается, с той скромностью, почти застенчивостью и ласковой уверенностью одновременно, на которые, кажется, способна только эта девушка, и проходит мимо к чайнику. И снова эти движения — быстрые, уверенные, будто бы ей даже не нужно открывать глаза, чтобы сделать все правильно; она двигается, будто танцует, и Габриэль даже не пытается притворяться, что не любуется ею.       Ему стыдно, очень стыдно, он чувствует себя отвратительным, и ему кажется, что и Маринетт поймет это в любой момент, но она спокойно ставит перед ним кружку с ароматным чаем — его любимую кружку, — и улыбается, как и прежде. От нее так тепло, у нее такая распахнутая, чистая душа, что он мысленно прижимается к ней, отогреваясь, позволяя многолетнему льду оттаять — и внезапно чувствует, что он здесь, в этом моменте, прямо сейчас. Его мысли, его чувства и его тело — все здесь, и он больше не так невыразимо одинок в этом мире.       — Вам это не нравится? — вдруг спрашивает Маринетт и опускает взгляд. — То, что я была влюблена в вашего сына? Поверьте, это не помешает нашей работе, все настолько глубоко в прошлом, что теперь я даже не понимаю, было ли это чувство и способна ли я на него.       — Я верю, — Габриэль удивительно спокоен, он одобрительно улыбается, показывая, что никак не может злиться на чувства, когда Маринетт неуверенно поднимает на него глаза. — Уже немного поздно волноваться о том, что я могу прогнать вас, не думаете?       — Ну, знаете, я так долго хотела себе эту работу, что теперь я буду волноваться всю жизнь, — неловко смеется Маринетт и заправляет за ухо выбившуюся прядь волос. Когда смех ее, похожий на перелив колокольчика, стихает, на губах остается лишь легкая, задумчивая улыбка. — Но, пожалуй, я не рискнула бы ради этого дружбой с Адрианом, как не рискну покинуть вас ради неясных перспектив.       — Звучит действительно волнующе, — соглашается Габриэль, и Маринетт, еще больше смутившаяся от его слов, опускает взгляд в свою кружку с чаем, неуверенно и торопливо отпивая. Габриэлю кажется, что ей с ним неловко, что он ее смущает, что она слишком юна, чтобы они могли вести разговоры на темы, не касающиеся работы, поэтому даже не пытается продолжить диалог. Единственное, чему он позволяет занимать свои мысли, это чай и исходящее от него тепло, и еще — что совсем скоро он сможет вернуться к себе в кровать. И что будет потом? Габриэлю как никогда становится страшно, что он вернется в то состояние, из которого начал выкарабкиваться только в это мгновение. Он не хочет там быть, не хочет спать в той кровати, словно она прокаженная, поэтому внезапно решает остаться здесь на ночь. Как только Маринетт уйдет, он заварит себе кофе и будет работать — она отвлекает почти всегда, и это должно сработать.       — Простите, я вам, наверное, совсем надоела, — произносит вдруг Маринетт, снова привлекая его внимание, и Габриэль растерянно поднимает голову. — Вы, верно, устали? — спрашивает она с очевидным намеком на сон.       — Я не собираюсь ложиться сегодня, — признается он быстрее, чем успевает подумать, что это, наверное, не самое лучшее решение, но уже слишком поздно — Маринетт смотрит на него с таким удивлением, что Габриэлю становится стыдно за свое поведение, и он сразу отворачивается. — Ни к чему развлекать меня, уже довольно поздно, вы можете идти. Тем более, что рамки приличия давно позволяют.       — А если я хочу вас развлечь? — она упирается двумя локтями в стол и подпирает подбородок, глядя на него из-под ресниц. Габриэль внезапно смущается, хотя был уверен, что эта функция психики у него атрофировалась очень и очень давно, и отворачивается, с преувеличенным интересом разглядывая дверцу шкафа. — Знаете, моей второй специализацией была литература, я могу вам рассказать что-нибудь, хотите? Вот вы будете, должно быть, работать, а так хоть не скучно. Я всегда что-нибудь слушаю, когда работаю, мысли всякие не лезут и вообще рука лучше скользит, как-то сама собой…       — Не стану отговаривать, но вы можете уйти, когда захотите; просто скажите, и я покажу вам вашу комнату, — Габриэль тянется за планшетом, оставленным в стороне, но Маринетт только приветливо ему улыбается, показывая, что совсем не хочет спать, и Габриэль окончательно сдается.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава девятая              

***

      Маринетт еще ниже склоняется над огромным проектом, раскрытом прямо на длинном интерактивном столе в офисе подрядчика — пара темных прядей, выскользнувших из прически, падают ей на лицо, но она настолько увлечена, что не замечает, как они лезут ей в глаза.       — Уберите, пожалуйста, этот ряд, пусть как раз здесь будет плавный переход и гостям будет немного удобнее, потому что здесь, — Маринетт чиркает прямо поверх проекта стилусом, — будет водная декорация. Габриэль, ничего ведь не поменялось, мы пустим подиум вокруг пирамиды? Габриэль?       — Что? — он вздрагивает, выдергивая себя из липкого болота мыслей, и смотрит на Маринетт, которая любезно взяла на себя все тяготы обсуждений с менеджером по рассадке гостей. — Да, пустим вокруг пирамиды и вернем назад. Что-то не так?       — Просто, мне кажется, не нужно садить гостей вокруг, там же еще драпировки будут, — Маринетт смотрит на него вопросительно и все-таки тонкими пальцами небрежно убирает прядь волос, заправляя ее за ухо, не обращая внимание на то, что она тут же выскальзывает назад. — Еще пара видеографов с оборудованием и там будет невозможно дышать.       — Делайте, как считаете нужным, — бросает Габриэль, снова отворачиваясь и игнорируя удивленный взгляд стоящего рядом организатора. — Покажете мне потом, и все.       — Спасибо, — радостно сияет Маринетт, тут же принимаясь снова что-то менять и зачеркивать, и Габриэль смотрит на нее украдкой, не вслушиваясь в слова. Она что-то говорит мужчине, показывает в стороны, активно жестикулирует, улыбается, кивает, и выглядит при этом так естественно, словно занимается подобными вещами всю жизнь. Габриэль замирает, не дыша, прислоняется щекой к своей ладони и просто смотрит за тем, как Маринетт отходит к другому углу, к собирающим декорации людям, и что-то им объясняет, а те, очевидно, не совсем уверенные, что ее стоит слушать, некоторое время мешкают, но, не встречая иного сопротивления, послушно выполняют все ее просьбы.       Она была бы отличным партнером, внезапно думает Габриэль, не отводя взгляда, и, когда ловит себя на этой мысли, отворачивается, поджимая губы. Маринетт умна, ответственна, и в ней есть какой-то давно утерянный им огонь, которым он заряжает все вокруг, ее энергия, ее чистая, добрая душа,       прекрасная улыбка — она располагает к себе людей так легко и так быстро, что Габриэль удивлен, как она вообще попала к нему. Если она решит остаться, можно будет предложить ей составить такой же контракт, как у него с Анри, только она будет зависеть от Габриэля еще больше, чем того бы хотелось — она работает под его началом, иначе бы не получилось.       Когда он думает о совместном рабочем будущем с ней, ему кажется, что все изменится только в лучшую сторону, и ему так не хочется, чтобы она выбирала кого-то другого, даже если это будет самым разумным решением. Все внутри Габриэля внезапно кричит «выбери меня», когда он смотрит на Маринетт, но сказать вслух, конечно же, не может.       — Здесь так жарко, — раздается совсем рядом с ним голос Маринетт, и он поспешно поворачивает к ней голову, как огромный заторможенный ленивец. В голове довольно гулко после почти бессонной ночи с несколькими часами беспамятства ближе к рассвету и мысли гуляют свободно, ничем не сдерживаемые. Он касается взглядом ее раскрасневшихся щек, шеи и поднятых рук — Маринетт перевязывает растрепавшиеся хвостики, затягивает их потуже и смотрит ему при этом прямо в глаза. — Как вы еще не сошли с ума в этом костюме.       Габриэль улыбается в ответ на ее заботу. Если бы он так бегал, может, и сходил бы с ума от жары, но он не сдвинулся с места с тех пор, как они вошли в офис, и даже немного замерз, сидя под кондиционером.       — Я чувствую себя удовлетворительно, спасибо, — Габриэль склоняется, достает из портфеля бутылку воды и протягивает ее Маринетт, уставившуюся на нее так изумленно, будто бы он протянул ей как минимум слиток золота. — А вот вы выглядите так, будто вас сейчас схватит тепловой удар. Чуть спокойнее, Маринетт, вы все успеете — за пару недель до показа все равно будем все поспешно менять, это проклятие модного дома Агрест.       — Надеюсь, я избавлю вас от этого проклятия, — смеется неловко Маринетт, послушно принимая бутылку с водой, и, помявшись, все же открывает ее и делает несколько глотков. Габриэль отворачивается почти мгновенно, чтобы не смущать ее своим вниманием, и ему внезапно думается, что эти несколько часов со вчерашнего вечера, которые он провел в компании Маринетт, ему не казались безумными и неправильными. Это было спокойное время, уютное, и оно не убивало его своим ходом, но думать об этом — все равно что убивать себя самостоятельно. — Габриэль, простите, мне немного неловко спрашивать, но ваши люди интересуются, кто я, и мне… как мне представляться?       — Вам… — Габриэль замирает, на мгновение сжимая в пальцах край своего рукава. Маринетт была его протеже, это неоспоримо, но обычно он ни за что не позволил бы протеже распоряжаться организационными делами — скорее съел бы свою шляпу. Но Маринетт особенная. Габриэль не может до конца объяснить себе, чем же она особенная, но ведь это именно она вдохнула в его проект жизнь, сделала его особенным, чем-то, ради чего дерутся модные журналы. У нее есть полное право здесь находится, ведь без ее работы Габриэлю и в этом году светили бы убытки. — Говорите, что вы основной дизайнер коллекции и мое доверенное лицо. Если останутся какие-то вопросы, пусть подходят ко мне лично, если осмелятся.       Габриэль усмехается, встречаясь взглядом с менеджером по рассадке гостей, который усердно и не очень довольно бьется с переносом рядов на проекте. Он не может объяснить, откуда у него это чувство, но он абсолютно доверяет чутью Маринетт. Что бы она не предложила, это кажется именно тем, что им нужно, будто бы деталь пазла идеально подходящая к пустым зазорам. Габриэля это пугает, как человека, которого внезапно захватило очень сильным течением, но он окунается в эти сияющие воды, теплые, как душа Маринетт, и доверчиво позволяет им унести себя.       — Хорошо, спасибо вам еще раз, — Маринетт наскоро ему улыбается, как бы показывая благодарность, и снова исчезает куда-то в сторону, взмахивая руками. Почти отовсюду доносится ее звонкий голос, то и дело произносящий: — Прошу прощения, а можно это передвинуть сюда? — и недовольные вздохи тех, кто помогает ей заниматься перестановкой.       Габриэль не отводит от нее взгляда на этот раз, и с удивлением наблюдает, как Маринетт подхватывает горшок с цветком, стоящий у самого входа, и не очень уверенной походкой пытается отнести его к другому углу. Габриэль поднимается почти по наитию, с этим же ощущением преодолевает между ними расстояние и забирает у нее растение как раз в тот момент, когда она вместе с ним опасно наклоняется вбок.       — Маринетт, что же вы такое делаете? — с усмешкой спрашивает он, окончательно забирая ношу из ее рук, и Маринетт смущенно на него смотрит, перехватывая свою руку за запястье. — К чему вам люди, если вы сами все таскать собираетесь?       — Простите, просто хотела помочь… — растерянно произносит она, и Габриэль вздыхает, беглым взглядом осматривая помещение и замечая, что на них смотрят.       — Куда вы хотели его отнести? — спрашивает он наконец, и, когда Маринетт показывает, относит туда цветок, ставит на пол, и поворачивается к идущей за ним следом Маринетт лицом, чуть приподняв брови. — Прошу, не надрывайтесь, для этого здесь есть работники. Вы уже помогаете, тем, что командуете. Сейчас от вас большего не нужно, — он внимательно смотрит в ее смущенное его замечанием лицо и прикрывает на мгновение глаза, добавляя: — Пожалуй, на этот раз достаточно. Я отвезу вас домой, а потом за вами заедут, — он подходит к ней и мягко толкает ее в спину, к выходу, и Маринетт послушно идет туда.       — А куда мы? — тут же спрашивает она, еще более смущенно поправляя растрепанные волосы, и Габриэль внезапно думает, что она весьма очаровательна даже сейчас.       — Домой, разве вы не услышали? — коротко говорит он, отшучиваясь, потому что ему очень неловко говорить, куда он запланировал съездить на самом деле. Маринетт смотрит на него с легким прищуром и внезапно, забывшись, толкает в предплечье локтем, тут же краснея и бормоча извинения себе под нос. — Вам нужно переодеться, потому что я хочу пригласить вас в ресторан.       У Маринетт появляется такое неописуемое выражение на лице, граничащее одновременно с недоумением, восторгом и ужасом, что Габриэль впервые в жизни будто бы спотыкается о воздух. Он чувствует себя идиотом, старым и навязчивым, и ему стыдно за то, каким ничтожным самодуром он наверняка выглядит в глазах Маринетт. О чем он только думал, что она обрадуется?       — В ресторан?..       — Пару дней придется потерпеть мое общество, — ровным тоном говорит Габриэль, старательно и методично закрывая чувства в самом дальнем уголке его сознания. — После показа будет закрытый прием, нужно протестировать персонал и кухню, и посмотреть, какой ресторан окажется самым подходящим.       Извините, если мое предложение вас оскорбило.       — Что вы такое говорите?! — Маринетт резко останавливается и сразу же хватает его за руку, принуждая остановиться тоже. Габриэль смотрит на нее с удивлением, но Маринетт кажется весьма счастливой его предложением. — Почему вы раньше не сказали, это же просто… — она нервно взмахивает волосами и вдруг прижимается к его руке, которую держала, щекой, будто коротко обнимая, и тут же неловко отстраняется, хоть и продолжает сжимать пальцами ткань его пиджака. — Сколько у меня будет времени?       — Бронь зала на восемь вечера, сейчас половина третьего, — отвечает Габриэль, почти не дыша от облегчения, от того, как радостно отреагировала Маринетт, от прикосновений ее тонких пальцев к его руке. Она такая маленькая и хрупкая, что в миг, когда она прижалась к нему, ему остро захотелось ее защитить, несмотря на то, что он слишком явно видит, что этой девушке защита совершенно не нужна. — Машина будет ждать вас к половине восьмого, вам хватит времени? Обратитесь к Натали, в вашем распоряжении любые средства, что бы вам не понадобилось. Если хотите мне возразить, то не стоит, мы идем в мишленовский ресторан и выглядеть вы должны соответственно.       Габриэль прикусывает щеку с внутренней стороны, поймав себя на том, что Маринетт будет выглядеть соответственно уровню, даже если пойдет туда как есть — растрепанная после долгой работы и в рубашке, на которой очень явно проступало пятно от пыли на сгибе локтя. В своей естественности и живости она столь хороша — во что бы ее не одень, остается лишь суть, и суть эта прекрасна.       — Вы ко мне слишком добры, Габриэль, — она улыбается ему, смущенно и неловко, сжимает пальцами его руку и сразу выпускает, отворачиваясь и продолжая идти к выходу. Габриэль нагоняет ее мгновенно и естественно, будто они начинают идти тоже одновременно, и Маринетт вдруг добавляет: — Меня еще никогда не водили в рестораны, — она продолжает улыбаться, но больше на него не смотрит, и Габриэль тоже отводит взгляд, чтобы не доставлять ей еще больше неудобств. — То есть, я была там, конечно, но меня никогда туда не водили красивые мужчины, понимаете? — Маринетт поспешно поправляет волосы и поясняет: — Даже по рабочим моментам.       Габриэль, удивительное дело, вновь чувствует себя очень смущенным и, одновременно, польщенным, хотя прежде на словосочетание «красивый мужчина» в свой адрес реагировал лишь безразличием и легким кивком головы. Да что с ним не так? Габриэль удивленный собственными реакциями поджимает губы и снова смотрит на Маринетт, идущую вперед с исключительной свободой в движениях и спокойствием.       — Вот как? — отвечает Габриэль, и в следующий миг говорит нечто такое, раздумывая о чем чуть позже, Габриэль никак не мог понять, почему слова вообще сорвались с его губ: — Что ж, почту за честь показать вам, как должен ухаживать за дамой мужчина.       — Есть что-то еще, помимо, «мой водитель заберет вас» и «выбирайте все, что захотите, мои люди вам все предоставят»? — улыбается Маринетт, ни капли не обиженная и не смущенная — по крайней мере, в плохом смысле — его словами, и Габриэль неуверенно улыбается ей в ответ.       — Вы можете ни о чем не беспокоиться и по любому вопросу обращаться ко мне, — говорит Габриэль таким тоном, что слишком явно было понятно, насколько сложно ему было скрывать свои чувства, отчего-то по яркости близкие к восторгу. — Если что-то… если будут какие-то проблемы или вы не захотите, то вы можете не идти. Не стесняйтесь отказать мне.       — Если вы не прекратите быть таким учтивым, я умру от смущения, — Маринетт тихонько смеется, когда Габриэль открывает перед ней дверь машины и садится внутрь только после нее, стараясь не касаться ее лишний раз, чтобы не потревожить. — Я совсем не хочу вам отказывать, простите, если вы этого ждали, — она ему улыбается, и Габриэль приподнимает бровь, хмыкая.       — Я бы не стал предлагать, если бы ждал отказа, даже если этого требуют приличия, — он, пытаясь скрыть неловкость и снова абстрагироваться от ситуации и чувств, достает из кармана сиденья планшет, чтобы включиться в работу и ни о чем не думать, но Маринетт наклоняется к нему, почти касаясь щекой плеча, и вдруг спрашивает:       — Простите, а сколько костюмов будет для Адриана на показе?       — Восемь, — говорит Габриэль, замирая, чтобы ненароком не прижаться к Маринетт, и смотрит на нее искоса, сжимая в пальцах планшет. — Плюс общий выход, плюс он будет во всех групповых, в общем, Адриану придется поработать, потому что кроме нас с вами несколько очень хороших комплектов сделал Анри. Кстати, напомните мне показать вам, нужно будет поработать над ними.       Машина плавно трогается вперед и Маринетт отодвигается от него, садясь ровнее. Она тоже достает свой планшет — неплохой, профессиональный, но на фоне того, что держит в руках Габриэль, он почти как доска. Пока девушка на него не смотрит, он открывает список долгосрочных дел и вписывает туда планшет для Маринетт — подарок на окончание Недели моды, если все пройдет хорошо. Он едва успевает закрыть вкладку, потому что Маринетт без предупреждения снова оказывается в его личном пространстве.       — Я спросила, потому что создала кое-что еще, — она неуверенно протягивает ему планшет и он опускает его поверх своего. — Правда, я создавала его для вас лично, но Адриан единственная мужская модель на показе, так что… Вот. Вы не злитесь?       — Если вы создаете наряд для специального человека, то с большой вероятностью он не будет смотреться на ком-то другом, — отвечает Габриэль, двумя пальцами увеличивая картинку и внимательно рассматривая ее эскиз. — Если вы хотите, чтобы этот костюм был на подиуме, то его, конечно, стоит отдать Адриану, но я бы надел его на показ, — Габриэль замечает, как Маринетт снова счастливо улыбается, и внезапно поднимает голову, встречаясь с ней глазами. — Только если вы позволите придумать для вас платье под этот костюм, — говорит он спокойным и ровным тоном голоса, но это не приносит ему привычного обладания над эмоциями, потому что сердце внезапно бьется очень и очень быстро, когда Маринетт восторженно сжимает его руку. Она очень тактильная, настолько, что снова его отпустить ей будто физически сложно, но Маринетт делает это и быстро-быстро кивает ему в ответ.       — Вы же не думаете, что я способна отказаться? — она снова садится ровно, и Габриэль протягивает ей обратно планшет, с трудом удерживаясь от ответной улыбки. — Для меня это очень важно, спасибо вам большое, вы столько делаете для меня… — она опускает глаза и поправляет чехол на планшете с видом крайней заинтересованности, и Габриэль через силу выжимает из себя горькое «это моя работа», чтобы отвернуться и мысленно дать себе пощечину. Ему уже далеко не двадцать три, но чувствует он себя молодым и глупым, настолько, что от этого становится трудно дышать. Он очень сомневается, что Маринетт знает, какое воздействие имеет на людей, но еще горше было осознавать, что он под это влияние тоже попадает.       И кто дергал его за язык, кто просил говорить это дурацкое «платье под костюм», они будут выглядеть, как пара, и она наверняка это понимает. Габриэль раздосадованно выключает планшет, не в силах сосредоточиться на работе, и приоткрывает окно, чтобы пустить в салон свежий воздух. Ему нужно будет очень срочно уйти от нее подальше, как только они приедут, потому что это ее присутствие влияет на него таким странным образом.       Он демонстративно не смотрит на нее, но чувствует ее присутствие всем своим существом. Она будто бы заполняет все пространство, ее невозможно игнорировать, невозможно оставаться к ней равнодушным, и многолетние ледяные каменные преграды, которые Габриэль выстроил вокруг своей души, внезапно становятся такими мягкими, что эмоции прорываются через них, не особо-то задерживаемые.       Габриэль думает, что, может быть, он ничего и не стоит, может быть, ему вообще не стоит все это начинать, может, ему нужно прекратить все, пока не стало слишком поздно, но он не хочет. Ему некого будет винить, кроме как самого себя, и, да, он думает, что не прав, но все равно позволяет себе по капли отпускать себя, почти не замечая, как легко это происходит.       — Мне кажется, вы лукавите, — вдруг говорит Маринетт, когда молчание становится уже таким глубоким, что обретает самостоятельную сущность. Габриэль вскидывает голову, пытаясь понять, что она имеет в виду, и Маринетт терпеливо поясняет: — Говоря, что это лишь ваша работа.       Дыхание Габриэля спирает. Маринетт выглядит такой серьезной, что ему мгновенно хочется извиниться, но вместо этого он выдавливает из себя:       — В самом деле?       — Никто не стал бы со мной так возиться, просто вы хороший человек, — Маринетт снова улыбается ему, светло и ярко. — Так что не просто так я вас благодарю.       — Просто вы мне нравитесь, Маринетт, — Габриэль говорит это и снова отворачивается, смотря в окно, чтобы не видеть выражения ее лица и — вместе с тем — боясь выдать свое собственное. — И я не стал бы помогать так другим людям. У вас есть талант, не хочу стать тем, кто его закопает.       — Ну, о том, как я к вам отношусь, я могу даже не говорить, вы и так знаете, — очень смущенно бормочет Маринетт, пока Габриэль Агрест, который всю жизнь считал себя мастером по подавлению эмоций, изо всех сил пытается совладать с бешено колотящимся где-то в горле сердцем, не желающим подчиняться его воле.       Габриэль прикусывает губу, чтобы не уточнить у Маринетт, не сказать, что, вообще-то, не знает, но мысль о том, что количество глупых поступков на один раз уже превышает допустимое, возвращает ему здравый смысл.       До дома они едут в напряженном молчании, и когда Маринетт выскальзывает из машины, прощаясь с ним до вечера, Габриэль ощущает облегчение. Он хочет, чтобы она осталась, хочет позвать ее работать дальше, но ему кажется, что еще немного времени рядом с ней, под влиянием ее огромного, магнетического поля притяжения, и он снова совершит какую-нибудь глупость. Рядом с ней он не может адекватно оценивать себя и свои поступки, мысли его становятся чуть более лояльными, будто бы психика подстраивается под то, что он хочет, забывая о том, кто он такой и что должен делать.       — Сэр, вам письмо от месье Левонта, организаторы из Лувра звонили уточнить по цветам, и… — начинает Натали, уже ждущая его у входа, и Габриэль, нахмурившись, приподнимает руку, не давая ей договорить. Поднимающаяся по лестнице Маринетт оборачивается на них, но совсем быстро, и окончательно скрывается на следующих этажах.       — Потом, — бросает Габриэль безэмоционально, направляясь в сторону своего кабинета. Ему просто необходимо побыть одному, он больше не может, и когда за ним закрывается дверь его кабинета, он чувствует невероятное в своем объеме спокойствие.       Он медленно в полной тишине проходит вперед и сбрасывает пиджак на спинку кресла для посетителей. Усталость накатывает волнами, но это довольно приятная усталость, не имеющая ничего общего с тем ужасающим состоянием, в которое он был погружен еще день назад. Сил у него не то чтобы очень много, и физически он чувствует себя скверно, в основном из-за того, что Нууру продолжает болеть даже после того, как Габриэль прекращает превращаться, но все же он ощущает, что может делать хоть что-то. И с нетерпением ждет вечера, который обещает быть прекрасным — ему очень интересно, какое платье наденет Маринетт, купит что-нибудь новое или у нее есть еще те, которые она шила специально для себя; интересно, как будет себя вести, как отреагирует на ресторан — он чувствует тепло от мысли, что она в детском восторге будет озираться вокруг, отпуская остроумные комментарии.       Габриэль очень хочет притвориться, что теперь это его настоящая жизнь, но часть его буквально обмирает внутри при мысли, что все это совсем ненадолго и он снова вернется в свою пучину отчаяния.       — Хозяин? — слышится робкий голос Нууру, вылетевшего из складок его пиджака, и Габриэль чуть вздыхает. Он и забыл, что понятие одиночество имеет для него несколько урезанный спектр.       — Ну, говори, в чем дело, — ворчит Габриэль и устало опускается в кресло, закрывая глаза. Через пару секунд слышит легкий шелест крыльев бабочки и, не глядя, подставляет пальцы. Его любимица невесомо опускается на него, мимолетно щекоча крыльями, и они оба замирают.       — Вам, кажется, лучше?       — Кажется, — соглашается Габриэль едва слышным от усталости голосом, и это кажется касается его висков тяжелой головной болью, такой глубокой, что он жмурится. Иллюзия правильной жизни — все эти чувства, эмоции, такие чуждые, неправильные, вынужденные существовать только в его сознании, не в реальности, кажутся почти отвратительными. Абстрагироваться от них намного проще, чем принимать и раскладывать по полочкам, и Габриэль целое мгновение скучает по тому времени, когда у него хотя бы была цель существования. — Не зови меня так больше, — добавляет Габриэль, поднимаясь на ноги, и бабочка на его пальцах трепещет крыльями, но не слетает. — Я тебе не хозяин.       — А как… мне вас звать? — тихонько спрашивает растерявшийся Нууру и, судя по его голосу, решившим, что Габриэль снова задумал недоброе. Габриэль вздыхает и касается выпрямленными пальцами лба, пытаясь вернуть себе хоть какое-то равновесие.       — Как угодно, Нууру, можешь по имени, — глухо отвечает Габриэль, вспоминая, что первым делом, еще не увидев его, Плагг обратился к Адриану по имени, а потом так защищал, что это невозможно было списать на преданность квами. Габриэль очень сомневается, что Нууру стал бы скучать по нему, если бы талисман попал к кому-нибудь еще. Никто по нему не стал бы скучать.       Ему снова хочется вырвать из себя чувства, лишь бы превратиться в камень без прошлого и будущего. Он заставляет себя вдохнуть полной грудью, выдохнуть, и так снова и снова, пока дыхание не перестает свистеть и клокотать в его легких. Зачем он только пытается что-то сделать? Играет с Маринетт, будто она не живой человек, будто она заслуживает это, и остановиться не может, не способен, потому что хочет этого, без цели, без планов на будущее, хочет прямо сейчас и не собирается останавливаться. Не может. Его нечувствительное тело, заключенное в панцирь из вины, усталости и боли, будто бы лишено цвета — оно лишь набросок, чуть искореженный, потерявший от воздействия времени даже пропорции; но каждый взгляд Маринетт, каждое ее прикосновение будто бы насыщает его цветом и дает право на существование.       Это настолько странное ощущение, что стоит только Габриэлю об этом подумать, и мысли его путаются, напуганные, как стайка бабочек.       — Хорошо, — соглашается Нууру, но Габриэль игнорирует его, слишком уставший, чтобы думать о разговорах.       — До вечера еще много времени, вы могли бы прилечь, — говорит Нууру, чутьчуть набравшись смелости и подлетает к нему ближе. Габриэль снова пытается его игнорировать, но это сложно, когда что-то маленькое и фиолетовое летает прямо перед глазами. — Вы уже обедали?       — Да, Маринетт заставила, — неохотно говорит он, пытаясь понять, не нашел ли Анри его квами и не внушил ли ему, что теперь он должен замещать его в свое отсутствие. И снова, думает Габриэль, Маринетт. Она буквально везде. От обуревающих его чувств его в самые неподходящие моменты пробирает легкая дрожь. Он и в самом деле чувствует себя больным, во всех смыслах. — Мне нужно работать, Нууру, что ты от меня хочешь?       — Хочу позаботиться о вас, как хороший квами, — очень-очень тихо говорит Нууру и отлетает в сторону, садясь на стол с довольно расстроенным видом. Габриэль морщится. Не хватало еще, чтобы на него обижался квами — и без того чувствует себя ничтожным и отвратительным.       — Ты не обязан обо мне заботиться, можешь ненавидеть меня, имеешь на это полное право, — цедит Габриэль, наклоняясь, подхватывает пиджак и выходит в другую комнату, служившую гардеробной, чтобы кинуть его в корзину для стирки. Он чувствует себя именно таким — человеком, которого должны, просто обязаны ненавидеть все вокруг и который не понимает, почему это не так. Он сам очень сильно хочет себя ненавидеть, но у него не получается, как бы он ни старался, потому что, если смотреть со стороны, он вызывает только жалость, и это даже намного хуже, чем ненависть.       Бабочка, пересевшая ему на плечи, касается полупрозрачными крыльями его щеки, и Габриэль едва сдерживается, чтобы не смахнуть ее. Она не виновата в том, что любит его, что остается с ним не просто, а вопреки, и он, сделав глубокий вздох, снова подставляет ей руку — она перебирается, осторожная и медленная, и Габриэль смотрит на нее, пытаясь понять, что испытывает. Единственная, кто знает его чувства априори, ощущает их изнутри, через себя, первая и последняя подруга, которая всегда рядом — наверное, он действительно сумасшедший, раз считает ее близкой к своей душе. Бабочка, которая подарила надежду, когда он был убит горем, потерявший жену, потерявший себя, она капля за каплей находила для него чувства, и не ее вина, что они были плохими. Не ее вина, что он такие искал. Только его. Габриэль смотрит на бабочку, не моргая, и ему кажется, что он настолько безумен, что может попытаться еще раз. Маринетт не сказала ему «нет», значит, и он себе не должен.       — Мне всегда нравилось, как вы к ним относитесь, — признается внезапно Нууру, подлетая совсем близко, и Габриэль, ведомый какой-то мыслью, подставляет ему вторую руку, на которую квами опускается довольно спокойно, без прежнего трепета, выраженного страхом. Он, и правда, меняется? Эта мысль приводит в ужас, но она есть, и она реальность, и он ничего не может поделать с ней, кроме как принять. Если бы кто-то сказал ему, что так можно сделать, много-много лет назад, он бы совершил намного меньше ошибок, чем мог бы. — Вы намного чище, чем вам может показаться, Габриэль.       — Сомневаюсь, — откликается тот, но не находит внутри себя никакого сопротивления этим словам. Он может постараться, если захочет. Вопрос только в том, захочет ли?       — Вы верите в то, во что хотите верить, — Нууру упирается лапками в его большой палец, пытаясь найти его взгляд, и Габриэль внезапно послушно, хоть и устало смотрит на него. — Человек способен сделать свое сердце больше в любой момент. У вас получится, у вас уже получается, не сдавайтесь.       — А очень хочется, — вырывается у Габриэля, и он тут же с силой сжимает зубы, понимая, что сказал нечто, о чем только думал прежде. Квами смотрит на него очень грустно, но без страха. Он знает, что Габриэль уже не повернет назад, потому что зашел слишком далеко, что он не сдастся, что он достаточно упрямый — он знает его лучше, потому что видит самую суть его души.       Существо, старше его самого на немыслимое количество лет — миллионы и миллиарды, — и Габриэль, посмевший осквернить его душу собственной ненавистью, да разве мог он продолжать бороться? Совесть давит на него так сильно, что он не способен устоять на ногах, еще вот-вот, и он упадет в самую бездну, еще более глубокую, чем вырыли его руки людям, которых он ежедневно обрекал на смерть и муки. Нууру не должен прощать его, не должен жалеть, но он это делает, Габриэлю же простить себя будет намного сложнее.       — Постарайтесь не думать о прошлом и будущем, вы не можете изменить ни то, ни другое, — голос Нууру, высокий, но приятный слуху, касается совсем легонько, как перышком, и Габриэль слушает его очень внимательно. — Позвольте себе быть собой.       — Я не знаю, кто я.       Габриэль опускает руки, и бабочка и Нууру одновременно слетают с его пальцев, позволяя ему обессиленно опуститься в стоящее рядом кресло. Он не знает, кто он, совершенно не знает себя. Слишком много раз маска Бражника закрывала его лицо, и слишком часто Габриэль пользовался силами Бражника, чтобы использовать их по своему желанию. Он не примерный отец и друг из него отвратительный, но еще хуже — любовник, и он не понимает, почему Анри предлагает ему попробовать. Он не хочет пробовать, он хочет, чтобы все было хорошо, сразу, чтобы он выбрал путь и шел только лишь по нему, он не хочет пытаться, хочет, чтобы все получилось сразу, потому что как никогда боится ошибиться.       Чувствовать что-то снова — слишком непривычно, и слишком страшно — использовать эти чувства, когда они твои, и направлять их в нужное русло. Он просто так долго обманывал самого себя, что теперь не знает, имеет ли право начать все сначала. Сначала ведь никогда не получается. Он слишком часто спотыкается.       — Сэр, — стук со стороны двери вырывает его из пучины мыслей так резко, что это практически больно, и Габриэль поднимается на ноги, чтобы открыть дверь. Натали осматривает его, быстро и профессионально, и бесстрастно смотрит в глаза. — Мне заказывать водителя через тридцать минут?       Габриэль знает, что она пришла лишь под этим предлогом, чтобы проверить, не сделал ли чего-нибудь из рук вон выходящего — эта привычка сохраняется за ней последние несколько лет, — но Габриэль слишком горд, чтобы накладывать на себя руки.       — Закажи, — отвечает он сухо и отворачивается, закрывая перед ней дверь.       Что он делает?       Габриэль спрашивает себя это раз за разом, не останавливаясь, и возвращается в гардеробную, переодеваясь. Задумывается, в чем будет Маринетт, пытается прикинуть, чтобы соответствовать ей, и не перестает обдумывать эту пульсирующую, глубокую мысль. Что же он такое делает? Но ведь это не свидание. Это вообще работа. Ему вовсе не обязательно что-то делать, что-то пробовать, они отработают до конца Недели моды, потом еще немного, закрывая формальности, потом сделают фотографии для журналов и смогут разойтись. Маринетт наверняка выберет не его, она поймет, она не глупая девушка, до нее дойдет, что ей лучше отрезать себя от него как можно раньше, чтобы он не выпил весь ее талант до дна. Так он и поступает с людьми — использует их, пока это возможно, выдавливает все до капли, как из коробочки с соком и выкидывает. Так он поступал как Габриэль Агрест, и по тому же принципу действовал в личине Бражника.       Он знает это, и все равно собирается присвоить Маринетт себе, потому что она нужна ему.       Габриэль, после долгих раздумий, надевает белый костюм, сшитый для него на заказ, без лишних деталей и цветов, и добавляет лишь немного красного платком в нагрудный карман, надеясь, что не будет слишком сильно контрастировать с Маринетт. Он спускается вниз ровно в тот же миг, когда к воротам подъезжает машина, и замирает, едва дыша, потому что Маринетт нигде не видно. Вдруг она не придет? В те несколько мучительно долгих минут, пока ее нет, Габриэль проклинает себя на чем свет стоит, зная, что если она не придет, он снова опустится в такую черную глубину отчаяния, что вряд ли в этот раз сумеет вынырнуть.       Но она приходит. Поспешно сбегает по лестнице особняка и устремляется по длинной дорожке, подхватив длинный подол платья. Он сразу же узнает в ее платье руку Маринетт. Оно разбавленного цвета, какого-то блеклого, смазанного, почти розового у корсажа и ярко-красное у подола, похожего на бутон розы. Платье можно было бы назвать простым, если вспомнить, какие сложные вещи делает Маринетт, если бы не накидка, скрепленная на шее и руках и опускающаяся ниже, к самому подолу летящим шифоном.       — Простите, я опоздала, — выдыхает Маринетт, подходя ближе, и внезапно — хотя, если подумать, то весьма ожидаемо, — спотыкается на ровном месте и летит вперед. Габриэль едва успевает подхватить ее за руку, с замиранием сердца помогая встать ровно. — Боже, не стоило мне его надевать, да? С моейто неуклюжестью…       — Все в порядке, я держу, — спокойно, насколько позволяет тревожно бьющееся сердце, произносит Габриэль, не убирая пальцев даже тогда, когда Маринетт встает ровно, и она с благодарностью цепляется за его локоть. — Отлично выглядите, — через силу выдавливает он, едва способный трезво мыслить, и Маринетт широко ему улыбается.       — О, вы тоже, просто восхитительно, — Маринетт смотрит на него, и у Габриэля возникает чувство, которое настигает обычных людей, не отягощенных никакими способностями, пожалуй, не больше пару раз в жизни — он отчетливого точно понимает, что именно дальше произойдет и никак не может на это повлиять. Маринетт сияет еще ярче и негромко хихикает, тут же прикрывая рот рукой: — Настолько, что я не смогла устоять. Понимаете, что вы делаете?       Габриэль издает неопределенный задушенный звук и качает головой. Маринетт шутит, он знает, что это всего лишь шутка, но еще неуспокоившееся сердце трепещет так отчаянно, что ему приходится взять паузу, чтобы перевести дыхание.       — Вы снова льстите мне, — коротко бросает Габриэль, открывая перед Маринетт дверь, и садится с другой стороны, неслышно выдыхая. Ему снова кажется, будто он подросток, сбежавший с уроков, чтобы погулять с одноклассницей, но проблема была в том, что он уже давно не мальчик и что Маринетт — едва ли не в два раза младше него, и просто надеется, что у этих странных чувств нет никакого продолжения, и что они существуют только потому, что Маринетт вдохновляет его, как творческого человека.       — Я слишком стараюсь, верно? — неловко улыбается Маринетт, когда машина отъезжает от дома, и Габриэль неопределенно ведет головой. Слишком, даже чересчур. К чему бы ей это, зачем она так старается, ради чего, ради работы? Он уже сказал ей, что возьмет ее к себе, если она захочет, и у нее есть предложения, куда более лучшие, чем то, что может предложить ей он.       — Вы меня боитесь? — внезапно приходит в голову Габриэля догадка, но Маринетт смотрит на него довольно удивленно, будто бы даже представить себе не может, что он действительно задал этот вопрос вслух. Девушка медленно качает головой и расправляет складки своей юбки, лепестки которой опадают вниз, открывая ровные белые колени.       — Сейчас нет, — на лице Маринетт на мгновение появляется задумчивое выражение. — Не то чтобы и раньше я вас боялась, скорее, благоговела. Мне просто очень хочется, чтобы вы не пожалели о своем выборе, поэтому веду себя так нелепо. Не переживайте, я способна держать себя в руках с другими людьми, я не испытываю пиетета к держателям власти… только к вам.       — Я не совсем понимаю, — со смешком вдруг признается Габриэль. — Почему? — Маринетт окончательно опускает голову, не отвечая, и Габриэль прикрывает глаза, тоже отводя взгляд. Каждый имеет право на свои маленькие тайны, и она не обязана ничем с ним делиться, даже своими мыслями. Между ними — контракт и работа, и все это закончится меньше чем через три месяца, так что смысла в раскрытии души Габриэль не видит.       — Возможно, однажды поймете, — очень тихо говорит Маринетт, почти невесомо касаясь его кожи ласковой интонацией. Габриэль прикусывает губу, чтобы не начать расспрашивать снова. Это не его дело. Если Маринетт говорила, что он поймет, он желает ей верить, он должен ей верить, хоть и не понимает, откуда в нем родилась такая уверенность.       До ресторана они едут молча, но не в той неловкой тишине, что часто сопровождает их нерабочие моменты, а другой, будто бы более глубокой, правильной, дарящей спокойствие и уносящей прочь разрушающие мысли и чувства. Габриэль украдкой любуется ее профилем в тонированном стекле и позволяет себе на короткий миг расслабиться, погрузиться в это странное, непривычное чувство приятного волнения, сгущающегося вокруг него с каждой минутой все сильнее.       Когда они подъезжают к «Ledoyen», сияющему вечерними огнями, Габриэль внезапно думает, что их могут заснять папарацци и у него тут же высыхает даже горло от того, в какую неудобную ситуацию он случайно ставит Маринетт.       — Я обещал быть джентльменом, — говорит Габриэль и смотрит на красную дорожку к ресторану, замечая уже несколько фотографов. — Но забыл предупредить, что, возможно, нас будут снимать. Если вам некомфортно, то мы сейчас же уедем.       — Все в порядке, — улыбается Маринетт. — Что бы они ни написали, они не знают сути наших отношений, а о неправде нет смысла волноваться, верно? Только если от этого не пострадает ваша репутация.       — Вряд ли прогулка с прекрасной девушкой может навредить моей репутации, — говорит Габриэль и, сделав глубокий вдох, выбирается из машины.       Он обходит ее позади, открывает для Маринетт дверь и подает руку, помогая выйти. Девушка смотрит на него очень большими, благодарными и восторженными глазами, и цепляется за его локоть, направляясь ко входу.       Фотографы ее, в отличие от него, совершенно не волнуют. Габриэль вздергивает подбородок, приближается к Маринетт на несколько сантиметров, и так они преодолевают короткое расстояние от отъезжающей уже машины к двери. Внутри Габриэль переводит дух, попадая во вполне знакомую среду, и позволяет людям вокруг них суетиться, усаживать за столик в пустом зале, рассказывать меню и угождать, едва не заглядывая в рот. Маринетт сидит напротив, едва дыша, и чуть расслабляется только когда принявший заказ официант растворяется в стороне кухни.       — Вы знали, что в прошлом здесь часто ужинали известные люди? — говорит Габриэль и наливает в бокал Маринетт воды, чтобы занять хоть чем-нибудь руки. Пальцы предательски подрагивают, когда он ставит графин обратно на стол. Хоть это и не свидание, оно очень похоже на него, а Габриэль последний раз ходил на свидание около пятнадцати лет назад и сейчас очень нервничает из-за этого. — Например, Дега и Моне. Я никогда не спрашивал, любите ли вы живопись? Среди дизайнеров часто можно встретить людей, которые не отличат даже импрессиониста от модерниста.       — И кто же вы? — с улыбкой спрашивает Маринетт. — Приверженец старого или нового?       — Я предпочитаю совмещать, иначе получится своеобразный конфликт поколений, не находите? — Габриэль тоже улыбается ей кончиками губ и едва сдерживает рвущееся наружу желание признаться, что ему уже очень давно все равно.       — Лучше придерживаться того, что вам по душе, даже если это кому-то не нравится, — Маринетт приподнимает брови и чуть показывает в его сторону рукой, как бы подтверждая свои слова. — Разве когда вы создаете одежду, думаете о том, что будет лучше сделать так, как понравится обществу, а не вам в первую очередь?       — Без общества меня самого не будет, как и моей работы, — у Габриэля кружится голова, и он опускает взгляд, хватаясь пальцами за свой бокал с водой так, словно он — единственный его спасательный круг, и продолжает, стараясь держать голос ровным: — Люди всегда в первую очередь смотрят на внешность, и если им не понравятся мои работы, значит, в них нет смысла. Моду задают никак не модельеры и дизайнеры, как бы уверенно это мнение не держалось в голове, — Габриэль все-таки поднимает на нее взгляд, и Маринетт смотрит на него с растерянностью. — Мы можем только задавать тон, но если общество не захочет носить то, что мы даем, оно и не будет, как бы мы ни старались и сколько бы сил ни вложили.       — И все же, вы не ответили, — мягко проговаривает Маринетт.       — Но я делаю только то, что мне нравится, — соглашается Габриэль, и Маринетт кажется весьма довольной его ответом. — Боялись, что я сломаю вашу мечту?       — У меня их почти не осталось, — Маринетт тихонько смеется и чуть отодвигается, садясь ровнее, потому что за разговором Габриэль не заметил, как почти перегнулся через стол, чтобы быть к ней ближе, и он тоже поспешно отстраняется. — Вы исполняете одну за другой так скоро, что я не успеваю придумывать новые.       — Очень рад угодить, — в его голосе нет ни капли лукавства, но ему сложно говорить в ее присутствии, как и думать, как и дышать, потому что ее слова задевают что-то внутри, очень глубоко и очень больно.       — Вы сказали, что люди смотрят сначала на внешность, а вы? — Маринетт опускает голову и тут же поднимает ее обратно, встречаясь с ним глазами, такими яркими, темными глазами, что Габриэль в них тонет, как в той воде, которая не давала ему вдохнуть так много лет. — Вы тоже смотрите на нее?       — Я… — он силится что-нибудь ответить, но слова не идут, как и мысли. В голове так гулко и пусто, что он может только вглядываться в синие глаза, не мигая. На лице Маринетт появляется тревога и с каждой минутой она становится все сильнее, а Габриэль так и не может выдавить из себя ни слова. Внезапно Нууру во внутреннем кармане пиджака пихает его лапкой под ребра, и Габриэль нечеловеческим усилием воли собирается с мыслями: — Я замечаю красоту, и если внешне человек кажется мне приятным, я действительно буду к нему более лоялен. Но также я знаю, что любое уродство можно скрыть хорошим макияжем и подобранной одеждой — и я сейчас вовсе не про физические качества.       Он снова замолкает, когда показывается официант из кухни и раскладывает перед ними сразу несколько блюд. Они смехотворно крохотные, буквально на один укус, чтобы распробовать вкус, но Габриэль благодарно кивает и принимает из рук официанта изящное меню, которое они готовы предоставить для высоких гостей, желающих провести здесь прием.       — Ну, то, что внутри, ничем не скроешь, и рано или поздно, как бы искусно ты не притворялся, суть станет явной, — пожимает плечами Маринетт и окидывает блюда неуверенным взглядом, не обращая никакого внимания на застывшего Габриэля. Едва ли она понимала, произнося эти слова, как больно они заденут ее собеседника, но вовсе не потому, что не должны были быть произнесены, а потому, что были правдой.       Габриэль сглатывает горечь и опускает взгляд. Он хватается за слова Маринетт, бьет себя ими раз за разом, как плетью с острыми шипами — он жалеет, что близкие его не знают о нем ничего до сих пор, жалеет, ведь, возможно, не такие уж они и близкие, и хочет, жаждет, чтобы поскорее наступил тот миг, когда они обо всем догадаются. Разочаровать их, выкрикнуть прямо в лицо: не смейте меня любить, я заслуживаю только ненависти, растоптать самого себя — вот, чего он хочет. Он боится, что если скроет это от них, если сможешь начать все вновь, собрать всю свою жизнь, разорванную и разрушенную, то все забудет, даже ту боль, которую причиняют ему воспоминания о собственной слепой ярости — и все вернется по кругу. Люди не меняются, что бы там не говорил Нууру.       Позвольте себе быть собой.       Он настоящий — самое отвратительное существо на свете. Даже не человек. Он потерялся, он запутался в джунглях, которые представляет собой его душа, и бредет в одиночестве; таким он и должен оставаться — одиноким.       — Габриэль? Я не понимаю, как это есть, — доносятся до него как сквозь туман слова Маринетт, и Габриэль вздрагивает, поднимает голову и рассеянно улыбается девушке. Ее голос звучит так тихо, так правильно, он хочет зацепиться за него, чтобы вынырнуть из этого омута, но не может узнать его, услышать, ведь внутри него так много звуков.       Может быть, он и чудовище, но кто сказал, что он так уж боится открыть правду?       Ты можешь сделать свое сердце больше в любой момент.       Габриэль протягивает руку и опускает ладонь на тонкие пальцы Маринетт, в которых она отчаянно сжимает двузубую вилку. Он обходит стол, склоняется к ней, помогая правильно справиться с небольшим блюдом, похожим на башенку, и улыбается, когда она смеется — ее рука выскальзывает из его ладони, когда она пытается поднести вилку к губам; кусочек падает мимо, прямо на салфетку, скрывающую ее восхитительное платье. Они замирают и внезапно оба разражаются смехом — Маринетт утыкается лбом в его руку, едва слышно всхлипывая, и Габриэль с остаточным смешком касается ее плеча, несколько раз успокаивающе погладив.       — Я такая неловкая, меня нельзя приводить в такие места, — смущенно, но с улыбкой говорит Маринетт, но Габриэль отмахивается от ее слов и тянется руками к странному канапе с рыбой, лежащему в середине красиво украшенной специями тарелки. Маринетт провожает его руку почти зачарованным взглядом.       — Это все придумано людьми, Маринетт, — говорит Габриэль, когда заканчивает жевать, и возвращается на свое место. — Наша древняя память хранит куда больше, чем нормы этикета.       — Но вы говорили, что я должна…       — Иногда мне не стоит говорить, — перебивает ее Габриэль и закрывает глаза, откидывая голову назад. Маринетт растерянно смеется, явно не понимая, что такое с ним произошло, но ее смех, каким бы ни был, приятной теплой волной захлестывает уставшее, мечущееся из стороны в сторону сознания. Он пытается слушать свой голос, но его эхо не возвращается. Он пытается понять хоть чтото, услышать, кем он является на самом деле, что там под этой маской чудовища, к которой он так привык, потому что чувствует себя чужим в собственном теле.       — Я вам не верю, — Маринетт тянется через весь стол и берет что-то похожее на креветку в каком-то коконе с тарелки, которая стояла ближе к Габриэлю. Она молчит, сосредоточенно пытаясь распробовать, и внезапно лицо ее, прекрасное, как лунный свет, дорожкой скользящий по морю, озаряется восторгом. — Вот это очень вкусно!       — Значит, отметим, что оно нам нужно, — улыбается Габриэль, который даже не знает, что она такое съела, чтобы как-то это отметить. Он окидывает стол взглядом, затем пожимает плечами и, не придумав ничего лучше, помечает пустую тарелку маркером под взглядом Маринетт. Она смотрит так изумленно и восхищенно, что у него снова перехватывает дыхание.       Если он камни, которые уносит море, то она — волна.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава десятая              

***

      — Брось, Габриэль, ты портишь всю картину своим безэмоциональным, постным выражением лица, — Анри хватает его за лицо и пытается вытянуть его губы в улыбке, но Габриэль раздраженно от него отмахивается и отворачивается в сторону планшета. Адриан, Маринетт и Силайн смеются на диване с какой-то истории, и они все кажутся такими искренне счастливыми, что Габриэлю становится почти тошно. — Ну что опять случилось?       — Анри, прошу тебя, занимайся своими делами, хорошо? — Габриэль со злости стирает слишком много и откидывает назад голову, выдыхая. Анри приподнимает брови и нажимает «отмену», возвращая рисунку первоначальный вид.       — Ты слишком много работаешь, тебе не кажется?       — Тебе не кажется, что с каждым разом, когда ты лезешь не в свое дело, ты начинаешь раздражать меня все больше и больше? — Габриэль хмурится и смотрит ему прямо в глаза, и Анри иронично кривится, как бы спрашивая, серьезно ли он думал, что это сработает. — Почему бы тебе не пойти к остальным?       — Почему бы тебе не перестать быть такой задницей? — спрашивает Анри таким тоном, будто это самый резонный вопрос, который он мог задать. Габриэль одним лишь взглядом показывает, насколько он желает выставить его из своего дома, и Анри бесцеремонно обнимает его за плечи. — Ладно, давай начнем сначала. Вы сходили на свидание…       — Поработать в ресторан, — поспешно в двадцатый раз поправляет его Габриэль и бросает быстрый взгляд на Маринетт, чтобы убедиться, что она их не слышит.       — …все прошло хорошо, она прекрасна, ты остроумен, привез ее домой, вы попили чай и пошли спать, так? — Анри пропускает его поправку мимо ушей, как и все двадцать раз до этого. — Ты, конечно, сложная натура, но что, в конце концов, снова сделало тебя таким дряблым и кислым? Она тебе отказала?       — Я ничего не спрашивал, Боже, может, ты остановишься? — цедит Габриэль, оборачиваясь на него, и вдруг валит на оставшееся позади него пространство дивана, оставаясь при этом на своем месте. — Где в твоем дурацком мозгу выключатель? Признавайся немедленно, или я тебя уволю.       — Ты не можешь меня уволить, — смеется Анри, отпихиваясь от его руки, и садится обратно так быстро, что Габриэль не успевает снова среагировать и просто игнорирует его существование, то и дело поглядывая на диван в другом углу комнаты, чтобы убедиться, что за ними не наблюдают.       — Могу разорвать с тобой контракт, — бурчит Габриэль и тут же касается пальцами его ноги, показывая, что вовсе не собирается этого делать и всего лишь шутит. Некоторые вещи, все же, требовали подобных уточнений. — Анри, я серьезно: хватит. Мне попросить на китайском?       — Ага, — довольным голосом говорит друг и опускает голову на его плечо, обнимая за талию. Габриэль внезапно думает, что со стороны это выглядит так, будто Анри обнимает каменную статую, и из горла его, прежде, чем он успевает остановиться, вырывается фырканье. — И на любом другом языке, какой захочешь. Одного не могу понять, она же тебе нравится, ты ей нравишься, что за проблема?       — Ты не думал, что я просто не хочу? — ровным тоном произносит Габриэль, отворачиваясь, потому что Анри слишком явно полез ему в лицо, видимо, желая заглянуть в глаза.       — Нет, потому что ты лжешь, — он снова опускает голову на его плечо. — Я тебя как облупленного знаю. И сейчас ты так явно лжешь, что даже сам себе не веришь. А, значит, дело в другом, и пока ты не дашь мне себе помочь, так и будем сидеть.       — Какой ужас, — комментирует Габриэль, пытаясь не показать эмоций. — И как тогда я должен действовать, если ты не отлипаешь от моей шеи?       — Ну ради святого дела могу и поделиться, — Анри отстраняется и чуть толкает его в плечо. — Брось, мне с тобой в молчанку что ли играть? Хочешь, за каждый ответ на вопрос буду тебе платить?       — Издеваешься? — Габриэль поворачивается в его сторону, и Анри шуршит перед самыми его глазами откуда-то вытащенной купюрой. — Очень смешно, убери свои деньги, пока они не обнаружились в других местах, помимо карманов.       — Давай так, — Анри приподнимается на коленях, послушно убирая деньги, и садится, сложив под себя ноги и потирая руки. — Я задаю вопрос, и если ты не отвечаешь, я делаю что-то, из-за чего будет очень и очень стыдно.       — Боже, что за бре…       — Маринетт, дорогая, послушайте! — тут же повышает голос Анри, оборачиваясь назад, в сторону девушки, и Габриэль хватает его за плечо, не давая обернуться.       — Ты с ума сошел? — спрашивает он свистящим шепотом.       — Да? — тут же реагирует Маринетт, смотря на них своими большими, добрыми глазами, и Анри, коротко взглянув на Габриэля, который бормочет что-то вроде «хорошо, только сядь уже», с ехидной улыбкой заканчивает:       — Просто мне кажется, я сегодня недостаточно часто говорил вам, насколько вы очаровательны.       — Благодарю, Анри, вы тоже весьма и весьма милы, — вторит его тону       Маринетт, и они оба обмениваются очень довольными улыбками. Габриэль кисло смотрит на друга, когда девушка отворачивается, и Анри ему подмигивает. В глубине души Габриэль хорошо понимает, почему люди так охотно принимают Анри в свой круг общения: почему Маринетт так легко подхватывает его игру, забывая о смущении, почему Адриан души в нем не чает, а сам Габриэль тянется к нему, как трава к солнцу. Даже обычно лишенная всяких эмоций Натали преображается, стоит Анри появиться на пороге. Вот только это нисколько не отменяло его раздражающей назойливости и еще больше раздражающего умения быть правым.       — И что это было?       — Я же предупредил, — Анри забирает у Габриэля планшет и осторожно откладывает его в сторону, тут же другой рукой беря его за руку. Габриэль отводит взгляд. — Что у тебя болит? Только давай без «я в порядке», иначе я скажу Маринетт, что у тебя трусы с котиками.       — Они не с котиками, — морщится Габриэль, пытаясь убрать свою руку из цепкой хватки Анри, но претерпевает поражение.       — Ну ты же не даешь ей проверить, — усмехается Анри, но тут же становится серьезным. — Мы с тобой познакомились двадцать пять лет назад, ты что, думаешь, проведешь меня? Да я из другого конца земного шара почувствую, как звоночек в голове — дзынь — Габриэль дурит!       — Да, я чувствую себя неважно, это ты хотел услышать? — говорит Габриэль, понижая голос почти до шепота. Анри крепче сжимает его руку, и Габриэль отвечает на пожатие. — Мне сейчас… сложно, — он выталкивает из себя слова, с непривычки едва способный сказать хоть что-то искреннее о том, что он чувствует. — Ты слишком много не знаешь, чтобы я мог тебе объяснить.       — Потому что ты постоянно молчишь, — Анри приподнимает другую руку и проводит теплой ладонью по его щеке, улыбаясь, когда Габриэль чуть ведет за ней головой, прижимаясь.       — Я обещаю, что однажды тебе все расскажу, просто дай мне время, — Габриэль опускает пальцы на его запястье, но не убирает руку, а просто смотрит прямо в глаза. Ему больно отталкивать его, как бы сильно он не пытался убедить себя, что забота Анри его раздражает. Больно, потому что Анри смотрит на него с настоящими беспокойством и тревогой, а еще с любовью, которую Габриэль не заслуживает и которой только учится быть достойным.       — Ладно, — сдается Анри и опускает руку, внезапно скрывая от него и взгляд. — Я не стану больше тебя трогать, просто подумай о том, что своим молчанием ты делаешь больно и мне тоже.       — Извини, — Габриэль склоняется, быстро касаясь губами его лба, и Анри снова поднимает голову, расцветая улыбкой. — О нет…       — Ты все-таки меня любишь, — умиляется он и толкает Габриэля назад на диван, едва не забираясь сверху. Он не издает ни звука, отчаянно пытаясь отпихнуть Анри, но фортуна была не на его стороне. — Ты только не думай, что я перестану заказывать доставку готовой еды для тебя в эти твои… периоды. Одна уступка за раз!       — Господи, какой же ты несносный дурак, — Габриэль наконец отпихивает его в сторону, и он громко смеется, довольный и счастливый.       — У вас там все в порядке? — Силайн поднимается на ноги и треплет брата по волосам, улыбаясь им обоим.       — Разумеется, не смею отнимать его внимание, — тут же говорит Габриэль, выуживая из-под тела Анри планшет и пересаживаясь подальше. Анри выпрямляется и целует сестре руку с необычайной нежностью, на которую Габриэлю всегда очень неловко смотреть — у него с Адрианом ничего подобного даже в помине не бывает. — А у вас?       Габриэль попросил Силайн рассказать Маринетт, как устроен их круг общения, но что-то ему все же подсказывает, что девушка не сможет, по крайней мере, сразу влиться в эту жизнь. Слишком она добрая и открытая, слишком светлая, совершенно особенная, и Габриэлю почему-то очень не хочется, чтобы она становилась такой же, как и все остальные.       — Все отлично, Маринетт просто прекрасная девушка, у нее такой чудесный характер, — Силайн выглядит невероятно счастливой и тянет Анри подняться на ноги и встать рядом с ней. — Вы не против, если мы украдем у вас их на время? Адриан обещал сыграть нам, хочу послушать, да и Анри тоже давно просился.       — Да, все отлично, я все равно работаю, — Габриэль отворачивается, когда взгляд Силайн становится почти насмешливым, и делает вид, что совсем этого не видит, потому что намного проще будет игнорировать ее последующие нотации об его образе жизни, но на этот раз она удивительным образом этого не делает и только тянет Адриана и Маринетт из гостиной в холл.       Когда Габриэль остается один, ему становится проще дышать. Находиться в одной комнате с Маринетт, ощущать давление ее яркой, живой энергии, чувствовать ее взгляд кажется невыносимым, до самой глубины — и что она вообще в нем находит, чем восхищается? Карьерой, работами? Она сама намного выше может прыгнуть, чем он в свои лучшие годы, и Габриэль просто не понимает ее боготворения, странного, дикого, непривычного. Да, он нравится очень многим людям, он весьма популярен, и большинство парижан хотели бы взглянуть на него вблизи, как на экспонат в музее, о котором давно говорят, он слышал это так часто, что его не удивит уже не одна новость, но внимание такой девушки, как Маринетт, кажется просто неправильным.       Габриэль раздосадованно стирает криво пошедшую линию подола и глубоко вздыхает. На самом деле, очевидно, что он им не нужен, не нужен, потому что они слишком счастливы без него, потому что он то звено, которое тянет всех все ниже и ниже, его мысли, такие спутанные и горькие, кажутся кнутом, обвязанным вокруг шеи, и он тянет его не на дно, а гораздо глубже.       Каким-то внутренним сопротивлением приходит мысль, что он не хочет, чтобы они возвращались, слишком довольные, чтобы пытаться казаться действительно взволнованными его жизнью. Если бы его тут не было, был бы только Адриан, им было бы лучше.       — А почему вы не пошли? — Габриэль приподнимает голову и встречается глазами с Маринетт, стоящей у него за спиной и неловко убравшей руки за спину. И почему жизнь постоянно сводит их наедине? — Я знаю, вы тоже играете. Могли бы сыграть с Адрианом в четыре руки, уверена, было бы замечательно.       — Я больше не играю, — Габриэлю кажется, что это нужно поскорее прекратить. Ему не нужно уделять ей лишнее внимание, только по рабочим моментам, так будет лучше, ей точно, так будет правильнее. Он ничего от нее не ждет, но без ее присутствия это делать будет намного проще, как и ни на что не надеяться. Его маленькая, прекрасная муза — естественно, он хочет, чтобы она оставалась всегда с ним, но так ведь нельзя.       — Извините, я не знала, — немного сконфуженно произносит Маринетт, не рискуя заглянуть в его планшет и даже подойти ближе, и остаётся на месте, почти не двигаясь. Габриэль молчит, потому что не собирается давать себе никакого шанса, но Маринетт все не уходит и не уходит, будто пригвожденная к месту его молчанием. — Можно спросить?       — Ты уже это сделала, — бросает Габриэль, и Маринетт вдруг опускается рядом с ним на диван, недостаточно близко, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы ее присутствие влияло на его состояние.       — Пожалуйста, — просит она очень тихо, и Габриэль безразлично ведет плечами, показывая, что ему все равно. — Я сделала что-то не так, да? Если это из-за вчерашней встречи в ресторане, простите меня, пожалуйста, я правда никогда не была в таких местах, и совсем не знаю, как вести себя, но если вы укажете мне на ошибки, я все исправлю…       Габриэль поднимает голову, удивленный и обезоруженный ее внезапным раскаянием, и видит, что Маринетт выглядит ужасно уставшей, а еще — в достаточной степени несчастной, чтобы это казалось искренним.       — Нет, все в порядке, тебе не о чем волноваться, — отвечает он так, чтобы его голос не дрожал, и снова опускает глаза на рисунок, но продолжить работать не может, пока она на него так смотрит. — Что-то еще?       — Не хочу показаться навязчивой, но я вижу, что вы расстроены, и мне кажется, что это из-за меня, — снова произносит Маринетт, сжимая пальцами край дивана, на котором они сидят, и Габриэлю огромных усилий стоит продолжить смотреть в экран.       — Тебе кажется.       — Но с того момента, как мы вернулись, вы меня избегаете, — упорствует она, и Габриэль не выдерживает — резко опускает планшет еще ниже и вскидывает голову, смотря на нее в упор, но Маринетт не отводит взгляда, уверенная и смущенная одновременно.       — Маринетт, мы с тобой коллеги, но я не обязан уделять тебе свое свободное время, — говорит он, пока сердце его бьется в сумасшедшем ритме, грозя выпрыгнуть из грудной клетки — он не должен давать ей никаких ложных надежд, они не друзья, и ничего подобного между ними никогда не будет. Она вдохновляет его, он хочет работать с ней, но этого уже чересчур много.       — Я вас поняла. Простите, — голос Маринетт не дрожит, но звучит очень грустным, и она поднимается на ноги, обходя диван, чтобы не идти в сторону Габриэля, и выходит за порог, очевидно, направляясь к остальным.       Габриэль вертит между пальцев стилус, смотря в одну точку, и даже не дышит, пока слышит ее шаги на лестнице, а когда они стихают, закрывает глаза, напряженный и изнемогающий от собственного внутреннего бессилия.       

***

      Так будет намного лучше, раз за разом повторяет себе Габриэль, сжимая виски руками и склоняя голову так низко, что почти касается лбом сложенных ног. Голова кружится невероятно, ему кажется, что еще немного и его вывернет — в нем нет ни сил, ни вдохновения, ни желания хоть что-то сделать для себя, его заполняет лишь непрекращающаяся обжигающая голову боль и ненависть к себе.       Он заваливается в бок и падает на кровать в разворошенные одеяла и простыни. Габриэль чувствует себя таким жалким, и это только помогает ему еще больше увериться, что он поступил правильно. Маринетт будет лучше без него, ни один здравомыслящий человек не останется с ним по своей воле, и он и так знал, что рано или поздно она все поймет, просто ему сейчас было не так больно, как могло быть потом. И все же он себя ненавидит за это решение, ненавидит за собственные реакции — он должен быть доволен, он добился своего, а вместо этого чувствует себя еще больше опустошенным, чем прежде.       Ему кажется, что это просто какое-то очередное испытание судьбы, но отрешенность не проходит уже несколько дней, и ему все также плохо и ненавистно.       И с каждым прожитым часом как будто становится только сложнее выносить самого себя. Он так устал, что у него закрываются глаза, ему тяжело дышать, тяжело сосредоточиться, все его мысли вертятся, кажется, вокруг всего и ничего одновременно. Стоит ему забыться сном, и он превращается в липкий кошмар, из которого его выдергивает страхом застрять в нем навсегда, вот только он уже в самом страшном кошмаре.       Он протягивает руку и касается кончиками пальцев зеркальной поверхности планшета, оставленного на кровати. Постукивает, гладит, прислушиваясь к тактильным ощущениям, и выдыхает, пытаясь погрузиться только в это и ни во что больше — на мгновение это помогает, и он притягивает планшет к себе ближе, касаясь виском холодной поверхности.       Подняться на ноги и поправить задравшуюся рубашку — слишком много для человека, который не хочет даже дышать. Он остается наедине с собой и ненавидит эти моменты так сильно, что кажется будто бы ненавидит именно самого себя, но он знает, что это совсем не так. Габриэль закатывает рукава рубашки до локтей, не в силах заставить себя переодеться во что-нибудь более удобное, и выходит из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. Он не видел Адриана и Маринетт уже довольно давно, и если в случае с Маринетт это должно было стать плюсом, то проверить сына он должен хотя бы в рамках приличия, хотя там, конечно, не только они.       Он стучит несколько раз и, услышав разрешение войти, переступает порог со смешанным чувством вины и страха.       Габриэль сразу понимает, что Адриан не один и развернулся бы мгновенно, если бы не обозначил свой приход стуком. Он замирает в дверях, уставившись на две бодрые макушки — Адриан с Маринетт играют в какую-то видеоигру, смысла которых Габриэль никогда особо не понимал, но и не осуждал, и кажутся такими счастливыми, что у него щемит между ребрами.       — Натали, ты не могла бы принести еще что-нибудь попить, мы… — Адриан говорит и одновременно поворачивается, обрывая себя на полуслове. Он лучезарно улыбается и снова возвращается к игре. — О, пап, это ты! Извини, я не подумал, что ты зайдешь.       Маринетт резко разворачивается, утыкаясь в него острым взглядом, заставившим Габриэля крепче сжать зубы, и почти синхронно в этот миг Адриан победно вскидывает руки с зажатой в одной из них приставкой.       — Да, я победил!       Маринетт резко отворачивается обратно, смотрит на экран, на котором отображается ее игрок и подпись «игра окончена», и вдруг сильно пихает Адриана в плечо.       — Это нечестно! Ты гадкий, гадкий жулик! — причитает она нарочито недовольно, пока Адриан смеется, закрываясь от нее руками.       — Брось, принцесса, все было предрешено, — произносит он урывками, пока Маринетт закрывает его лицо подушкой, и снова смеется, когда подушка падает, и он видит ее раздосадованное лицо.       — Вовсе нет, у тебя оставалось меньше трети жизней! — Маринетт поджимает губы и хмурится, отворачиваясь от него.       — Ладно, реванш, и на этот раз на кону миска чипсов, — Адриан показывает ей миску, едва не тыча в самое лицо, и с грохотом ставит ее на столик прямо перед ними.       — Готовься к модельной диете, Агрест, потому что я тебя сделаю, — Маринетт вдруг совершенно устрашающим движением хрустит пальцами и перехватывает крепче джойстик, включая игру на повтор.       — У меня идеальная фигура! — возмущению Адриана нет предела, он едва успевает за подругой, хватаясь за джойстик как за спасательный плот. Это зрелище отчего-то вызывает у Габриэля слабую улыбку.       — А я уже снесла тебе 30 xp, — фыркает Маринетт, ее хвостики довольно пружинят, но она больше не отвлекается ни на что, погружаясь в игру.       Вся эта картина, при всей ее яркости и живости, делает Габриэля скорее еще более несчастным. Он ощущает себя очень одиноким, он видит, как им хорошо друг с другом, как они самодостаточны, и понимает, что ему правда лучше больше не пытаться наладить с кем-то отношения. Даже его сын прекрасно себя чувствует без него — и Габриэль сам в этом виноват. Он сам все разрушил, сам оттолкнул от себя людей, создал вокруг себя красную зону, и некого винить в том, что все поступают в соответствии с его желаниями.       Только вот на самом деле в глубине души он этого не желает и очень расстраивается, когда понимает, что всем действительно хорошо без него.       Габриэль закрывает за собой дверь так же осторожно, как и входил в комнату, не оставляя себе никакой надежды. И все-таки, думает он со слабым желанием утешить себя хоть чем-то, Анри был неправ, только это почему-то совсем не приносит утешения.       — Сэр, мадемуазель Буржуа у ворот, мне сказать, что вы заняты? — спрашивает спустившаяся с третьего этажа Натали, и Габриэль отрицательно качает головой.       Он не может позволить себе забывать о работе, у него есть обязательства, к тому же, ему и правда лучше, когда он занимается хоть чем-то. Габриэль просит Натали впустить мадемуазель Буржуа и сделать им чай, а сам направляется в гостиную, собираясь играть роль радушного хозяина. Он даже и впрямь рад ее видеть, у них с Хлоей вполне хорошие отношения и личные, и рабочие, и она всегда находила с ним общий язык.       — Месье Агрест! — с очень характерной интонацией говорит Хлоя вместо приветствия, и Габриэль шагает к ней, привычно обмениваясь трижды поцелуями, едва-едва касаясь друг друга щеками. — Давно вас не видела, но судя по количеству ткани, подготовка к показу полностью вас затянула.       — Да, к счастью, — произносит Габриэль, едва улыбаясь кончиками губ, и садится, когда Хлоя первой опускается в свое излюбленное кресло. Она кажется весьма довольной собой и своей жизнью, но сегодня у нее слишком очевидно хорошее настроение, и Габриэль не может тактично не поинтересоваться: — Выглядите прекрасно.       — Да, папочка организовал для меня поездку заграницу, наконец-то смогу наладить контакты и поставку, а то некоторые ткани через посредников доезжают просто ужасные, — Хлоя чуть закатывает глаза, но тут же улыбается, быстро отпивая свой чай и начиная рыться в сумочке в поисках необходимых документов. — Мне нужно всего несколько ваших подписей, что они доставлены и что заказчик именно вы, а все остальное после просмотра. Когда сможете прийти? — она протягивает ему стопку документов и ручку, и Габриэль тут же принимает их, вчитываясь в содержание.       — Завтра днем. Пойдет? — спрашивает он, расписываясь на первых пяти листах не глядя. — Разве в доставку из Швейцарии входит декларация соответствия требованиям? У них там не самое лучшее качество, еще и эти бесконечные споры о документации… — он бормочет, откладывая лист, и Хлоя подхватывает его до того, как он опускается на стол.       — Да, все чисто, я проверяла, Габриэль, бросьте, — она фыркает, на всякий случай перечитывая лист еще раз, и кладет поверх остальных. — Но в целом, принимать от них ткани необязательно, я продам в другие корпорации.       — Попробуйте, я хочу работать только с проверенными точками, — Габриэль наконец подписывает последние листы, и Хлоя тут же складывает их обратно в сумку.       — Значит ли это, что я доверенное лицо? — улыбается она, замирая с последними листами в руках, и Габриэль чуть улыбается ей в ответ.       — Было бы странно полагать иное, не находите? — интересуется он с усмешкой, и Хлоя громко фыркает, снова поднимая чашку с чаем к губам. Габриэль уже хочет спросить, когда она собирается отъезжать и не нужны ли ей места на Неделе мод, как в гостиную входят Адриан и Маринетт, почти перебивая все его мысли своим довольным смехом. Хлоя оборачивается, и все они замирают, разглядывая друг друга, но длится это всего несколько мгновений, потому что она почти сразу поднимается, и они с Адрианом начинают крепко обниматься.       — Надо же, я думал, ты навсегда пропала в работе, — произносит он, слабо хлопая ее по плечу, и Хлоя, улыбаясь, отстраняется.       — И не надейся, Габриэлю не избавиться от меня так легко, значит, и тебе тоже, — она тыкает в его плечо, и они с Маринетт перебрасывается короткими, не очень искренними приветствиями. — Но мне уже все равно пора, так что не обольщайся. Мне еще к пяти заказчикам заехать нужно, а время не ждет! — она возвращается к дивану, чтобы поднять сумку, и Габриэль тоже поднимается на ноги, оставляя в сторону чай.       — Я провожу вас до ворот.       — Конечно, проведете, я вам еще не рассказала все, что хотела, — Хлоя загадочно подмигивает и подхватывает его под руку сразу же, как он подходит ближе. Габриэль старается не смотреть на Маринетт, так и застывшую в дверях, но все равно замечает, как она бегло их осматривает и отворачивается, когда Адриан тянет ее в сторону кухни.       Они выходят на улицу. Жара, внезапно опустившаяся на Париж, еще не спала, и       Габриэль щурится от слишком яркого солнца. Он чувствует прикосновение руки Хлои, но почти не вслушивается в ее щебетание, лишь изредка отвечая на ее замечания междометиями.       Когда они останавливаются у ворот, Габриэль поворачивается к ней и устало, но искренне улыбается.       — Значит, итальянцы решили заломить цены, но при этом остаться в дружеских отношениях, — Габриэль чуть усмехается и смотрит Хлое в глаза. — Не ожидал от них ничего иного, если честно, но уверен, вы их раздавите. Я бы на их месте не пытался с вами играть.       — Бросьте, Габриэль, это позволено только вам, — Хлоя коротко усмехается и приподнимается, касаясь его щеки губами. — Папа, кстати, просил передать вам пожелания удачи.       — Благодарю, — Габриэль чуть склоняет голову, и Хлоя наконец исчезает за воротами, выпуская его руку. Габриэль из приличия провожает ее взглядом до ее ярко-желтой машины, ждет, когда она опустится в нее, и только тогда разворачивается, возвращаясь домой.       В особняке намного прохладнее, чем на улице, но Габриэль чуть поправляет воротник рубашки, расстегивая первую пуговицу. В конце концов, он в собственном доме, может позволить себе не соблюдать определенных строгих правил — Габриэль запускает руку в волосы, поправляет их, убирая так, чтобы не мешали, и стягивает очки. Он чувствует усталость, и ему кажется, что ему необходимо отдохнуть, возможно, поспать, чтобы ненадолго забыться.       — Месье Агрест, — слышит он вежливый спокойный голос и открывает глаза. На него смотрит Маринетт, не пытаясь отвести взгляда и будто бы наполняя пространство вокруг себя вежливым холодом. Она, на удивление, не относится к нему иначе, просто поставила между ними стеклянную стену, и это кажется таким неуютным по сравнению с ее стремлением окутать его теплом своего расположения, что Габриэлю снова становится жарко.       — Маринетт, — тихо кивает он, замирая, но девушка вопросительно смотрит на него, и он понимает, что стоит в проходе. Габриэль поспешно делает шаг в сторону, но Маринетт не проходит мимо. — Как у вас дела?       — Разве я обязана делиться с вами подробностями своей жизни? Мы с вами коллеги, — спокойно отвечает Маринетт, но тут же опускает взгляд, будто бы устыдившись своих слов. — Извините, просто неуместно.       — Все в порядке, — я заслужил. Габриэль молчит несколько очень долгих некомфортных минут, в течение которых никто из них не решается сдвинуться с места, и, не выдержав, спрашивает: — Может, вам что-нибудь нужно? Вы можете обращаться ко мне или к Натали, если мы можем помочь.       Маринетт открывает рот, и по ее лицу он видит, что она хочет поблагодарить и отказаться, но вместо этого внезапно тихо говорит:       — Я видела в вашем кабинете книги, которые могли бы мне пригодиться…       — Разумеется, вы можете брать, что угодно, — оживляется Габриэль и показывает вытянутой рукой в проход, по привычке чуть склоняясь, когда девушка проходит мимо. Маринетт смотрит на него искоса, но никак не комментирует его жест — и тем не менее, Габриэлю становится очень неловко, и он поспешно направляется следом за ней. Он чувствует себя очень незрелым по сравнению с ней — она такая спокойная, так легко принимает окружающий ее мир, она знает, чего хочет и кто она такая. Ему кажется, и это очень странное ощущение, которому он не может найти объяснение, что девушка несет на своих плечах огромную ответственность, но даже не сгибается, чтобы ноша стала легче.       В кабинете они оба синхронно шагают к шкафу, не глядя друг на друга, и Маринетт окидывает полки заблестевшим взглядом. Габриэль встает рядом с ней и притворяется, что ему тоже очень интересно, а на самом деле просматривает на погрузившуюся в выбор и не замечающую его взглядов девушку. Он внезапно думает, как глупо было ее отталкивать — будто бы она могла захотеть большего, будто бы ему вообще что-то светит. Маринетт хочет человеческого отношения, хочет, может быть, дружбы, а, может, сама по себе такая, почему ему так сложно принять это? Она ведь ни о чем не просит, в душу ему не лезет, это все он, старый дурак, и теперь поступает так жестоко и глупо, что никак не может объяснить даже самому себе, зачем все это было нужно.       Он боится испить ее до дна так, как испил самого себя, боится, потому что ему кажется, что все зайдет дальше, а он не хочет этого так сильно, как и хочет тоже.       — Маринетт, послушайте, — Габриэль берет первую попавшуюся с книги полку и задумчиво гладит обложку пальцами, пытаясь не реагировать на то, с каким интересом Маринетт на него оборачивается. — Я ни в коем случае не хотел обидеть вас теми словами. И я хочу попросить у вас прощения, если позволите. Мне очень жаль, что я был с вами груб, — он не хочет, чтобы она его ненавидела, не хочет, чтобы уходила к другим партнерам, ему нужна она и ее талант, он хочет, чтобы они были с ними, и не сможет наблюдать за ней под чьим-то началом, кроме своего — очень эгоистичное, очень неправильное чувство, такое же огромное, как дыра в его сердце, но он надеется, что она этого не поймет.       — Извинения принимаются, — улыбается Маринетт, опуская руки с книгой, и Габриэль, посмотрев на нее, коротко кивает, отходя к своему столу. Ничего не должно измениться, никакой близости, никаких больше попыток. С него и одной было слишком много. — Вы не могли бы помочь достать? — Габриэль оборачивается, когда Маринетт тянется к верхним полкам, но касается только деревянных балок, и он послушно подходит ближе, замирая почти за ее спиной.       — Вот эту? — спрашивает Габриэль, когда Маринетт, не убирая руки, пытается показать, что ей нужно, и она поспешно кивает, принимая книгу из его рук. От того, как близко она стоит, снова спирает дыхание, но Габриэль не позволяет себе думать о лишнем, отступая на шаг назад.       Она поворачивается и поднимает на него ясные синие глаза, почти прибивая к месту. Габриэль чувствует, что не способен им сопротивляться, будто она умеет проникать в само сознание и внушать свою волю. Он сжимает губы и отводит взгляд. Никаких лишних мыслей — если уж он не может быть вдали от ее тепла, то хотя бы не станет осквернять ее образ своими прогнившими мыслями.       — Спасибо, — почти шепчет Маринетт, прижимая книгу к груди. — Мне снова позволено поднимать не только рабочие темы? Обещаю, я не стану лезть в вашу жизнь, все ваши тайны останутся с вами.       — Спрашивайте, о чем захотите, — подтверждает Габриэль, нехотя отстраняясь еще больше, и Маринетт отворачивается, избегая его взгляда.       — Не думайте, что я стану вам надоедать, — Маринетт отходит к другому концу большого книжного шкафа. Ее каблуки тихо, приятно постукивают по полу; Габриэль прикрывает глаза, прислушиваясь к этому звуку — почему-то он приносит ему спокойствие, балансируя на грани с усталостью. — Я умею разграничивать личное и рабочее лучше, чем вы думаете. Но мои эскизы — это часть моей души. А сложно открыть душу, если ее насильно запирают.       Габриэлю снова становится стыдно. В нем столько вины, что, кажется, она вотвот перельется через край — он хочет извиниться перед Маринетт снова, сказать хоть что-нибудь, но с горечью понимает, что это уже не имеет значение. Нууру говорит, что у него есть шанс, чтобы измениться, но он раз за разом совершает ошибки, даже если больше не пытается причинить всем вокруг боль и принести страдание. Такие, как он, не меняются, но он эгоистично надеется, что Маринетт поймет это как можно позже.       — Ну, мои эскизы вы тоже видели, — говорит вдруг Габриэль, и Маринетт заинтересованно на него оборачивается. — Я ни с кем так не работал, как сейчас с вами, и для меня это очень личное взаимодействие, даже если рабочее. Адриан ведь говорил, что я не показываю ему даже набросков, — Габриэль отворачивается, когда выражение лица Маринетт становится совсем нечитаемым.       — Спасибо за доверие, Габриэль, я не предам его, — говорит Маринетт с такой странной интонацией, что у него по позвоночнику ползут мурашки. Габриэль немного нервно отходит к столу и включает интерактивную доску просто ради того, чтобы занять чем-то руки. Что ответить ей он не знает — слишком сильно ее слова похожи на клятву.       — Я снова Габриэль для вас, какое облегчение, — мягко говорит он и улыбается кончиками губ, бесцельно касаясь загружающегося экрана и наблюдая, как анимация, будто бы волны, расходится в стороны.       — Так и знала, что это привлечет ваше внимание, — смеется Маринетт вдруг, и       Габриэль застывает, прислушиваясь к звуку ее голоса. — Хотя мне нравится ваша фамилия, так что для меня было бы несложно обращаться к вам по ней.       Наверное, в юности она ее примеряла к своему имени, очень внезапно думает Габриэль и чувствует, как к шее стремительно приливает жар от самого факта, что эти мысли прорвались сквозь его барьеры вместе со странным, ворочающимся внутри колючим чувством, похожим на ревность, ведь тогда Маринетт думала не о нем. Габриэль мысленно захлопывает ту дверцу, в которой он прятал подобные наивные глупости, и таращится на экран стола, боясь даже поднять взгляд на Маринетт.       — Но это делает наше взаимодействие не таким легким, — на удивление очень спокойным голосом говорит Габриэль.       — Я постараюсь сделать его таковым, — обещает Маринетт с улыбкой. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава одиннадцатая              

***

      Долгожданный после изнуряющей жары дождь начинает барабанить по крыше машины еще до того, как они въезжают в город. Маринетт зевает и выключает экран своего планшета — в машине становится чуть темнее. Габриэль смотрит на нее немного виновато, позволяя себе полюбоваться тем, как она разминает мышцы шеи, изящно потягиваясь в нескольких сантиметрах от него.       — Простите, что пришлось увозить вас так далеко, — Габриэль тоже выключает свой планшет, чтобы не отвлекаться, и улыбается кончиками губ, когда Маринетт переводит на него чуть подернутый пеленой сонливости взгляд. — Обычно качество напитков проверяет кто-нибудь из менеджеров, но мне показалось, вам будет интересно познакомиться с поставщиками.       — О, мне было очень интересно, Габриэль, спасибо! — Маринетт расплывается в счастливой улыбке и прижимает ладони к щекам, будто хочет удержать фонтанирующие в ней эмоции. — Я, конечно, устала и не понимаю, как вы способны работать больше суток подряд, но это была лучшая экскурсия в моей жизни. Э, ну, то есть, рабочий момент, да, это не экскурсия… — Маринетт смущается окончательно и отворачивается, не отнимая рук от лица. — Вот, да, вы меня поняли.       — Пусть будет «изучение рабочего пространства», — произносит Габриэль, и Маринетт улыбается ему, радостно и устало. — Нам еще достаточно долго ехать, так что можете поспать в машине. Я разбужу, когда приедем.       — Боже, спасибо, а то я сидела и думала, насколько тактично будет заснуть прямо сейчас, — Маринетт неловко фыркает и облокачивается на спинку кресла, шумно выдыхая. — Надеюсь, я не помешаю вам работать, и, ох, надеюсь, я не храплю, — она коротко смеется, прикрывая рот рукой, и Габриэль неуверенно улыбается ей в ответ.       — Я не буду работать, чтобы свет не мешал вам, и можете не думать обо мне.       Отдыхайте, пока есть возможность. Завтра нам нужно будет съездить еще к… — Габриэль поворачивается в ее сторону, но Маринетт сидит уже с закрытыми глазами, и он тут же замолкает, улыбаясь кончиками губ ее умиротворенному, спокойному виду.       Он понимает, насколько это некультурно — просто сидеть и наблюдать, как человек спит, но свое достоинство он уже давно растерял, так что взгляд его очень крепко прилипает к лицу Маринетт. Он ласкает ее глазами, мысленно убирает короткие пряди волос со лба, гладит фарфоровые щеки, прижимается — стыдливо и трепетно — губами к маленькому подбородку. Габриэль никогда ничего из этого не получит и даже не станет пытаться, но позволяет себе помечтать в этот поздний час, зная, что мысли его рассеет тусклый оранжевый свет фонарей, изредка прорывающийся в окна.       Маринетт и правда засыпает — ее грудь медленно и мирно вздымается, а черты лица окончательно расслабляются. Габриэль бесшумно вздыхает, желая всем сердцем протянуть руку и коснуться мягких волос, обнять ее, но не смеет, стыдясь этого даже не перед ней, а перед самим собой.       Машина плавно поворачивает, съезжая на шуршащий серпантин, и Маринетт, повинуясь поменявшемуся центру тяжести, внезапно сползает ниже и опускает голову на плечо замершего Габриэля.       Разбудить ее и попросить перелечь обратно или — не дай Бог — сделать это самому, кажется почти кощунством, поэтому он просто замирает, отворачиваясь к окну, чтобы не позволить себе лишний раз рассмотреть ее в полутьме. Маринетт вдруг начинает шевелиться, и затуманенным разумом Габриэль надеется, что она просыпается, чтобы перелечь обратно, но она только перекладывает голову, утыкаясь носом ему в шею и прижимаясь грудью к руке, кладет ладонь рядом с его ногой и окончательно засыпает, шумно выдохнув.       Габриэль боится даже дышать, не то что обернуться и посмотреть на нее, он заставляет себя одной только силой воли сосредоточить свои мысли на дыхании, но это не помогает — между мелькающих полосок света от фонарей он ощущает как никогда ярко ее нежное тепло, мягкое и трепетное; она как маленькое солнце, греет его своим дыханием и щекочет кожу, и Габриэлю кажется, что он вот-вот сам заснет, хотя такого никогда в его жизни не было.       Он жмурится, проигрывая — падает в омут, опускается так глубоко, что больше не чувствует своего дыхания, больше не помнит, кто он, — он касается ее сердца своей душой, входит без стука. Ее сердце настолько велико и настолько хрупкое, что он боится, что единственное прикосновение может разбить его. Может быть, она лишь наполовину человек?       Как же ему хорошо в этот миг, когда она прижимается к нему, так доверчиво и нежно, когда он позволяет себе думать, что заслуживает, когда закрывает глаза на несправедливость и грубость этого мира, на собственную ничтожность, и позволяет просто раствориться себе в этом чувстве.       Габриэль поворачивает голову, проводит щекой по мягким волосам и касается их дрожащими губами, трепетно замирая и закрывая глаза. Она такая теплая и открытая. Она будто безмолвно говорит с ним на другом языке, без единого слова разочарования, и хотя он не понимает его, он чувствует — и позволяет этим чувствам быть.       Он едва дышит, не рискуя отвернуться, и думает, что если бы Маринетт сейчас подняла голову, он мог бы коснуться ее лица. Он чувствует себя ужасным, просто отвратительным, раз смеет касаться ее, когда она спит, и даже если бы она сама ждала его прикосновений, он никогда бы не посмел дотронуться до нее. Маленькая, хрупкая роза, такая прозрачная, что через нее, как через призму, видно окружающий мир. Если бы только все было просто, если бы только ему было позволено попробовать еще раз, если бы у него было то самое желание, единственное и заветное, он пожелал бы продлить этот миг еще хоть немного, чтобы он мог дышать ею, существовать ею, думать о ней и ничего не требовать больше взамен.       Прекрасная муза, нежная и трепетная, он боится открыть глаза и узнать, что она лишь выдумка его больного от горя разума. Какая же она красивая, думает Габриэль с отчаянием, и дело вовсе не во внешности — ее душа, восхитительная и глубокая, поглощает его полностью, без остатка, и он тонет, но впервые — не задыхается.       — Я не обижусь, если вы меня обнимете, — вдруг слышит он едва тихое, и сердце его заходится в бешеном ритме от волнения, от осознания, что все это время она слышала его громкие, как церковный колокол, ужасные, греховные мысли. Его оглушают ее слова, но он послушно двигает рукой, на которой Маринетт лежит, и обнимает ее за плечи, не убирая головы.       Ему страшно думать, но он понимает, что эта ситуация не может казаться двусмысленной, особенно с его стороны, она ведь такая юная, а он не может заставить себя даже отпустить ее. Его остается только ненавидеть, но Маринетт прижимается к нему ближе, ниже склоняя голову, и ее дыхание больше не обжигает шею.       Наверняка она слышит стук его сердца, понимает Габриэль, и от этого еще сильнее волнуется. Он закрывает глаза и пытается восстановить дыхание, но каждая попытка оказывается провальной, потому что он чувствует, как под его рукой тихонько вздымаются плечи на любую его попытку и никак не может сосредоточиться.       Если бы она только знала, о чем он думает, отказалась бы ехать с ним в одной машине. Габриэль начинает медленно задыхаться и незаметно чуть-чуть открывает окно, впуская в машину свежий запах озона.       И все же он хочет застыть в этом моменте, как в янтаре. Он чувствует себя почти счастливым рядом с ней в эти минуты. Она — его глоток чистого воздуха в самые темные дни жизни. Ему кажется, что если бы она была не отсюда, то она наверняка была бы вечностью, настолько она пугающе прекрасна и непостижима для него. Маринетт — свет, проникающий сквозь трещины, и он погружается в него, впитывает каждым квантом своей кожи, чтобы никогда не забыть прикосновение ее молодого тела к своей руке.       — Как с вами хорошо, — внезапно шепчет Маринетт, и он замирает, потому что ему кажется, что он ослышался. Он чуть поворачивает голову, глубже зарываясь носом в ее волосы, и сдается ей на милость. Пусть это будет их тайной.       — Спите, Маринетт, я скрою вас от этого мира, — еле слышно говорит он в ответ, даже неуверенный, что сказал вслух, и тоже закрывает глаза. Если бы Маринетт была местом, в которое он мог прийти, его душа, обливающаяся холодными слезами большую часть его жизни, нашла бы рядом с ней пристанище. Он крепче прижимается к ней, он хочет, чтобы его вернули к жизни. Это себя он так долго пытался оживить.       На самом дне его ненависти, так отчаянно, так страстно его разъедающей, оказывается этот трепет — целовать волосы Маринетт как прикасаться к крылу бабочки, боясь разрушить, превратить белое в черный. Должно быть, на самом деле, того Габриэля, которого не интересовала чужая боль, больше нет, а он и не заметил, как тот человек растворился во тьме, которую представляла его душа.       Тишина в его сердце, ведущая его лишь к разрушению, оказывается, была не права.       Они подъезжают к дому слишком быстро, так скоро, что он даже не успевает насладиться ею в полной мере, и в голове его на мгновение мелькает мысль, что он не хочет ее будить, что он мог бы отнести ее на руках, но это кажется настолько выходящим из рамок приличия, настолько интимным, что он отрубает это желание на корню, только обернувшись в сторону окна. Габриэль ждет еще несколько десятков секунд неизвестно чего, чуда, какого-то невероятного и так сильно желаемого, но оно все не происходит, и он с сожалением напоследок касается ее волос губами, потому что точно знает, что больше не сможет себе этого никогда позволить.       — Маринетт?.. — зовет он очень тихо, едва слышно, на грани шепота и молчания, и касается пальцами свободной руки ее запястья, лежащего на его бедре. Маринетт приподнимает голову, и Габриэлю приходится отвернуться, чтобы не коснуться ее кожи. — Мы приехали, — она слабо разлепляет глаза и почти сразу садится ровнее, сонно поправляет волосы и смотрит на него как в полузабытьи.       — Простите, — бормочет она устало, не рискуя проводить ладонью по накрашенным ресницам, и Габриэль только в это мгновение заставляет себя убрать руку с ее талии. — Совсем не заметила, как мы доехали.       — Зато вы поспали, я совсем вас вымотал, — говорит Габриэль, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, но почти сразу бросает эту попытку, будто услышав себя со стороны. Он поправляет платок, который надел сегодня вместо галстука, и внезапно осознает, что руки его немного дрожат. — Я бы не стал вас будить, но, думаю, удобнее все же будет в своей кровати.       — Это спорный вопрос, для известного дизайнера вы довольно мягкий и теплый, — все еще немного сонно улыбается Маринетт, но взгляд ее вспыхивает маленькими лукавыми огонечками изнутри. — Простите еще раз за мою бестактность, — она неловко и коротко смеется. — Просто мне давно не было так уютно, — она смотрит на дождь, безжалостно барабанящий за окном по воротам и дорожке, и зябко ведет плечами, наверняка представляя, как выйдет из тепла салона в холод.       Габриэль тоже хорошо себе это представляет, поэтому совершает еще один почти безумный в его понимании поступок — стягивает пиджак и аккуратно опускает его на плечи Маринетт. Девушка вздрагивает и поднимает на него огромные глаза.       — Мне тоже было хорошо, — тихо признается Габриэль, сгорая от стыда за это маленькое откровение. — Думаю, так будет теплее, не хочу, чтобы вы простыли.       — Спасибо большое, — Маринетт улыбается и вдруг чуть тянется в его сторону, медленно — как в застывшем мгновении — касаясь губами его щеки. Габриэль замирает вместе с ней, закрывая глаза, и ему кажется, что в этот момент он готов окончательно раствориться в окружающем их пространстве, но Маринетт отстраняется, смотря на него, и на место этому ощущению приходит смущение и стыд за свои безжалостно бьющиеся в легких эмоции.       Габриэль ничего не отвечает и разворачивается, чтобы выйти под дождь — он обходит машину нарочно неторопливо, будто боится, но все же останавливается перед дверью Маринетт и открывает ее.       Дождь чуть остужает его и дает возможность оправдать все еще дрожащие руки. Маринетт выскальзывает из машины и тут же хватает его под руку, устремляясь к дому так быстро, что они почти бегут. Кажется, она смеется, но смех ее растворяется колокольчиком в усиливающимся ливне. Так лучше, потому что когда она смеется, ему тоже отчего-то хочется, а он не может себе этого позволить. Почему не может — это уже другой вопрос, на который у него ответа нет.       Они заскакивают в дом, оставляя мокрые следы, и переводят дыхание. Маринетт прижимается спиной к стене, откидывая голову, и снимает с мокрых волос резинки, распуская их по плечам. Габриэль старается не смотреть на ее вздымающуюся грудь, показывающуюся из-под пиджака, и проводит рукой по своим волосам, отворачиваясь.       — Этот день должен был так закончиться, — авторитетно заявляет Маринетт, наконец, обретая вновь верховенство над своим дыханием. Она встряхивает волосами и с кончиков срываются красивым полукругом маленькие брызги. — Как-то не скучно, понимаете?       — Не совсем, — говорит Габриэль, не пытаясь спрятать улыбку, и внезапно думает о Нууру в своем портфеле, который наверняка промок и замерз. Не о планшете и не о бумагах, а о квами. Этот факт почему-то очень приятно отзывается в его душе. — Вам нужно поскорее согреться, вы вся дрожите.       — Вам тоже, — Маринетт отталкивается от стены и в нескольких шагах от него останавливается. — Обещаете, что пойдете спать?       — Мне еще надо… — он осекается, не закончив, под ее внимательным, посерьезневшим взглядом. — Мне не дается сон, Маринетт, так что я лучше поработаю.       — Тогда можно я сделаю вам кофе? — она окончательно поворачивается к нему лицом, и Габриэль чуть мотает головой, сдерживая усмешку и направляясь к кухне, и Маринетт бодрым шагом двигается за ним, правильно расценив его молчание.       На кухне она стягивает промокший пиджак с плеч и вешает его осторожно на спинку ближайшего стула, а затем снова проворно начинает что-то доставать и мешать. Габриэль застывает у стола, прижавшись к нему дрожащими пальцами, и следит за ней, тоже промокшей, замерзшей, уставшей, но все равно стоящей здесь, чтобы приготовить ему кофе — ему хочется крепко обнять ее, поблагодарить за все, что она для него делает, за то, что она просто есть, и рассказать, что он был бы благодарен, даже если бы она существовала гденибудь далеко-далеко от него — но от того, что она рядом, у него подгибаются ноги. Он подходит к ней ближе, чтобы промыть с улицы руки и, возможно, чемнибудь ей помочь, и в этот же момент Маринетт тоже шагает в раковине, сталкиваясь с ним.       — Габриэль! — с возмущенной ноткой в голосе произносит она и тут же смеется. — Разве вы не помните, что я просила не мешать мне на кухне?       — А я просил не обращаться ко мне на «вы», — парирует Габриэль, тоже улыбаясь, как влюбленный глупый подросток, не в силах прекратить.       — Получается, мы оба совершенно непослушны.       — У меня случайно вырывается, — неловко оправдывается Маринетт, когда Габриэль отходит на шаг, позволяя ей набрать в турку воды.       — Как еще обращаться к такому старику, как я? — тихо усмехается Габриэль, все же подходя к раковине, когда Маринетт ловким шагом отходит к плите, и включает воду, споласкивая ладони и пытаясь унять их дрожь. — И вовсе необязательно было это делать, Маринетт, вы же устали и замерзли. Кофе совсем не важен.       — Все в порядке, дома не холодно, — отмахивается та, даже не смотря в его сторону и поэтому оставляя Габриэлю возможность смотреть на нее, не отрываясь. — И вы совсем не старый, мужчины вашего возраста наоборот сейчас привлекательнее, — Маринетт улыбается и показывает в его сторону ложкой, которой помешивала кофе. Габриэль удивленно приподнимает брови, и Маринетт смущенно отворачивается.       — Спасибо… наверное, — неуверенно говорит Габриэль и нащупывает позади себя ногой стул, притягивая его к себе и садясь. Но ненадолго, потому что в следующую секунду ему приходит в голову мысль и он подскакивает, незамедлительно кидаясь ее исполнять. Маринетт на секунду оборачивается на него — он чувствует ее взгляд на своем затылке, — и снова возвращается к делам, будто яростно пытающийся открыть низ небольшого кухонного диванчика начальник вполне само собой разумеющееся зрелище.       Наконец, Габриэль справляется с ящиком и вытаскивает из него самый обыкновенный плед, мягкий и теплый. От него пахнет лавандовым порошком, и он на мгновение замирает, принюхиваясь к этому запаху — ему нравится, как пахнет лаванда.       Он подходит к Маринетт и накидывает плед ей на плечи, пока она наливает в кружки кофе. Девушка вздрагивает и удерживает начавшую соскальзывать пушистую ткань одной рукой.       — Вы сегодня обо мне так заботитесь, — улыбается Маринетт и, неловко удерживая плед подбородком, поднимает обе кружки, чтобы перенести их на стол. Габриэль тут же у нее их забирает, совершенно уверенный, что девушка их уронит — и действительно, всего через пару секунд Маринетт наступает на подол и спотыкается, к счастью, быстро выравниваясь прежде, чем Габриэль кидается к ней, позабыв о горячем кофе. — Это тоже привлекательно.       — Вы меня смущаете, — заявляет Габриэль, хотя смущение не испытывает, скорее удовольствие напополам с первобытным страхом поддаться и решить, что он, все-таки, может быть чего-то достоин. — Я хозяин этого дома и не могу допустить, чтобы вы замерзли, пытаясь мне угодить.       — Я не пытаюсь вам угодить, — говорит Маринетт, и Габриэлю тут же хочется извиниться, даже если в голосе ее нет осуждающих ноток. — Я тоже о вас забочусь. Так люди и поступают — заботятся о членах их «племени». Этот древний механизм сделал нас людьми, если так вам комфортнее.       — Я всегда считал, что людьми нас сделали прямохождение и речь, — говорит Габриэль, ставит кружки на стол и достает для Маринетт из холодильника молоко. Она смотрит на него взглядом «вы помните», но не комментирует его действие вслух, лишь тянется к бутылке.       — Нет, это сделало нас прямоходящими, говорящими животными, — рассеянно отвечает Маринетт и помешивает ложечкой кофе, потихоньку вливая немного молока. Габриэль на автомате подталкивает к кружке тряпку и коричневые капли даже не касаются стола. — А людьми мы стали, когда научились заботиться о ближних и помогать им вне зависимости от того, сколько дискомфорта это причиняло племени.       Габриэль коротко ей улыбается и кивает. Он согласился бы с чем угодно, что бы Маринетт не сказала, даже если бы стала утверждать, что Солнце — это большой масленый диск. Если она права, думает он, то, наверное, и сам он тоже в чужих глазах не всегда отвратительный и жалкий, может быть, людям просто иногда нужно о ком-то позаботиться. И тем не менее, кое-что в ее фразе его тревожит. Он опускает взгляд в кружку.       — Прошу прощения, если доставляю вам дискомфорт, — изо рта вырывается невольный вздох и облачко ароматного пара, отделившись от кружки, растворяется в воздухе. — Вам вовсе не нужно…       Маринетт издает очень громкий звук, похожий на стон, и закрывает его рот ладонью, игнорируя изумление, которое Габриэль даже не успевает скрыть.       — Вы невыносимы, — заявляет девушка и все-таки убирает руку от его лица, смущенно утыкаясь носом в кружку. — Что бы я для вас ни сделала, у вас найдется миллион слов против, будто бы вы не достойны ничего доброго.       Но так и есть, едва не вырывается у Габриэля, но он вовремя прикусывает губу и тоже опускает голову. Некоторое время они молчат, с интересом разглядывая жидкость в своих кружках, будто могли видеть бесчисленный и прекрасный в своей первобытности водоворот атомов.       — Извините, — наконец тихо говорит Габриэль и вздыхает, глядя на Маринетт ровно в тот же миг, когда она поднимает голову. Они молчат еще несколько секунд, а затем Габриэль неуверенно откашливается. — Вам необязательно сидеть со мной. Завтра рано вставать.       — А вы не хотите послушать истории? — Маринетт странно улыбается и тут же вздыхает, поднимая взгляд еще выше, к потолку. — Мне показалось, в тот раз вам понравилось.       — Да, но… — Габриэль вздрагивает, потому что Маринетт берет его руку в свои и переворачивает ладонью вверх, осторожно скользя пальчиками по линиям на коже. — Тогда вы не так устали, как сейчас, и… Что вы делаете?       — Проверяю, не написано ли у вас упрямство в линиях судьбы, — Маринетт прикусывает губу, крепче отводит его большой палец в сторону и вдруг прижимает свою ладонь к его. — Признайтесь, если дело в том, что вы находите меня неприятной, и я отстану.       — Я просто не понимаю, зачем вы это делаете, — признается Габриэль почти прежним безразличным тоном, но Маринетт все равно не отстраняется, упрямо глядя на него.       — Просто вы мне тоже нравитесь, месье Агрест, и я хочу сделать вашу жизнь чуточку проще и приятнее, чем она есть сейчас, — произносит она с долей иронии. — Да и если бы меня не было, вы бы не пили сейчас кофе, да?       — Только не говорите, что хотите, чтобы я нанял вас домохозяйкой, — хмыкает Габриэль, и в следующее мгновение Маринетт кидает в его сторону лежащее на столе полотенце, от которого Габриэль уворачивается с тихим смехом. Он думает только о том, что, вероятно, слишком сильно устал, и это его галлюцинации пытаются сделать жизнь ярче и насыщеннее перед голодным обмороком, но это реальность, и она впервые кажется ему вполне сносной. — Поверьте, вам это не нужно, — говорит он уже серьезнее, опуская глаза в кружку, но руки не отодвигает, возвращая ее на то место, где она лежала. Маринетт тут же накрывает ее своей, несильно сжимая.       — Ну что за глупости, конечно, нужно, — отвечает Маринетт и смотрит ему прямо в глаза, продолжая нежно поглаживать пальцы. — Я не ребенок, который не понимает, что делает, меня не нужно оберегать.       — Нет ничего плохого в том, чтобы кого-то оберегать, — Габриэль на поднимает взгляда, но неуверенно улыбается, потому что Маринетт замирает, касаясь его запястья. — Я вот оберегаю вас, но это вовсе не значит, что я считаю вас ребенком.       — Другой разговор, если это не нужно вам, — добавляет Маринетт, и Габриэль поднимает на нее глаза. Ему хочется прямо сейчас сбежать, прикрыться работой, чтобы она не смотрела на него так и не ждала никакой любви.       Ему это очень нужно, но как он может ей об этом сказать? Как он может посметь что-то у неё попросить? Позволить ей загубить свою жизнь, даже маленький ее кусочек, у него не поднимается рука.       Габриэль качает головой и с горечью чуть сдвигает руку. Маринетт сразу все понимает и выпускает ее, но продолжает смотреть, не отводя взгляда.       — Мне сложно принимать заботу, — наконец говорит Габриэль как можно более мягким тоном вместо того, чтобы резко ее оттолкнуть. — И сложно понять, когда я должен остановиться.       — Я хочу быть вашим другом, — улыбается скромно Маринетт, и Габриэль понимающе закрывает глаза. Конечно, это просто забота. Ничего необыкновенного, ничего того, что он мог себе придумать. — А вы не хотите быть моим?       Кем угодно, если можно будет оставаться рядом. Кем угодно, что бы она не предложила, только не тем, кто может причинить ей боль. Дружба самое простое и самое сложное, что он может ей дать. О большем он не смеет думать, на большее он и не надеется — глупо было так бояться того, что ему и не предлагают. Ему стыдно за себя, за свои крамольные мысли, за этот страх, охвативший его, и он не хочет открывать глаза, не хочет увидеть осуждение, заранее зная, что сильнее, чем он себя, никто его осудить не сможет.       — Да, — тихо говорит Габриэль, почти шепчет, и все-таки открывает глаза. — Почему бы и нет?       Маринетт сияет от удовольствия, сжимая его руку своими тонкими нежными пальцами, и Габриэль понимает, что не смог бы ей вновь отказать в такой малости. Он находит в ее радостной, ласковой улыбке новую причину жить, причину пройти мимо прошлого, больше не задерживаясь на нем, причину вернуться к себе по дороге, которая давно заросла диким бурьяном.       — Вы можете мне доверять, — говорит Маринетт и приподнимает его руку, целуя костяшки пальцев. Человечная. Он не выдерживает и мимолетно гладит ее по щеке, впитывая эту искренность, почти дрожа от ощущения чудовищной несправедливости — такое чудесное существо тянется к такому, как он, а он даже не способен объяснить ей, что она ошибается, как мотылек, летящий на свет свечи.       Остерегайся меня, хочет сказать он, опуская руку и сжимая двумя ладонями кружку так сильно, что становится больно. Мое необъятное прошлое поглотит тебя, и я буду в этом виноват.       Он хочет это сказать, повторяет в своей голове раз за разом, но не может вытолкнуть из себя слова. Он хочет уберечь ее, но она просит быть ей другом, и он не может ей отказать. Не может, даже если бы хотел — пока она так смотрит.       — Вы так уверены, что хотите этого? — Габриэль смотрит на нее, поднимает взгляд, но не видит сопротивления. Она не думает о том, что все может закончится плохо, ей не страшно, она легко подлетает к огню, пока он в ужасе за этим наблюдает, будто бы знает, что сумеет вовремя одернуть крылья и согреться.       — Я верю, что оно того стоит, — тихо говорит Маринетт, будто хочет развеять его сомнения, и проводит пальцами по щеке там, где он ее касался. Он наблюдает за движениями ее пальцев завороженно, почти не дыша.       — Расскажете мне историю? — почти неуловимо, как ветер, просит он, и видит в глазах Маринетт, что она готова рассказывать истории ему вечно, десятки и сотни, пока ему не надоест, и даже тогда — рассказывать. Он слышит ее голос в своей голове — наконец, так ясно, что замечает даже серебристый отзвук ее души в тишине между словами, — и идет за ним, прокладывая дорогу обратно, к самому себе.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава двенадцатая              

***

      — Думаю, сюда нужно что-нибудь легкое, — говорит Маринетт, склоняясь к экрану так близко, что почти касается его носом. Она ведет пальцем, поворачивая модель вправо-влево, и поднимает вопросительный взгляд на Габриэля. — А если поднять складки, чтобы…       — Да, — перебивает ее Габриэль и кидается мимо к манекену, собираясь провести маленький эксперимент. Он так быстро проносится мимо, что едва не сбивает с ног Анри, который медленно и вдумчиво рассматривает узор муара, пытаясь понять, как бы его правильно подколоть, пока Маринетт и Габриэль, как обезумившие, носятся туда-сюда. — Тогда ткань будет занимать больше пространства, появится больше воздуха и…       — …мы сможем убрать это ощущение скованности, вы правы, — Маринетт хватает с подставки стилус Габриэля, который тот вообще никому в жизни в руки не давал, и быстро исправляет модель, почти сразу начиная рядом набрасывать новый силуэт. Анри за спиной Габриэля издает громкий, настойчивый и прерывистый звук, игнорировать который очень сложно.       — Поразительно! — восклицает он и замолкает, ожидая реакции на его театральное заявление.       — Анри, ты как маленький, — ворчит Габриэль, торопливо исполняя в реальность задумку Маринетт, и опускается на колени на пол, пачкая в осыпавшихся нитках и клочках ткани штаны костюма. — Тебя же легко удивить, говори конкретнее, что там тебя зацепило.       — А иначе ты умрешь от интереса, — фыркает Анри, помогая ему приподнять складку юбки, когда пальцы Габриэля чуть соскальзывают. — Пожалуйста, — ехидно добавляет он, так и не дождавшись от него благодарности, и добавляет: — Ты вроде богатенький папик у нас, почему на меня наушник не купил?       — Ты перегрелся? — Габриэль на мгновение поднимает на него взгляд, но тут же отворачивается обратно. — О чем ты, какой наушник?       — Вы мысли друг за другом договариваете, вдруг через наушник общаетесь, ну или, на крайний случай, почти невозможный, у вас миндальная связь.       — Ментальная, может? — усмехается Габриэль, поднимаясь на ноги, и Анри наконец выпускает юбку из рук.       — Нет, миндальная. Не любишь миндаль? А вот меня, кажется, точно не любишь, да? — Анри приподнимает брови, заглядывая ему в глаза, и Габриэль окончательно теряется от его напора.       — Что? — спустя некоторое время напряженных раздумий выдает самое умное, что мог придумать, Габриэль. Он хмурится, искренне пытаясь перейти на волну Анри, но ему так редко это удается, что в конце концов он, как и обычно, бросает это занятие.       — Дурак, — резюмирует Анри и отворачивается, кажется, на самом деле обижаясь. Габриэль никогда не мог понять, шутит он или серьезен, как за все годы общения не смог разгадать, маска ли эта бесконечная бравада.       — Анри… — Габриэль осторожно касается его плеча, и друг чуть закатывает глаза. Раздраженно. Точно обижен. — Тебе не кажется, что это как-то неуместно и невовремя?       — Ну конечно, прости за мои чувства, — Анри поднимает со стола какие-то ткани, складывает и раскладывает их, и Габриэль окончательно убеждается, что тот не собирается ему ни о чем говорить.       — Знаешь, работай сейчас Бражник, он бы точно натравил на тебя акуму, — Габриэль тыкает ему в плечо, произнося совсем тихо, чтобы не беспокоить их разговором Маринетт, и Анри оборачивается на него, смотря с недовольством.       — Ну, значит, подождем, пока он соизволит это сделать, — отвечает он, отходя к пустому манекену и набрасывая на него большой кусок темной ткани. — А то я, видимо, зря злюсь.       — Ну Анри, — Габриэль движется за ним, как приклеенный, в какой бы угол комнаты тот не пошел. Почему-то мысль о том, что Анри на него обижается, вызывает в нем какое-то смутное, черное беспокойство, которое прежде его не волновало. Ему кажется, раньше такого с ними вовсе не случалось, но в голове Габриэля медленно, выползая из тьмы, появляется шуршащая, наполненная скрежетом мысль о том, что, возможно, он просто никогда раньше не обращал внимание. Анри не реагирует, и Габриэль склоняется к нему так близко, что когда друг пытается выпрямиться, он чуть ударяется затылком о его подбородок. Но он не сдается, очень тихо и очень неуверенно добавляя: — Я ведь не бросаю тебя, потому что появилась Маринетт. Мы все еще партнеры в равной степени. Разве ты не был рад?       — Ты не слушал меня никогда так, как слушаешь ее, — также тихо отвечает Анри, смотря на него внимательно, не отводя взгляда, и Габриэль чувствует себя очень виноватым в том, что Анри ощущает себя брошенным. — Я рад, конечно, рад, Габриэль. Рад, потому что когда я пытался вернуть тебя к жизни, у меня ничего не получалось, а у нее получается, буквально за несколько месяцев. Я рад, что ты вернулся, что ты хотя бы слушаешь меня, но еще мне обидно, что когда это все делал я, ты даже не хотел на меня смотреть.       — Анри, если бы не ты, я бы вряд ли вообще заставил себя дожить до этого момента, — произносит Габриэль, когда Анри наконец отворачивается, выпуская его из оцепенения своих глаз, и касается пальцами его руки, не давая окончательно уйти. — У меня нет таких слов, чтобы выразить свои благодарность и сожаление.       — Да, у меня тоже, — хмуро смотрит Анри, не пытаясь вырвать руку, но и не идя ему навстречу. — Все в порядке. Можешь работать. Мне не четырнадцать, и со своими чувствами уж я точно совладать смогу, поверь, у тебя учился. Придумай мне оправдание, как делал это всегда: какой-нибудь Марс в Меркурии, Козерог в Нептуне. Только не трогай меня, ладно?       — Ну, Анри, пожалуйста, — Габриэль снова перехватывает его, говоря уже громче, и замечает, что на них наконец оборачивается Маринетт. Она выглядит удивленной и растерянной, но тактично отворачивается обратно к платью. — Ты же мой единственный, лучший друг. Если ты продолжишь на меня обижаться, меня изъест совесть.       — А где была твоя совесть все эти годы? Уходила погулять? — Анри сглатывает, и внезапно, с удивительной четкостью Габриэль понимает, что друг силится не заплакать. Он медленно разжимает пальцы, боясь того, что натворил, так сильно, что у него чуть темнеет перед глазами. — Не бери в голову. Не знаю, что на меня нашло, справлялся до этого без тебя, сейчас тоже получится.       Габриэль с горечью понимает, что Анри справлялся, потому что он не обращал на его чувства никакого внимания. Он стискивает пальцы в замок, чтобы они не дрожали от отчаяния — он прекрасно понимает, что не достоин ни его дружбы, ни прощения, и все равно жаждет получить и то и другое.       — Ладно, я скотина, но как ты можешь думать, что я не люблю тебя, — бормочет себе под нос Габриэль, добавляя в это признание капельку раздраженных ноток, потому что произнести это вслух очень и очень сложно. — Это же абсурд.       — Хватит, Габриэль, иди, — Анри подталкивает его в плечо в сторону Маринетт и отворачивается, поджимая губы. — Показ через полтора месяца, времени совсем мало. Проверю моделей и вернусь, — он перешагивает порог так быстро, что Габриэль даже не успевает толком его остановить и просто замирает, растерянно смотря ему вслед.       — Все в порядке?.. — очень тактично, осторожно спрашивает Маринетт, появляясь за спиной Габриэля и касаясь его плеча. Он дергается, как от удара, и она тут же опускает руку.       — Да, я… Нет, — Габриэль касается пальцами своего виска и глубоко вздыхает, боясь закрыть глаза. Ему очень хочется кинуться следом за другом, но он примерно представляет, что будет, если они начнут выяснять отношения при двух десятках моделей, которые души не чают в бесконечно обходительном с ними Анри. — Он ревнует меня к вам, и у него есть на то веские основания.       — Что? — не очень уверенно переспрашивает Маринетт, смотря на него со всей растерянностью, на которую только способна. — Я не совсем понимаю, я же ничего не сделала… Простите, мне нужно поговорить с ним, может, извиниться? Я же совсем не хотела его обидеть.       — Вы, о нет, вы ангел, — горько смеется Габриэль и опускает руку, опасаясь взглянуть ей в глаза, увидеть так не только растерянность, но и осуждение. — И на вас он не обижается, только на меня, абсолютно заслуженно.       Габриэль, даже не прилагая усилий, мгновенно, профессионально и очень глубоко погружается в ненависть к себе. Он всегда был уверен, что тот, кто обидит Анри, должен быть настоящим монстром, и, видимо, в его случае так оно и было. Габриэль выдыхает и принимает очень сложное для себя решение, от которого все его внутренности сворачиваются в тугой узел. Забыв извиниться перед Маринетт, он беспокойно направляется к выходу, но почти сразу на пороге сталкивается с вернувшимся Анри.       Габриэль тут же впивается взглядом в его лицо, страшась увидеть признаки его боли, но не замечает ничего, и не может для себя решить, что хуже.       — Слушай, — тихо говорит он, касаясь плеча Анри. — Если ты захочешь избавиться от лишней боли, то я не стану тебя держать. Я не хочу быть причиной, по которой ты… причиной твоих страданий.       — Да, конечно, иди на попятную. От тебя же так легко отделаться! — Анри закатывает глаза, уже совершенно спокойный и будто бы не обращающий внимание на внешние раздражители, и проходит мимо него в помещение, помогая Маринетт подхватить тяжелый моток ткани. — Сколько силы в этом хрупком, маленьком теле, признайтесь, Маринетт, вы тайный бодибилдер?       — Таскаю ночами вагончики метро, а вы думали? — коротко смеется она, позволяя ему помочь.       — Так вот она, тайна ночного метрополитена! — восклицает он, утыкаясь в нее взглядом, в котором опаловым кружевом распускается веселье. — А я думал вагоны толкают маленькие гномики, ну, как фиксики, знаете?       К горлу Габриэля подкатывает комок. Анри не хочет от него избавляться, это должно было принести ему облегчение, но от этого нарочитого веселья и осознания, как многого он не понимает и не знает, Габриэлю становится совсем плохо.       — Вы все перепутали, фиксики чинят сломанные вещи, — Маринетт улыбается еще шире, отступая в сторону, чтобы вытянуть обрез из мотка. — Но это же большой секрет.       — О, в самом деле? А я видел документалку о них, очень интересное зрелище, — Анри проводит рукой по ткани и одобрительно кивает, соглашаясь с решением Маринетт. — Никто в нашем цифровом мире не в безопасности.       — Ох, Анри, не беспокойтесь, Ледибаг и Кот Нуар защитят вас от чего угодно, даже от фиксиков, — Маринетт начинает заматывать часть ткани обратно, но Анри перехватывает ее руку и чуть кружит вокруг своей оси, запутывая ее ноги в кружеве.       — Даже от гнева Агреста, когда он увидит, во что мы превращаем его будущие творения? — Анри коротко кивает в его сторону и надевает на голову Маринетт первую попавшуюся шляпу, хватает за плечи и поворачивает в сторону Габриэля. — Прекрасней, чем Мона Лиза!       — Только если как гусеница, — фыркает Маринетт, едва не спотыкаясь, но Анри крепко держит ее со спины.       — Будь вы гусеницей, вы были бы самой красивой гусеницей в мире, — любезно говорит Анри и вдруг улыбается, сияя, как начищенная монетка как всегда, когда ему в голову приходит идея, которая кажется ему восхитительной. — Которая превратилась бы в не менее прекрасную бабочку.       Габриэль замирает, распахивая глаза. Анри знает? Но откуда он может это знать? Его чуть потряхивает от напряжения, когда он отворачивается от этой парочки и отходит к одному из манекенов, начиная бездумно подметать ткань, лишь бы не смотреть на веселящегося друга.       — Ах, вот оно что, вы сделали мне кокон, — звонко смеется Маринетт и, судя по звукам, явно пытается выбраться из еще сильнее обмотавшей ее ткани. — Ну, боюсь, ждать придется долго, да и какая из меня бабочка, так, максимум, мотылек.       — Что за предрассудки? — Анри широко улыбается, и Габриэль наконец не выдерживает, опускается на стул, закрывает лицо руками, и тут же открывает, прислоняясь к ним подбородком. — Мотыльки прекрасны. Как и вы. Кстати, интересная тема с инь и янь для моделей, Габриэль, но меня больше интересует, почему на ваших с Маринетт костюмах бабочки? — Габриэль замирает, боясь поднять на него глаза, и Анри безмятежно продолжает: — Это такая дань Коту Нуару, Ледибаг и Бражнику? Столько теорий, столько скрытого смысла…       — Случайность, — бросает Габриэль, наконец решаясь поднять голову, и замечает, что Анри смотрит на него в упор, не переставая улыбаться.       — Ладно уж, храни свои секреты, — отвечает тот спокойно, отворачиваясь и помогая Маринетт распутаться, и Габриэль тихонько выдыхает.       Он очень сомневается, что Анри понимает, как близок к разгадке, потому что, даже если не представляет, какой будет его реакция, почему-то точно знает, что тот не станет молчать. Нельзя недооценивать человека, который за год способен увеличить прибыль стремительно теряющей инвесторов компании. В некотором смысле ему не было равных — он был хищником, который так хорошо притворялся другом, что ему верили даже те, кого он мог перекусить пополам. И все же Габриэль почему-то верит, что Анри не смог бы терпеть ни минуты, узнай он, кто Бражник.       — Так, ну, допустим, — доносится до Габриэля, как через ватный туман, голос Анри. — А кто сошьет костюм мне? Вы меня, конечно, извините, Маринетт, но я чувствую вселенскую несправедливость. Я уже все распланировал, собирался пройти с Габриэлем по подиуму в парных костюмах и сделать ему предложение. Только представьте, модели осыпают нас лепестками роз, из пирамиды на нас льется загадочный фиолетовый свет, яркими бликами отражаясь от огромного бриллианта в кольце, которое подносит на подушечке стайка голубей…       — Вы дрессируете голубей? — с улыбкой спрашивает Маринетт, прикрепляя иголкой ткань к талии манекена, и одновременно с ней Габриэль наконец подает голос:       — Ты собирался сделать мне предложение?       — Тебе право голоса не давали, — тут же отзывается Анри, бросая на него взгляд, который можно классифицировать как нечто среднее между снисхождением, прощением и усталой тревогой. — Я уже двадцать пять лет тебе их делаю. И вообще, еще одно слово и мы с тобой разведемся, ясно?       — Мы же не женаты, — слабо улыбается Габриэль.       — Ну и чья это, по-твоему, вина? — вполне искренне возмущается Анри, заставляя стоящую рядом Маринетт рассмеяться. — Нет, дорогая Мари, вы просто не представляете, какой он ужасный человек, он мог мне месяцами не отвечать, понимаете? А я ведь ждал тепла и ласки, водил его в кино…       От вновь захлестнувшего его стыда, горечи и сожаления Габриэль резко опускает голову на руки. Он просто не может, он больше не может, выносить себя ему все еще трудно, он понимает каждую секунду возмущения Анри, но теряется в своей боли, как в капкане.       У него даже нет сил снова извиниться. Он хочет никогда не существовать — тогда никому не было бы больно из-за него.       Анри резко замолкает, а в следующий миг Габриэль чувствует его теплые руки на своих плечах.       — Зато посылал мне домой подарки, пусть и без единой открытки, — Анри гладит его по волосам. — А когда моя старшая племянница попала в больницу, примчался и сидел со мной всю ночь, пока ей не стало лучше. Хорошее и плохое, ну, кто из нас не без греха, пусть первый кинет камень. Так что, не расстраивайтесь, прекрасная Маринетт, он будет отличной партией.       — А вы… — голос Маринетт звучит очень растерянно, она даже замолкает на мгновение, но все же набирается смелости закончить предложение: — Вы встречались?       — Я очень хотел, — признается вдруг Анри, смеясь, и Габриэль устало прислоняется виском к его прохладным рукам, все еще гладящим его волосы. — Но Габриэль не слишком был в этом заинтересован, так что мне до сих пор остается только пускать слюни. Зато у вас есть все шансы! — Габриэль не видит, но чувствует, как Анри подмигивает Маринетт, и его щеки буквально горят от смущения.       — Может, будь ты таким бесцеремонным и настойчивым тогда, твое желание бы исполнилось, — бурчит Габриэль, пряча лицо, утыкаясь носом в живот Анри, и тот очень легко смеется, продолжая ласково гладить его по волосам и шее. От его рук всегда так хорошо, что Габриэль начинает расслабляться, хотя искренне верил, что просто на это не способен в таких условиях. Внезапно в памяти всплывают дни, когда он мог спать только после того, как Анри его какое-то время погладит, и это смущает его еще сильнее, потому что он думал, что давно заблокировал эти воспоминания — они приносили слишком много тепла в его жизнь.       — Ох, я был, — смеется Анри и склоняется, быстро целуя его в волосы. — В общем, вы меня не слушайте, Маринетт, это я от зависти. Он, паршивец, не может рядом с собой такую девушку, как вы, разглядеть. Не будь я таким джентльменом, я бы уже за вами волочился.       — Ты и волочишься, — бурчит Габриэль, но Анри вдруг еще крепче прижимает его голову к своему животу, заглушая слова.       — Как думаете, подойдут к показу кляпы? — спрашивает он невинно.       — Простите? — коротко смеется Маринетт, присаживаясь рядом с ними на край стола.       — Ну, кляпы, чтобы затыкать Агресту рот, а то он слишком много говорит, — Анри треплет его по волосам, окончательно портя прическу, и Габриэль фыркает ему в рубашку. — Смешно тебе, да? Негодяй.       — Что за наклонности, Анри, — еще громче и показательно фыркает Габриэль, не поднимая головы. — А ты спрашиваешь каждый раз, почему я тебе отказал, так вот, я, знаешь ли, за нежность.       Стоит только словам сорваться с его губ, и они тут же кажутся ему валунами, катящимися с горы, чтобы его раздавить. Габриэль понятия не имеет, как после этого будет смотреть Маринетт в глаза.       — Только сегодня на арене цирка имени Левонта мы можем наблюдать Габриэля Агреста, каменную глыбу, которая предпочитает понежнее, — Анри чуть сжимает его шею сзади и другой рукой отодвигает от себя, хотя Габриэль и пытается сопротивляться. — Смотри-ка, прилип. Стыдно тебе? Ну молодец, значит, не все потеряно.       — Я не буду больше никогда с тобой разговаривать, — бормочет Габриэль, отворачиваясь, и Анри отвешивает ему несильный подзатыльник, окончательно отстраняясь. — Ты на меня плохо влияешь.       — Да я и не с тобой разговариваю, а с мадемуазель Дюпен-Чен, — ехидно отвечает Анри. — Простите, Мари, мы, двое ужасно старых мужчин, верно, смущаем вас своим вниманием.       — Бросьте, мне приятно, — улыбается Маринетт, и Габриэль видит, что Анри широко улыбается ей в ответ. Ему-то точно проблем не составило бы начать ухаживать за Маринетт. — Вы весьма милы, Анри, и я завидую человеку, который однажды станет вашим избранником, — Анри радостно хватает ее запястье и коротко целует тыльную сторону ладони.       — Слышал, Габриэль? Она могла бы быть мадам Левонт.       — Но не будет, вот так тебе не повезло, — с нарочитым злорадством говорит Габриэль, а сам пытается понять, как так вышло, что пока он боится даже помыслить о Маринетт, Анри так легко ее касается, завоевывая ее внимание и сердце, даже не стараясь. И Маринетт, похоже, на самом деле это льстит.       — Зато вашей сестре очень повезло. Когда она приходит мимо, даже слепой оборачивается, — Маринетт любезно ему улыбается, но Габриэль замечает, что в ее взгляде нет интереса, и это почему-то его радует, хоть он и стыдится этого чувства. — У вас это, видимо, семейное.       — Пытался уговорить ее встречаться с Габриэлем, — громко хмыкает Анри, не обращая внимание на его недовольство, которое он старается показать очень явно. — Ну вот как вас сейчас, ходил хвостиком, видимо, ей это надоело.       — Привела Эмили, чтобы она познакомилась со мной, — фыркает Габриэль, внезапно поддерживая рассказ.       — А ты хоть в кого-то влюбился, ты ж у нас такой недоступный, — парирует Анри, и они сцепляются взглядами, пытаясь не улыбнуться. — Жаль, что не в меня, я же так старался.       — Слишком, я бы даже сказал, — отвечает Габриэль, отворачиваясь, и все равно замечает, как Анри пожимает плечами. — Прекрати рассказывать истории из моей личной жизни, ты смущаешь нашу гостью.       — А почему у вас никого нет, Анри? — интересуется Маринетт, качнув ногой, и Анри вдруг подхватывает ее за талию, поднимая с края стола, и кружит в своих объятиях.       — Я ждал только вас, дорогая Маринетт, потому что вы завладели всеми моими мыслями! — он показушно ставит ее на ноги и падает на одно колено, целуя ей руки. Маринетт смущенно смеется, и Габриэль закатывает глаза. — Вашему имени идеально подходит моя фамилия!       — Не обращайте внимания, Маринетт, он делает предложения всем подряд, особенно мне, — фыркает Габриэль, тоже поднимаясь, и отходит в сторону, обратно к платью, стараясь не думать, что, вообще-то, Маринетт действительно подходит фамилия Анри.       — Простите, милый, дорогой Анри, но мое сердце уже занято, — произносит вдруг Маринетт, заставив Габриэля замереть от неожиданности, и он оборачивается в их сторону, медленно и неуверенно, замечая, как она извиняющимся движением коротко целует его пальцы. — Но если бы не было, вы бы стали первым кандидатом.       — Я разочарован и разбит вашим отказом, но счастлив и восхищен тем человеком, который смог покорить вас, — Анри встает ровно, широко улыбаясь, и целует ее руку в ответ, наконец выпуская из объятий и подталкивая к одному из манекенов. — Долой разговоры, пора приступать к работе.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Примечание к части Для тех, кому не показалось;)       Читать после 12 главы       П.С.: это не официальные события истории, а лишь прихоть авторов       Дополнительная глава, 18+. Анри/Габриэль              

***

      Габриэль упирается бедром в стол и внимательно смотрит на Анри, наблюдает за каждым его движением, пытаясь понять, что на самом деле он сейчас чувствует. Его стендап в мастерской не слишком его впечатлил — они слишком давно знают друг друга, чтобы он смог обмануться. Анри задет куда глубже, чем Габриэль думал прежде, и это неприятной горечью оседает в груди.       — И все же, — первым сдается Габриэль, и вздрагивает, когда Анри поворачивается к нему и будто окутывает взглядом своих чарующих темных глаз. — Что тебя так расстраивает? Ты ведь понимаешь, что у меня нет отношений с Маринетт и не будет. Ты единственный в моей жизни, так что все твои ожидания… необоснованы.       — Да, знаешь, это очень забавно, — Анри подходит к нему ровным, спокойным шагом и встает практически вплотную, не глядя в глаза — Габриэль чувствует прикосновение его теплых рук к плечам и шее, Анри проводит пальцами по линии галстука под воротником и бездумно поправляет его, перевязывая узелок. Монотонные действия его всегда успокаивали, Габриэль помнил, как ничто другое, и наблюдать за его странным, растерянным выражением лица действительно кажется отчасти забавным. — Прости, Габриэль, понимаю, как это все смотрится со стороны, — добавляет вдруг Анри, не отрываясь от своего занятия, и Габриэль просто продолжает смотреть на него, не отвечая. — Просто это сложнее, чем кажется…       — Что «сложнее, чем кажется»? — спрашивает он, стараясь не показать эмоций, и Анри наконец поднимает голову, слабо улыбаясь. Он осматривает его лицо, проводит по всей длине галстука, окончательно выравнивая, и снова опускает глаза, смотря ему куда-то в плечи.       — Держать себя в руках, — поясняет он так, будто это совсем ничего не значит, и, не дав Габриэлю даже среагировать, продолжает: — свои чувства. У тебя это всегда как-то проще получалось, а у меня все написано на лице, почти как в открытой книге. Думаю, я все еще тот мальчик-подросток, который был без ума от тебя на четвертом курсе, — вдруг коротко смеется он, чуть наклоняет голову вперед, и этого хватает, чтобы слабо мазнуть губами по его шее, но дальше ничего не заходит — Анри устало упирается лбом в его плечо и хватается за его руки, как если бы боялся упасть. Габриэль чувствует, как Анри расслабляется в этих полуобъятиях, не отстраняясь, и прикрывает глаза.       — Я себя тоже им ощущаю, — бормочет он на грани слышимости, но Анри, конечно же, слышит — он всегда его слышит.       — Мной или тобой? — усмехается он ему в плечо.       — Тобой, только со сбитым полюсом влюбленности, — послушно поясняет Габриэль, и позволяет улыбке прозвучать в своем голосе — Анри на его плече неоднозначно фыркает, и Габриэль чувствует, как его ладони скользят выше по его рукам, слабо и невесомо, почти сразу возвращаясь обратно. Он не переходит никаких границ, и Габриэль знает, что не перейдет — так было всегда, — даже если он попросит, и знает, что ему придется делать первый шаг самому, потому что даже если Анри будет на него готов, он останется стоять, не даст ему даже выбора, зная, что в большинстве случаев Габриэль выбирает себя.       Руки внезапно оказывается очень тяжелыми, и Габриэль стоит немалых сил поднять их, чтобы приобнять Анри в ответ за плечо и положить ладонь ему на шею, неуверенно, будто утешающе погладив, поднимаясь к затылку, проводя по волосам и спускаясь обратно к шее. Анри не дергается под его рукой и никак не реагирует, словно ему совсем все равно, и Габриэль заставляет его чуть отстраниться, подняв голову — Анри смотрит тяжелым взглядом, внимательным, изучающим, почти темным, и Габриэль наконец рискует легонько коснуться губами его губ, подталкивая — совсем коротко и невинно, но достаточно медленно, чтобы это переходило грань обычного дружеского поцелуя. Анри не реагирует еще некоторое время, и Габриэль успевает на мгновение испугаться, что он все совсем не так понял, как Анри наконец наклоняется к нему первым, обхватывает одной ладонью лицо и целует, чуть глубже, чем позволил себе Габриэль, и увереннее, потому что Габриэль подталкивает его голову сзади пальцами, так и не убрав их с шеи.       Анри целует его так, как делают долгожданный глоток воздуха — будто бы он не дышал всю жизнь, будто бы был заперт, и теперь не понимает, имеет ли на это право, не знает, как это делать, но хватает ртом жадно, не способный остановиться.       Габриэлю кажется, что он вот-вот упадёт, соскользнет в какую-то бездну, в которой ему, наконец, станет хорошо. Правильно. Внутри него тишина, ни грамма страха, ни одного сомнения, только всепоглощающая, щемящая нежность, от которой он больше не пытается скрыться. Его ладонь скользит чуть выше, в мягкие волосы — большим пальцем он бездумно вырисовывает круги на шее Анри, поглаживая в попытке удержать его, рассказать каждым прикосновением, как он хочет этого и попросить не останавливаться.       Анри и не останавливается. Он опускает свободную руку на его талию, нежно и крепко, чуть поддерживает, и только в этот миг Габриэль понимает, что оседает перед ним, чуть подрагивая — ноги не держат его, но он даже не пытается цепляться за Анри, зная, что он его никогда не отпустит. Он всегда рядом, он незримо, почти воздухом вокруг него, Габриэль дышит им почти всю свою жизнь и только сейчас возвращает дыхание. Он приоткрывает рот, впуская Анри, и тот робко, нежно касается языком его зубов, нёба, почти сразу выскальзывая и отстраняясь. Пальцы Анри гладят его лицо, осторожно и нежно, будто стирают невидимые слезы; он улыбается, но глаза его темные, как ночь. Он прикасается губами к его скуле, проходит тягуче медленными поцелуями по линии его челюсти и опускает голову, проводя почти невесомым, похожим на дыхание поцелуем по его шее. Габриэль порывисто выдыхает и на мгновение крепче сжимает пальцы в его волосах, закрывая глаза от почти невыносимого удовольствия, скользнувшего по его телу.       Анри целует его шею, скользит по ней губами, почти не останавливаясь, касается поцелуем кожи под подбородком, линии челюсти, под ухом, опускается обратно ниже, втягивает кожу губами, но всего на пару мгновений, будто не рискуя оставлять следы, и Габриэль прижимает его к себе крепче второй рукой, не позволяя даже отодвинуться. Анри приподнимает голову, и они встречаются глазами, помутневшими и полуприкрытыми от желания — они склоняются друг к другу одновременно, снова целуясь, снова лишь постепенно переходя к чему-то более серьезному и позволяя всем чувствам вспыхивать и собираться между ними в воздухе. Анри крепче сжимает его талию и вдруг скользит ладонью под его рубашку, касается пальцами живота, проводит выше, к груди, и Габриэль снова едва не стонет, как никогда благодарный, что у него есть опора в виде стола.       Рука его, прохладная и уверенная, нежно скользит по коже, опускается на грудную клетку, чуть выше солнечного сплетения — Габриэль чувствует, как под пальцами Анри бьется его сердце, но все тонет в других, очень ярких, острых ощущениях, когда большой палец начинает медленно поглаживать маленькую горошину соска. Габриэлю приходится схватиться за его плечо, беспомощно всхлипывая — он так хочет попросить большего, хочет, чтобы Анри пошел дальше, но способен только выдыхать в приоткрытые губы. Он чувствует его улыбку, не победную, скорее растерянную, будто Анри не знает, как ему поступить, но длится это всего несколько мгновений — а, может, целую вечность, — потому что другую ладонь он опускает на его бедро и мягко сжимает, снова поднимая дрожь в глубине существа Габриэля.       Анри оказывается еще ближе, встает между его ног, чуть подсаживая, и Габриэль покорно следует за его руками — он пошел бы куда угодно и сделал бы что угодно, если бы Анри ему об этом сказал. Губы его, влажные, теплые, пахнущие его дыханием, снова целуют Габриэля, глубоко, искренне, нежно, но с таким желанием, что оно почти болезненно оседает на языке.       Габриэль растерянным дрожащим движением вновь проводит по его шее ладонями, спускается ниже и медленно расстегивает его рубашку — в его затуманенный разум в ответ на это движение прорывается стон, протяжный, тихий, почти умоляющий, и от этого звука у Габриэля внизу живота горячо скручивает в тугой узел невыносимое желание.       Ему тяжело совладать с руками и с мыслями, но Анри и не позволяет ему думать, расстегивает и его рубашку тоже, и сразу наклоняется, целуя Габриэля в шею, в ключицу, рядом с грудью и в ребра, и Габриэль мгновенно возвращает руку ему в волосы, несильно сжимая, настолько, насколько хватает воли, чтобы контролировать силу, когда Анри приподнимается обратно, целуя его в губы так быстро и нетерпеливо, что у Габриэля начинает кружиться голова. Он отвечает, порывисто и глубоко, и Анри касается пальцами линии брюк, надавливает чуть ниже, заставляя Габриэля застонать, и прижимает вторую руку к его груди. От контраста и множества ощущений Габриэль теряет себя, он почти ничего не понимает, только чувствует и чувствует, отвечая на поцелуй, углубляя его все больше, потому что Анри все никак не решается окончательно, тянет его к себе за шею, не позволяя отстраниться.       — Ты… — внезапно шепчет Анри ему в губы, поглаживая его через брюки расслабленно, почти невесомо, обводя ласковыми пальцами выпуклость между его ног, будто бы играясь. — Чего ты хочешь, Габриэль? Мне остановиться?       Габриэль пытается понять, что он от него хочет, подается вперед навстречу его руке, но она ускользает, поднимаясь выше и рождая в его солнечном сплетении невыносимое жжение протеста. Анри замирает, медленно целует его в уголок губ и отстраняется. Габриэль отчаянно тянется за ним.       — Нет, не останавливайся, — слышит как будто издалека Габриэль свой голос, скрученный беспокойным желанием. В голове так пусто и одновременно так наполнено, что он не может вспомнить даже свое имя. — Хочу все, что ты хочешь.       Анри молча кивает, гладит его грудь медленными, уверенными движениями, с такой деликатной лаской, что у него спирает дыхание, потому что никто никогда не касался его так, будто он значит весь мир. Никто не трогал его, думая только о нем — он слышит это в каждом движение Анри, слышит свое имя, оно пульсирует, как далекая музыка оттуда, куда он не может дотянуться, из-за грани реальности.       Анри напирает, легко прижимаясь бедром между его ног, вынуждает упереться одной рукой сзади в стол, и целует его губы. Он поддерживает его за талию — всегда, неизменно, как данность, просто и легко, будто он ничего не весит, — и Габриэль позволяет себе расслабиться, закидывая обе руки ему на шею и углубляет поцелуй, отдаваясь ему полностью и без остатка.       Анри обнимает его так крепко, что Габриэль не может дышать — и дело не в боли, а в том, как нежно и уверенно его окутывает любовью, как много в этом чувстве принятия, тепла, заботы, и как мало желания просто взять, ничего не отдавая взамен. Габриэль отдается его ладоням, его страстным, горячим ласкам, даже не задумываясь, потому что никому в мире он так не доверяет, как Анри — даже самому себе. Особенно самому себе. И он хочет впитать его в себя, сохранить каждое прикосновение внутри своих больных клеток, чтобы не забыть, что значит принадлежать тому, кто принимает его полностью, без оговорок.       Габриэль быстро спускается ладонями с его шеи по спине, стаскивая рубашку, и прижимается губами к выступающим ключицам. Он покрывает его нежную кожу мелкими, быстрыми поцелуями, снова почти выпрямляясь, обхватывает ногами его бедра, притягивая к себе ближе и прижимается к обнаженной груди. Анри порывисто, несдержанно выдыхает, шепчет его имя, потирается грудью, подставляя шею, по которой Габриэль скользит языком. У него кружится голова от бесконечной близости, он забывает самого себя, свою суть и имя, и хочет только одного — доставить Анри удовольствие.       Ладонь Анри снова опускается между его ног, поглаживает с большим нетерпением, откликаясь на каждое порывистое движение Габриэля навстречу. Он надавливает то сильнее, то почти отстраняется, и каждый раз, когда рука его уходит, Габриэль протестующе хватается за него, толкаясь вперед. После очередного такого раза Анри тянет его на себя за шею, очень бережно и ласково, и прикусывает нижнюю губу, внезапно замирая.       Габриэль тоже застывает, боясь вдохнуть, боясь услышать отказ, дрожит от возбуждения и тревоги, готовый даже умолять, если потребуется. Но Анри не отстраняется, лишь очень нежно гладит его по волосам и делает глубокий вдох, будто бы пытается набраться смелости.       — Ты не против, если я спущусь вниз? — шепчет он не своим голосом, и Габриэль растерянно кивает, осознавая, что он хочет сделать, только после того, как Анри начинает расстегивать его брюки подрагивающими пальцами.       Анри опускается перед ним на колени, спуская его одежду вниз, сбрасывая ее одним нетерпеливым движением, и опускает горячие пальцы на его бедра. Он нежен, так невероятно нежен, что у Габриэля захватывает дыхание. Он гладит каждый миллиметр его кожи, рассматривает, любуется, опаляет дыханием, и один очень долгий момент Габриэлю кажется, что он может кончить только лишь от его взгляда. Губы Анри горячие и влажные, он целует его там, касается быстрыми движениями, будто бы растирая ладонями — от необычных ощущений Габриэль выгибается, едва дыша, и цепляется за плечи Анри, — проводит языком и носом, словно наслаждаясь каждым мигом, и с тихим, глубоким стоном берет в рот.       Движение его головы, губ и языка, горячая влага, дыхание, каждое движение — все это сводит Габриэля с ума настолько, что он не сдерживаясь стонет, отчаянно и громко, повторяя имя Анри раз за разом. Ему кажется, что весь мир сжимается до крошечной точки, сосредотачивается в прикосновениях его губ, но в миг, когда его начинает потряхивать и белая пелена постепенно закрывает глаза, Анри вдруг отпускает его и выпрямляется.       Габриэль отчаянно стонет и хватается за его плечи, но Анри, запыхавшись, ласково гладит его по щекам, порывисто и быстро, убирает со лба волосы и осторожно прижимается к нему губами, тяжело дыша.       — Тише, успокойся, мой сладкий, — Анри продолжает гладить его, осторожно опуская руку и обхватывая его, но Габриэль, уже пришедший в себе, убирает ее и тянется к Анри, чтобы расстегнуть его брюки. Он касается его обнаженной плоти, срывая быстрый полустон, и Анри тут же прижимается к его плечу важным лбом, дрожа всем телом настолько, что Габриэлю приходится подхватить его за поясницу, прижимая к себе ближе.       Он обхватывает их ладонью вместе, даже не пытаясь подавить отчаянный стон от ощущения, пронзившего его, когда он чувствует на себе его горячую плоть, и двигает рукой, быстро и порывисто, сжимая то сильнее, то слабее, толкаясь ему навстречу, отчаянно целуя шею и плечи, пока не чувствует, как безбожно стонущий ему прямо в ухо Анри вздрагивает — его смазка опускается на пальцы Габриэля, и это сносит все барьеры, ощущения становятся настолько острыми, что он задыхается, хватается за него, прижимается губами и соскальзывает в оргазм следом.       Анри поддерживает его за плечи и талию, ожидая, когда его ощущения станут слабее, и отодвигается, мягко целуя в приоткрытые губы. В его взгляде, обращенном на Габриэля, столько тоски, что оно почти смазывает удовольствие, все еще горящее за расширившимися зрачками. Габриэль обнимает его лицо чистой рукой и отчаянно отвечает, не закрывая глаз, пытаясь вернуть утраченное ощущение покоя — глубокое озеро внутри него всколыхнула боль в глазах Анри и воды его перелились через край вновь.       — Прости, — тихо говорит Анри и опускает голову на его плечо, упираясь в него виском. — Невозможно устоять, когда ты так великодушно потакаешь моим чувствам.       

***

      — Я возненавижу тебя, когда ты уйдешь, — произносит вдруг Анри, не смотря в его сторону, и Габриэль удивленно оборачивается, но голос у него серьёзный и низкий, почти перешедший в шепот. — И буду рассказывать всем, какой ты гадкий и ужасный.       — Анри… — слабо зовет Габриэль, но тот поджимает губы и уперто не поднимает головы.       — Не надо было давать мне шанса, если ты ничего не хотел после, понятно? У всего есть последствия, даже у подобных вещей, — произносит он твердо, поднимаясь на ноги и подходя к нему. Он подхватывает со спинки стула брошенный пиджак и наконец смотрит Габриэлю в глаза, и взгляд у него, темный, отталкивающий, впервые кажется ему таким глубоким. — Играть с чувствами других людей — несправедливо. Я думал, ты оставил это Бражнику, но, знаешь, между вами нет ни одного отличия, — он проходит мимо него, задевая его плечом, и не оборачивается даже тогда, когда ступает на лестницу. ***              Глава тринадцатая              

***

      — Мне не нравится эта ткань, — спокойно говорит Габриэль, но швея, у стола которой он остановился, сжимается. Он знает, что Маринетт это обязательно заметит, и сердце его заполняет досада. Но это то самое платье, которое она создала, и ему хочется, чтобы оно было идеально. — Нужно заменить ее, она не подходит по текстуре.       — Да, месье Агрест, — тихо говорит женщина, и он быстро ей кивает, отходя к следующему манекену. Маринетт следует за ним, окидывая пространство восхищенным взглядом и будто бы даже не зная, за что зацепиться. Он смотрит на нее почти постоянно, даже не пытаясь уже заставить себя отвернуться, но Маринетт будто бы даже не замечает его интереса — смотреть на нее все равно, что окидывать взглядом залитое солнцем, безбрежное пространство леса с высокого холма.       — Не стесняйтесь говорить, если что-то не так, как вы представляли, — говорит Габриэль, подходя к ней ближе, и она вскидывает на него голову, прилипая взглядом так поспешно, словно хочет сделать что-то, но не решается.       — Намного лучше, если честно, — она улыбается, поправляя волосы, и Габриэль касается ладонью ее спины, подводя к следующим манекенам. Он не убирает руки еще несколько мгновений — слишком долго для человека, который просто хотел бы кого-то подтолкнуть, и слишком мало для того, кто избегает собственной влюбленности. — Все так прекрасно.       — Я рад, что вам нравится, — он чуть отступает и смотрит на очередное, почти готовое платье. Его захлестывает сильное волнение, ему совершенно не свойственное, когда он еле слышно прочищает горло и медленно говорит, подбирая слова: — Я взял на себя смелость включить вас в черновой вариант сценария показа. Никогда не хотели пройти по подиуму? Было бы неплохо показать то платье, которое я для вас сделаю.       — А вы пойдете со мной? — бесхитростно спрашивает Маринетт, очевидно, даже не подозревая, в какие глубины опускает сознание Габриэля. Она смотрит на него в немом недоумении, когда Габриэль нервно поправляет галстук, и задумчиво постукивает по губам указательным пальцем. — Ну, раз у нас будут парные костюмы.       Она поняла. Габриэль хочет провалиться сквозь пол и отправиться куда-нибудь, где никто не будет о нем знать, лишь бы не ощущать столько чувств одновременно. Он очень хочет, чтобы это поскорее прекратилось, хочет вернуть себе контроль, ту ледяную глыбу, что сковывала его внутренности, но какая-то его часть знает, что ничего больше не вернется, что Маринетт разожгла в нем что-то очень сложное и тяжелое, что нелегко будет потушить.       — Если вам кажется, что…       — Это же так здорово, ну пожалуйста, Габриэль! — Маринетт делает к нему шаг и незаметно сжимает в своей ладони два его пальца. Она такая маленькая по сравнению с ним, и одновременно будто бы выкалена из стали. — Или это слишком нагло? О нет, так и есть, простите, вы, наверное, выйдете с ведущей моделью, а тут я со своими странными причудами. Не обижайтесь, мне это просто показалось очень… Боже, мне так стыдно, и с чего я взяла, что вы пойдете со мной, — Маринетт прижимает руки к щекам и только в этот момент Габриэль понимает, что ему стоит хоть что-нибудь сказать, чтобы остановить поток ее самобичеваний. Он делает шаг к ней и осторожно берет под руку, отводя подальше от невольных зрителей. Маринетт покорно идет за ним, пряча взгляд и опуская голову, и по ее тяжелому дыханию понятно, что она ждет, будто он будет ее отчитывать.       — Я не смел бы вам предложить, — тихо говорит он, и Маринетт вскидывает на него широко распахнутые изумленные глаза. Ее губы приоткрываются в немом восторге, и ему требуется вся сила воли, чтобы не смотреть на них. — Финал показа будет ваш, и я выйду с вами, если вам будет комфортно.       — Смеетесь? — она снова улыбается, расслабляясь. — Я умру от страха без вас. О боже, но я же не умею ходить, я…       Габриэль, не сдержавшись, тихо смеется ее вновь нарастающей панике и осторожно гладит по локтю прежде, чем отпустить и жестом показать, чтобы она следовала за ним. Маринетт вопросов не задает. Она вообще из тех людей, кто просто делает то, что им велено и делает хорошо. Это не значит, что она не спорила, если ей что-то казалось неправильным — спорила так, что летели перья, — но в этом и была суть. Ему нравится, как легко она принимает его главенство и, в тоже время, как четко она понимает, что он не бог и тоже может ошибаться. Она его не боится, ей с ним комфортно — это приводит Габриэля в постоянное изумление, но это факт, который он не может просто так игнорировать. У них очень хороший тандем, просто идеальный. Если она его всетаки покинет по окончанию контракта и не станет подписывать новый, это будет последний триумф его модного дома. Больше он не сможет ничего создать — без нее.       — Здесь наши модели ходят репетиционные показы, — говорит Габриэль, открывая неприметную дверь с надписью «посторонним вход воспрещен» и пропуская Маринетт вперед. Они оказываются в длинной большой комнате с высокими потолками и блестящим подиумом прямо посреди комнаты. Габриэль провожает девушку за кулисы, из которых был подъем на подиум, и тут же начинает сновать по комнате, чтобы сделать свет ярче и найти для Маринетт подходящие туфли, потому что находиться с ней наедине в интимной пустоте этого огромного зала ему кажется очень неловким.       — А мне можно будет присутствовать на репетиции? Не могу даже представить, что происходит в момент превращения, — признается Маринетт, медленно обходя комнату. Сейчас здесь нет ни одного наряда и пустые манекены, как и макияжные столы, лишенные необходимых атрибутов, навевают какую-то неясную тоску.       — Нужно, — отвечает Габриэль и, наконец, подбирает из рабочих специальных туфель подходящий размер. Он подзывает к себе Маринетт и неловко вручает их ей. — Вы будете немного… дезориентированы тем, что здесь происходит непосредственно на показе. Вам нужно к этому привыкнуть, уяснить свою роль и запомнить, в какой момент вы будете выходить. Конечно, я вам во всем помогу, но может случиться так, что я не окажусь рядом и…       — Не переживайте, — Маринетт перебивает его с легкой улыбкой и, прежде чем забрать туфли, осторожно касается тыльной стороны его ладони. — Я не потеряюсь, и все пройдет идеально. Вы можете на меня положиться, я буду очень стараться.       — Я переживаю не о том, что вы можете сделать что-то не так, — говорит Габриэль, отворачиваясь, потому что процесс переобувания кажется ему довольно интимным и он не хочет смущать ни себя, ни девушку. — А о том, что вас это может вывести из равновесия. В свой первый показ, еще в качестве только лишь помощника, даже не дизайнера, я четверть часа провел в кладовке, прежде чем найти в себе силы вернуться назад в царящий хаос.       — Никогда бы не подумала! — восхищенно восклицает Маринетт, но почти сразу замолкает, тихо что-то бормоча себе под нос. Габриэль тут же оборачивается к ней. Девушка отчаянно пытается распутать застежку, зацепившуюся за ремешок, но пальцы ее то и дело соскальзывают, и она лишь сильнее изворачивается, сгибаясь все ниже и ниже. — Что вы, ну, знаете, можете чегото… испугаться, ой, — она замирает, потому что Габриэль быстрым легким движением присаживается перед Маринетт и отводит ее руки. Он действует по наитию, он привык помогать моделям, на них часто была такая одежда, что без помощи было не обойтись, а он никогда не бросал все на самотек. Но модели ему не интересны, он вообще не воспринимает их за людей, лишь за витрину, манекен, который должен хорошо представить его одежду, не более. А вот Маринетт ему интересна, и очень, но понимает он, в каком оказался положении, лишь когда застежка с тихим щелчком встает на место. Он проводит пальцами по самой узкой части лодыжки, на которой смыкается ремешок, и невольно скользит взглядом по маленькой белой ноге, изящной и тонкой. Несколько очень долгих секунд Габриэль ласкает ее ноги глазами, прослеживая голубоватые жилки под почти прозрачной кожей, а затем помогает ей застегнуть вторую туфлю и медленно поднимается на ноги, едва дыша от того, насколько взволновало его это короткое действие.       — Все люди чего-то боятся, — говорит Габриэль и подает Маринетт руку, помогая подняться. Девушка встает неуверенно и на мгновение покачивается, пытаясь поймать баланс. — Вы никогда не ходили на таких каблуках?       — Пару раз, — смущенно говорит Маринетт и твердо, почти болезненно цепляется за предплечье Габриэля, который медленно помогает ей дойти до выхода на подиум. — Так что бегать сразу не смогу, но я хорошая ученица, — она бросает на него быстрый взгляд из-под ресниц. — Вам не будет за меня стыдно.       Она, и правда, очень старается. Габриэль наблюдает за ней, даже не пытаясь больше притворяться, он признается себе, что она ему небезразлична, что у него сердце колотится при виде нее, что смотреть на нее и касаться, даже случайно, все равно что возвращаться в райский сад.       Она очень тонкая и хрупкая, и всякий раз, когда она оступается, а ему приходится ее ловить, ему кажется, что он ее сломает, что вот-вот она рассыплется тонким крошевом хрусталя, но нет, она стойко переносит каждое падение и ни разу не говорит, что устала, сколько бы раз он не повторял ей одно и то же.       — Мне кажется, на сегодня хватит, — выдыхает Габриэль, когда девушка едва не падает с подиума, и обхватывает ее двумя руками за талию, помогая выровнять равновесие. Это действительно было опасно и сердце его колотится, как безумное не только потому, что ее тонкие пальцы цепляются в ответ за его плечи. — Пока вы не убились.       — Вы такой терпеливый, — пытаясь восстановить дыхание, говорит Маринетт, и тянется к нему, желая поцеловать в щеку. В этот же момент по неловкому совпадению Габриэль поворачивает голову, и их губы соприкасаются. Пару мгновений не происходит ничего, они замирают, пытаясь осознать произошедшее, но Габриэль, будто бы внезапно ослепленный возникшим в груди чувством, осторожно двигает губами, целуя Маринетт уже по-настоящему.       Этот поцелуй длится всего несколько мгновений, долгих, как существование самой Вселенной, пока Маринетт, испугавшись, не отталкивает его от себя, глядя на него огромными расширившимися глазами. Он будто бы падает в пропасть, лишенный ее опоры, ее теплых рук, ее прикосновений, ее взгляда, обратно в пучину льдов, и его сковывает безразличие, не позволяя показывать страха, хотя ему в этот момент очень страшно, сильнее, чем он мог предположить.       В момент, когда Габриэль уже хочет извиниться, дверь в подиумную открывается, и туда без церемоний врывается Анри — он оглядывается по сторонам и, заметив их, тут же направляется в их сторону.       — Габриэль, чтоб тебя черт побрал, Агрест, — начинает он непривычно серьезным тоном голоса, и Габриэль окончательно теряется. — Зачем тебе нужен телефон? Тебя отвечать на звонки не учили? Боже, мы же упустили Луизу, она ждет в аэропорту уже третий час, а моего номера у нее не было, ей пришлось искать его через всех моделей, — он недовольно взмахивает рукой и оглядывается на Маринетт, выдавливая из себя улыбку. — Простите, Мари, за мою невежливость, просто мы еще никогда не теряли одну из иностранных моделей среди трапов и чемоданов, — Анри коротко смотрит на Габриэля и, очевидно, не придав никакого значения их странному поведению, отвечает на звонок на каком-то другом языке, отходя чуть в сторону.       — Простите меня, — еле слышно говорит Габриэль, но Маринетт уже берет себя в руки и чуть пожимает плечами, будто бы сбрасывая с себя то, что между ними произошло. Его психика захлопывается, как оловянный сундук, громко и пугающе быстро, и он не успевает даже почувствовать стыд — лишь горькую пустоту. Как он мог так поступить? — Маринетт, я вовсе…       — Ее агент просто в бешенстве, — снова прерывает его попытку извиниться Анри, и взгляд его, обычно добрый и полный любви, полон стали, увидеть которую доводилось не многим и вряд ли после этого они могли вспомнить о своей карьере. — Они грозят разорвать контракт, что, знаешь ли, грозит нам такими убытками, что даже если Маринетт будет рисовать эскизы все оставшиеся два месяца, мы не сможем их покрыть. Габриэль, мы и так на грани банкротства! — Анри снова бросает взгляд на бледную Маринетт. — Мне, право, жаль, что я нарушил ваш… не знаю, чем вы тут занимались, своей паникой, но если даже я паникую, то вам тоже пора бы.       — Анри, я поговорю с ними, — ровно произносит Габриэль, мысли которого заняты далеко не проблемами моделей и аэропортов, но Анри отмахивается от него, как от назойливой мухи.       — Тоже мне, помощник, — произносит он с раздражением, отвечая на очередной звонок, и, заложив ладонью динамик, добавляет Габриэлю шепотом: — Я сам сейчас съезжу к ней, и если все получится, ты будешь должен мне до конца жизни, Габриэль. Не моя корпорация рушится на глазах, ты понимаешь? Твоя, у меня после этого еще останется работа, а у тебя — нет, но я надрываюсь, хотя о чем я, тебе абсолютно все равно, — он сверлит его недовольным взглядом еще несколько секунд, а потом отворачивается, наконец отвечая собеседнику в телефоне.       — Мне кажется, вам нужно поехать с ним, — говорит вдруг Маринетт, не очень громко, чтобы не мешать начавшему уходить Анри, и приподнимает ногу, снимая туфли. Она опускается босиком на подиум, держа обувь в руках, и Габриэль беспомощно на нее смотрит, не понимая, что она пытается ему сказать. — Вряд ли ей понравится, что вы продолжаете ее игнорировать и отправили извиняться друга.       Габриэль почему-то смотрит на ее ноги, не способный поднять взгляд. Он все еще понимает чувства через призму калейдоскопа, они такие далекие, что он едва способен понять их, они будто не принадлежат ему и никак не встанут на место, царапая острыми углами, но не причиняя боли.       Маринетт уходит по гладкой поверхности подиума к самой широкой его части, и ему кажется, будто между ними проходит трещина, разворачивается пропасть, — он так хочет до нее дотянуться, попросить прощения, но не может сдвинуться с места, скованный растерянностью. Он все еще ощущает на губах привкус ее губ, знает, что будет лелеять это ощущение очень долго, пока чувства не потускнеют, потому что не хочет ступать за эту грань. Не должен, так нельзя. Он извинится перед ней и все будет, как раньше.       У кулис Маринетт вдруг останавливается и смотрит на него. Он не отводит глаз, и тогда она коротко улыбается прежде, чем исчезнуть в темноте, и эта улыбка остро касается его, вскрывая очень старый нарыв где-то глубоко в его душе. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава четырнадцатая              

***

      Маринетт открывает дверь булочной таким легким жестом, что у Габриэля мгновенно сносит все мысли — когда он предлагал ей довезти ее до дома, чтобы забрать необходимые вещи, он не думал, что она предложит ему зайти внутрь. С одной стороны, познакомиться с ее родителями — наконец, спустя почти три месяца их совместной работы с Маринетт — было правильным решением, но с другой — он совершенно к этой встрече не готов. Габриэль шагает за ней следом, даже забыв, что открывать дверь по правилам приличия должен был он, но панически списывает все на волнение и на то, что это ее дом, а значит ничего страшного в том, что он этого не сделал, нет.       Габриэль почти мгновенно отмечает приятный запах свежей выпечки, сладкий и нежный, от него создается такой уют, которого никогда не было в его доме. Он коротко осматривает пространство, приходится взглядом по многочисленным полкам, по витрине, по кассе и натыкается снова на Маринетт, уверенно идущую прямо — ее идеально ровная спина, небрежно собранные волосы, она подходила как украшение и для пекарни, и для самого пышного бала, и Габриэль останавливается только тогда, когда она замирает посреди комнаты и резко к нему оборачивается.       — Габриэль, вы только… — Маринетт вздыхает, подходит к нему, касается пальцами его пиджака, нервно поправляет и коротко улыбается. — Вы только не волнуйтесь, хорошо? Мои родители могут сначала показаться строгими, но у них всегда так сначала, когда они с кем-то знакомятся, я же их дочь, они волнуются… — она мнется, снова поправляет его одежду, как будто ведет на смотрины, и вдруг подхватывает под руку. — Но вы им точно понравитесь, мне же понравились.       Габриэль ощущает смущение и волнение перед этой неожиданной встречей, к которой он не был готов даже морально, и когда они проходят короткий, узкий коридорчик и выходят в гостиную, он понимает, что боится даже вдохнуть.       Он пытается уговорить себя, что не делал ничего дурного, что не «обесчестил» их дочь, был с ней вежлив и учтив, но в его голове настойчиво бьется мысль о том, что они наверняка заметят его влюбленность. Не могут не заметить, они же ее родители, да и ему кажется, что достаточно одного лишь взгляда, чтобы его раскусить.       В итоге, когда с дивана поднимается высокий рослый человек, Габриэль находит себя уже на пороге паники и только огромным усилием воли, которому он был обязан многолетней практике избавления от эмоций, он остается не месте и даже не дрожит, как какой-то зеленый юнец, хотя чувствует себя именно так.       — Добрый вечер, месье Дюпен, — хорошо поставленным голосом говорит Габриэль и протягивает мужчине руку. — Меня зовут Габриэль Агрест, и я, в некотором роде, работодатель вашей дочери.       — О да, я знаю, — произносит он странным голосом, в котором не читается ни неприязнь, ни симпатия, и Том сжимает его пальцы, крепкой, но не болезненной хваткой, и улыбается. — Много о вас слышал, моя дочь от вас в полном восторге, а теперь, кажется, и вовсе без ума.       — Папа, — с акцентом возмущается Маринетт, и Том коротко смеется, целуя дочь в щеку и крепко ее обнимая.       — Мадам Чен, рад с вами познакомиться, — произносит Габриэль уже Сабине, перехватывая ее руку, когда она протягивает ее для рукопожатия, так, чтобы осторожно перевернуть и коснуться сухими губами тыльной стороны ладони. — Ваша дочь на вас очень похожа, вы обе невероятно очаровательны.       — Ох, бросьте, месье Агрест, — смущенно хихикает Сабина и сжимает его руку в своей, чуть пожимая и отпуская. — В жизни вы еще более привлекательнее, чем на плакатах Маринетт.       — Мам, вы что, сговорились? — шепчет Маринетт, перехватывая Сабину за плечо и чуть отстраняя, и та смеется уже открыто. — Простите, Габриэль, эти плакаты, я… то есть, мама, конечно, права, но вы…       — Все в порядке, Маринетт, правда, — Габриэль заставляет себя улыбнуться кончиками губ, и Маринетт наконец выдыхает.       Габриэль наблюдает за девушкой, стараясь не смотреть на ее родителей, и рассеянно думает, что печатай кто-нибудь Маринетт на плакатах, и он бы тоже припрятал у себя парочку.       — Знаете, — осторожно говорит Габриэль, подбирая слова, и напрягается, когда все трое смотрят на него с вежливым вниманием, но не позволяет себе заминку, — совсем скоро и Маринетт окажется на таких плакатах. Ее ждет блестящее будущее, профессиональное чутье никогда меня не обманывает.       — Благодаря вам, — лучезарно улыбается ему Сабина. — Маринетт говорит, что вы перевыполнили условия контракта. Это так… необычно для вашей сферы, где конкуренция необычайно высока.       — Любой модный дом дерется за таланты, — скромно говорит Габриэль, вновь начиная паниковать, потому что в голосе женщины ему явственно слышится намек, и далеко не в его пользу при всем том, что словами она его хвалит.       — Я всегда знал, что моя дочь — юный гений, — восхищается Том, и Маринетт, смущенно отмахнувшись, поворачивается к Габриэлю.       — Подождите, пожалуйста, буквально десять минут, я заберу необходимое и вернусь, хорошо? — она дожидается его согласного кивка и исчезает на лестнице, оставляя его наедине со своими родителями. Габриэль ощущает давление практически со всех сторон, но Сабина мягко ему улыбается и указывает рукой на стол.       — Присаживайтесь, хотите чаю?       — Благодарю, — соглашается Габриэль, подумав, что отказывать будет неприлично и неправильно и сразу вызовет еще много лишних подозрений, и послушно садясь, и Сабина тут же отходит к плите.       — Так, сколько, говорите, вам лет? — интересуется вдруг Том, будто бы совершенно невинно, и Сабина несильно и возмущенно пихает его в плечо. — Что?       Габриэль на мгновение забывает, сколько ему лет. Это очень долгое мгновение, и оно перерастает в неловкую тишину, в которой он отчетливо слышит назойливое тиканье часов, будто бы отсчитывающих его время.       — Мне сорок четыре, — медленно произносит он и еще до того, как заканчивает говорить фразу, замечает, как меняется взгляд Тома. Ничего хорошего, пожалуй, он не предвещает, но Сабина снова толкает мужа в плечо и он отворачивается.       — Простите, просто она для нас все еще маленькая, — как будто оправдывается Том, но голос его звучит чересчур ровно. — Мы бы и не отпустили так легко, наверное, жить ее к вам, если бы не ее лучший друг.       — Я понимаю, мой сын умеет убеждать, — говорит Габриэль натянуто, и Том понимающе кивает ему несколько раз, медленно отворачиваясь. Что-то не так, думает Габриэль. Что-то слишком явно идет не так.       — А ваша жена? — снова осторожно спрашивает Том, и у Габриэля мгновенно собирается комок в горле.       — Эмили погибла очень много лет назад, месье Дюпен, — исключительно вежливо отвечает Габриэль, не позволяя выражению своего лица меняться, и Сабина, ахнув, с укором смотрит на мужа. — Я полагал, общественности это известно.       — Простите-простите, — извиняюще улыбается тот, поднимаясь на ноги и неловко потирая шею. — Я просто предпочитаю не лезть в личную жизнь знаменитостей, а тут, знаете, решил спросить… Мне очень жаль… — Том действительно выглядит весьма расстроенным, и Габриэль снова выдавливает из себя улыбку.       — Все в порядке. Говорю же, это было давно.       — Хотите круассанов? — спрашивает вдруг Сабина, сразу ставя перед ним тарелку с разной выпечкой и чашку чая, и Габриэль неловко мнется, не находя, что ответить. — Вы не переживайте, Маринетт девочка способная, она вас не подведет. Знаете, всю неделю перед конкурсом рисовала, постоянно, даже не спала почти, лишь бы выиграть ваше курирование, и видеть ее такой счастливой… — Сабина опускается на стул напротив, протягивая чашку мужу, а свою ставя перед собой на стол и обхватывая двумя руками — как всегда делала Маринетт. — Мы очень рады, что она к вам попала.       — Маринетт очень талантлива, для меня честь работать с ней, — признается Габриэль уже мягче, благодарно кивая и осторожно поднимая свою кружку. Чай пахнет травами и мятой, и он отпивает его почти сразу. — Ей уже поступило очень много рабочих предложений.       — Она рассказывала, — Сабина широко улыбается, смотря на него, и добавляет: — А еще сказала, что предпочла бы остаться с вами, если бы представилась возможность.       — Разумеется, я уже сейчас готов подписать с ней контракт на более длительный срок, нужно только ее согласие, — слишком поспешно говорит Габриэль, и сразу же понимает, что допускает оплошность, хотя ее родители совершенно никак не реагируют на его замечание. Габриэль снова делает глоток чая, не обращая внимания на то, что жидкость обжигает его горло. По вкусу чай напоминает один из тех, что так часто готовит ему Маринетт, как-то, по всей видимости, прознав, что вовсе не трудоголизм заставляет его работать по ночам. — Поверьте, то, что она сделала, нельзя описать словами. Вы ведь придете на показ?       — Не то чтобы это был наш профиль… — бормочет Том, но затем поспешно добавляет, заметив, каким взглядом смерила его жена. — Но мы, естественно, будем, как мы можем пропустить триумф нашей дочурки?       — К тому же, билеты, что вы прислали, должно быть, стоят целое состояние, — добавляет Сабина, улыбаясь ему очень открыто. — Так что благодарим за приглашение, сами мы не смогли бы себе позволить такое удовольствие.       — Разве могу я лишить Маринетт вашей поддержки и любви в такой день, — тихо говорит Габриэль, опуская взгляд. Он чувствует их гордость за дочь, и ему отчего-то очень приятно, будто бы через нее капелька передается и ему. — Она создала новую концепцию, так что… Что бы вы не увидели в этот день, будет вдохновлено ею.       — Слова человека, восхищенного до глубины души, — произносит Сабина, улыбаясь, и сжимает у груди руки. — Слышать похвалу от вас приятнее в сотни раз. Спасибо вам за этот шанс.       — Спасибо вам, — Габриэль чуть склоняет голову, возвращая благодарность, и понимает, что поступает правильно, по тому, как загораются глаза Сабины.       — И все же, пожалуй, вызывает беспокойство некоторое… — Том не успевает закончить, потому что Маринетт, громко топая, скатывается — по другому и не скажешь, — вниз по лестнице и маленьким вихрем врывается на кухню. В руках она держит небольшую дорожную сумку, которую тут же кидает на столешницу. Все три пары глаз немедленно обращаются к ней.       — Вы не представляете, что я нашла, — Маринетт обращает на Габриэля сияющий взгляд и, опираясь локтями на стол, выкладывает перед ним фотографию. На ней Габриэль рядом с Адрианом, Анри и самой Маринетт. Он хорошо помнит, когда было сделано это фото, но не понимает, с чего вдруг Маринетт его хранить. Он скользит взглядом по лицу Анри, которое кажется таким молодым, по растерянному, прижимающемуся к другу сыну и поднимает вопросительный взгляд на Маринетт. — Там на другой стороне ваш автограф, — поясняет она, улыбаясь еще шире. — Ему уже десять лет. А я забыла про него, представляете! Оказывается, я и Анри видела.       — Я помню тот день, — улыбается Сабина, — она заставила меня сидеть с ней у конференц-центра, кажется, часов восемь, но сколько было радости. Вы плотно обосновались в сердечке Маринетт, месье Агрест.       — Когда Анри увидит, больше никогда не выпустит эту фотографию из рук, — произносит Габриэль с усталой улыбкой и возвращает фото обратно сияющей от радости Маринетт, донельзя довольной и счастливой этой ситуацией. — Будьте готовы, он будет просить и ваш автограф тоже.       — Напомни, дорогая, Анри — это?..— намекающе интересуется Сабина, и Маринетт падает в кресло рядом с Габриэлем.       — Это визажист и партнер месье Агреста, мам, — Маринетт, не глядя на них, проверяет содержимое своей сумки и, вдруг встрепенувшись, смотрит на него в упор. — То есть, Габриэля, да. Он вам точно понравится, — она смущенно отворачивается. — По характеру чем-то нашу бабушку напоминает.       — Неугомонная женщина, — смеется Том и поворачивается к Габриэлю. — Это она про мою маму: она все еще остается в своей бурной молодости спустя столько лет, ее энергии можно только позавидовать.       — Пожалуй, Анри можно описать именно так, — соглашается Габриэль, стараясь даже не задерживать взгляд на Маринетт, потому что каждой клеточкой тела чувствует, как смотрят на него ее родители. Они очень радушные и милые люди, никто из них не сказал ничего против их взаимоотношений, и тем не менее Габриэль чувствует, что он здесь для оценки — они рассматривают его, примериваются и пытаются понять, что он за человек. Если бы только Габриэль сам знал. — Не знаю ни одного человека, который не питал бы к нему симпатии, — за исключением тех, кого он подставил, но говорить это вслух Габриэль не спешит, чтобы родители Маринетт не задумались о том, с кем она водит знакомства.       — Это правда, он само очарование, — соглашается Маринетт и поднимает голову, поуютнее усаживаясь в своем кресле. — Интересный, наверное, союз из нас троих получается.       — Не правда, вы прекрасно гармонируете, потому что сочетаете в себе лучшее от нас с Анри, — вырывается у Габриэля. — Вам не о чем беспокоиться.       — Спасибо, — радостно произносит Маринетт, складывая ладони у лица, будто пытается сдержать эмоции, и несколько секунд они сидят в напряженной тишине, смотря то друг на друга, то на пространство вокруг них, словно пытаясь найти нейтральную тему для диалога либо повод уйти. Наконец Маринетт медленно поднимается на ноги под взглядами родителей и неловко им улыбается. — Думаю, нам уже пора. Спасибо, что встретили, — она выходит изза стола в их объятия, и Том крепко сжимает их с Сабиной в своих руках.       Габриэль тоже неловко встает, зная, что как только они уйдут, они могут начать его обсуждать, и едва сдерживается от волнения и смущения при этой мысли — при осознании, что родители Маринетт вполне явно видели в нем ее пассию, у него подгибаются ноги.       — Возьмите гостинцев, — Сабина вручает Маринетт в руки средних размеров коробку с прозрачным, пленочным верхом, которая до краев наполнена сладкими угощениями, и Габриэль тактично забирает коробку из рук Маринетт под одобрительным взглядом ее матери. Это, наверное, самое неловкое, что только можно представить, думает он потерянно, прощаясь с Томом и Сабиной и выходя на улицу, — знакомиться с родителями девушки, в которую, кажется, влюблен, но чувства к которой не взаимны.       Его кидает в жар, хотя на улице царит вполне приятный прохладный вечер. Он сжимает в руке коробку и оглядывается вокруг невидящим взглядом в попытке понять, где припарковался его водитель.       — Габриэль, — слышит он голос Маринетт за своей спиной, и делает еще насколько шагов вперед по наитию. — Габриэль! — девушка хватает его за предплечье и с неестественной силой тянет назад, не позволяя ему выйти на дорогу, не дождавшись нужного сигнала светофора. — Что с вами? Вы кажетесь еще бледнее… Знаете, по-моему, все прошло просто чудесно, а вам как кажется? Вы им понравились, приглашают еще. Правда, дом у нас, конечно, в сравнении с вашим… наверное, у нас вам не очень комфортно.       — Наоборот, — произносит Габриэль, наконец, замечая машину, и подхватывает Маринетт под руку, уводя в ту сторону. — У вас прекрасные родители и замечательный дом, Маринетт.       Только это все ужасно неловко, добавляет он про себя. Они думают, что они с Маринетт вместе, хотя это не так, но он никак не мог подобрать слова, чтобы это им объяснить, а сама девушка, кажется, не испытывает никаких сложностей по этому поводу.       — Тогда все чудесно! — восклицает Маринетт и, прежде чем зайти в машину, поворачивается к нему лицом, загораживая вход. Она берет его за руку, будто бы обнимая пальцы, и улыбается, так ярко и скромно одновременно, что он моментально тонет в этой улыбке. — Спасибо, что сходили со мной, для меня это очень важно.       — Пожалуйста, — севшим голосом произносит Габриэль в ответ, и Маринетт, быстро посмотрев ему за плечо — в сторону витрин булочной, очевидно, пытаясь проверить, не подсматривают ли ее родители за ними, — приподнимается на носочках, не отпуская его руки, и быстро целует в щеку. Поцелуй почти приходится на уголок губ, но Габриэль старательно игнорирует этот факт, помогая Маринетт сесть в машину и закрывая за ней дверь.       Его сердце колотится бешено, с бесконечно сильным, громким ритмом, и, когда он опускается на соседнее сиденье, ему кажется, что Маринетт обязательно его услышит.       Машина трогается, и девушка тут же забирает у Габриэля из рук коробочку со сладостями, которые вручили им ее родители. Она открывает ее, внимательно, почти придирчиво осматривая угощение, и достает макарун, но не чтобы съесть, а просто бесцеремонно протягивает его ко рту Габриэля. Между ними повисает немая пауза, и с каждой минутой молчание становится все более и более неловким.       — Что?.. Вы такое не едите? — как-то расстроенно спрашивает Маринетт и чуть опускает руку. — Простите, я была почти уверена, что они вам нравятся, судя по тому, как дома неравномерно кончается выпечка.       — Обычно это из-за Анри, — бросает Габриэль, не рискуя отвернуться. — Я довольно давно не ел ничего подобного.       — Вам стоит попробовать, если у вас нет аллергии, или… ну в общем, если хотите, конечно, — Маринетт неловко улыбается, слишком смущенная, чтобы убрать руку, и Габриэль наконец заставляет себя забрать макарун из ее рук. — Мои родители лучшие пекари в Париже, так что у них очень вкусная выпечка.       Габриэль так смотрит на макарун, будто тот был виноват во всех чувствах, которые он испытывает к этой девушке. Ему кажется, что пирожное смотрит на него в ответ осуждающе, и он тут же откусывает маленький кусочек, чувствуя себя при это очень странно.       — Мне сложно судить, ведь не с чем сравнивать, но это и правда очень вкусно, — он ни капли не лукавит и с легким налетом удовольствия доедает десерт. Прежде он в страшном сне не мог представить, чтобы принимать пищу в машине, при ком-то, тем более, брать ее из чужих рук, но Маринетт перевернула все в его жизни, даже не догадываясь, должно быть, какое влияние на него оказывает.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава пятнадцатая              

***

      Как Габриэль и предсказывал, за четыре с половиной недели до показа случилось нечто ужасное — свет, который они с таким трудом договорились установить внутрь культурного наследия — огромной перевернутой пирамиды, встал совсем не так, как предполагалось в проекте. Они не учли всего несколько крошечных деталей, о которых никто даже и не знал, пока не попытались реализовать проект, но этого оказалось достаточно, чтобы не сработало ничего. Когда Габриэль об этом услышал впервые — было раннее утро и рассвет едва прорезал мрачные сумерки, — он не меньше десяти минут просто сидел и смотрел в окно, не в силах даже пошевелиться от глубочайшей усталости. Свет в его шоу стоил дороже всего: оборудование, техника и профессионалы — он ни на чем не поскупился, и все равно что-то не предусмотрел.       Им понадобилось четыре дня, чтобы все решить, но за эти бесконечные нервные дни Габриэль похудел и, он чувствует это почти физически, поседел еще сильнее. Домой он возвращается с ощущением такого истощения, что не способен даже спать. Его трясет, он все еще на взводе и чувствует себя так, будто либо упадет в обморок, либо расплачется, и не хочет ни того, ни другого, но едва держит себя в руках.       Габриэль нервно спускается по лестнице из своей комнаты, потратив добрые полтора часа, чтобы попытаться уснуть, но его мысли догоняют друг друга, превращаясь в невыносимый гомон — он уже даже не знает, о чем именно думает, хочет лишь наконец заснуть и хотя бы на время перестать существовать в своей голове. В гостиной он включает лишь лампу на тумбочке и принимается рыться в аптечке, надеясь найти хоть что-нибудь похожее на снотворное. Руки у него дрожат так сильно, что ходят ходуном, и всего его трясет, как в лихорадке; Габриэль сжимает зубы, упорно пытаясь прочитать название таблеток, но все расплывается перед глазами, голова нещадно болит, грозя лопнуть, а из пальцев все валится назад, смешиваясь с теми коробками, которые он уже просмотрел.       — Твою ж мать!.. — Габриэль взмахивает рукой и запускает в соседнюю стену коробку с таблетками, которая как назло открывается и из нее начинают сыпаться блистеры. Коробка ударяется о стену с глухим шлепком и безразлично падает на пол. Габриэль смотрит на нее, и ему кажется, что она над ним насмехается. — Господи…       — Габриэль? — слышит он робкий голос Маринетт за своей спиной и очень сильно сжимает зубы, чтобы хоть немного взять себя в руки.       — Идите спать, — почти шепчет он, снова начиная дрожать. Язык ворочается еле-еле, но он очень старается, выталкивая из себя слова. — Я немного не в себе, не хочу вас чем-нибудь обидеть.       — Вы меня не обидите, — твердо говорит девушка, будто бы обретая уверенность, и оказывается рядом с ним. Он ощущает тепло ее рук на своих плечах, а в следующий миг, лишенный хоть какой-то осмысленности, обнаруживает себя сидящим на диване. Комната постепенно перестает кружиться, и Габриэль замечает, что девушка протягивает ему на открытой ладони несколько круглых таблеток, среди которых он узнает те, что пьет от головной боли. Он колеблется, пытаясь собрать мысли воедино, и Маринетт осторожно присаживается рядом с ним, поднося таблетки ближе к его лицу. — Я не отравлю вас, это обезболивающие, снотворное и успокоительное. Полагаю, именно это вы и хотели, или я не права?       — Мгх, — глубокомысленно выдает Габриэль и протягивает руку, но Маринетт качает головой и касается сомкнутыми пальцами его рта, по одной вынуждая его выпить таблетки. Когда он запивает их водой, которую тут же протягивает ему Маринетт, его зубы стучат о край стакана. Как ни странно, ему становится чуть легче. Он на мгновение закрывает глаза, полные песка от усталости, и делает глубокий вдох, радуясь, что Маринетт ни о чем его не спрашивает. — Спасибо… Простите за неудобства. Я даже не знал, что хотел найти, если бы не вы…       — Вы устали, — тихо говорит Маринетт и касается его лба прохладными пальцами. — Не думаю, что вы спали больше пары часов в день, я права?       Габриэлю становится стыдно, потому что он слышит в голосе Маринетт неприкрытую тревогу, но он так устал, что не способен даже извиниться или скрыть чувства, которые наполняют его вялыми искрами.       — Не спал, — шепчет он, прижимаясь к ее руке. Слова срываются с его губ быстрее, чем он успевает понять, что именно говорит, и ему в этот миг все равно, что она о нем подумает. — Нужно было вас послушать, но… мне всегда так страшно, что я усну и вот это все, оно вдруг рухнет, и… даже не знаю, это глупо, да?       Габриэль даже не уверен, что в его словах есть смысл. Он потирает глаза пальцами и поднимает голову, глядя на Маринетт. Она смотрит на него без осуждения, лишь с жалостью и нежностью, и осторожно гладит его по волосам, убирая их со лба. Габриэль заторможенно думает, что ему стоило бы помыться, но эта мысль не задерживается в его голове привычным стыдом — у него нет на это сил.       — Не глупо, — Маринетт опускается пальцами по его щеке, гладит по подбородку, по линии челюсти, касается пульсирующих висков. — Вы проделали огромную работу, я вами так горжусь. Теперь вы можете отдохнуть.       Он почти задыхается от этой нежности.       — Знаете, никто никогда не говорил, что гордится мной, — бормочет Габриэль, пытаясь одновременно понять, почему же он вдруг откровенничает так явно, что это даже нельзя перевести в шутку. — Какое странное ощущение.       — Странное? — Маринетт улыбается и, не отнимая ладони от него лица, другой рукой гладит его по плечу. — Придется привыкнуть, потому что я часто буду это говорить. Ведь вы такой молодец, вы так хорошо справляетесь.       — Не справляюсь, — спорит слабо Габриэль, прижимаясь к ее рукам, закрывая глаза от вновь нахлынувшего чувства вины. Почему он все это ей говорит? — Не справляюсь, и мне так стыдно, что вы это видите с тех пор, как переступили порог моего кабинета. Я такой слабый, должно быть, это мерзко.       — Вы не слабый, — твердо говорит Маринетт, заканчивая его нелепую попытку излить душу, и вдруг прижимается губами к его виску. — Вы можете говорить мне, что угодно, я не стану вас осуждать. Можем даже поплакать, это будет наша ночная тайна. Все нормально, Габриэль, вы ведь человек.       — Но я хочу быть хорошим человеком, Маринетт, — тихо вздыхает он, приподнимает руку и запускает пальцы в ее волосы, мягкие, похожие на облако в мареве его уплывающего сознания. — А у меня не получается.       — Габриэль… — ее голос кажется спокойным и нежным, он растворяется в нем, как в ванне теплой воды, расслабляется под его ровным тембром, под едва слышной усмешкой, с которой было произнесено его имя, и позволяет ей обхватить свою шею и положить себя на диванные подушки. Он разлепляет слипшиеся глаза, чтобы не позволить себе заснуть, и обнаруживает ее лицо совсем рядом со своим — она смотрит на него, внимательно и беспокойно, и ее руки гладят его кожу, его волосы, пока он тает под прикосновениями. — Вы самый лучший человек, которого я знала, — Габриэль открывает рот, чтобы поспорить, но она вдруг накрывает его губы пальцами. — Не спорьте со мной, пожалуйста, я говорю совершенно искренне. Вы так устали… — Габриэль слышит ее и не может перестать прикасаться к ней мысленно в ответ, к ее чистому разуму, к ее сияющим глазам, мягкому голосу. Она соткана из тысячи нитей, и все они волны, все они море, в каждой из них он без остатка тонет.       Маринетт наклоняется к нему, он ощущает это по ее приблизившемуся обжигающему дыханию, и касается его лба теплыми губами, медленно, осторожно, отстраняясь будто бы с неохотой.       — Кажется, у вас температура.       — Теперь уже лучше, — говорит он, отзываясь на ее ласку, устремляясь вслед за ней, боясь потерять то немногое, что ему было позволено испытать. — С вами намного лучше.       Она очень тихо смеется. Он так любит ее — ни в коем случае нельзя говорить, что он ее любит. Но его душа, его тело, его разум, каждая его частичка тянулись к ней, даже если он знает, что так нельзя, что не имеет на это право, что не сможет вынести, если она уйдет от него. Габриэль позволяет себе в этот короткий миг представить, что она тоже его любит, и ноша на его плечах как будто бы становится во много раз легче.       — Вам стоит поспать, Габриэль, — она обнимает его одной рукой поперек груди, другой продолжая нежно перебирать его волосы, поглаживая лоб, щеки и шею. — Вам станет легче, если вы поспите.       — Я не могу спать, — шепчет он, в самом деле боясь того мига, когда провалится в темноту, наполненную кошмарами, даже если еще недавно только на это и надеялся. Но он был так одинок, а теперь у него есть Маринетт, и она обнимает его, как в самом прекрасном сне. — Я вас так давно не видел. Четыре дня — это слишком долго…       — Я тоже по вам скучала, — бесхитростно признается Маринетт, и в голосе ее звучит такая искренняя улыбка, что Габриэль непроизвольно улыбается ей в ответ, даже если не может открыть глаза. — Почему же вы не заботитесь о себе?       Потому что мне на себя плевать, думает Габриэль с отчаянием, потому что я хочу, чтобы все это поскорее закончилось и мне не пришлось думать о таких вещах, как забота о самом себе. Позаботьтесь обо мне, хочет он попросить ее, но знает, что это слишком нагло, слишком неправильно, просто слишком.       — Подождите минутку, ладно? Не уходите, — Маринетт внезапно поднимается, и с его головы исчезают ее спасительные руки, нежные, привычные, любимые руки, и Габриэль заставляет себя не стонать от отчаяния только оставшейся силой воли и неспособностью даже открыть глаза. Он не ушел бы, даже если бы мог, потому что не хочет, потому что его к ней тянет, его душу, его сердце, его тело, он хочет быть с ней каждое мгновение, смотреть на нее, любить ее, даже если не быть любимым. Просто хотя быть не уходить.       Маринетт возвращается очень быстро, кладет что-то на подлокотник кресла и вдруг касается пальцами его шеи. Габриэль замирает, не двигаясь, прислушиваясь к ощущениям — Маринетт медленно приподнимает воротник его рубашки, чуть тянет галстук и начинает его развязывать.       — Что вы делаете? — слабо спрашивает Габриэль, с опаской застывший от ее осторожности.       — Вам будет неудобно так спать, я… не волнуйтесь, я только галстук сниму, — Габриэль слышит, как она смущается, и хочет дать себе подзатыльник за неуместные вопросы — она помогает ему, старается, а он даже не позволяет ей привыкнуть к своему присутствию. Маринетт наконец стягивает с него галстук, наспех расстегивает первые пуговицы рубашки и, погладив по плечу, забирает с подлокотника плед и осторожно им его накрывает, а затем, когда Габриэль уже не надеется на ее дальнейшее присутствие, снова садится перед ним и касается рукой его волос.       Она заботится о нем. Заботится, хотя он даже не просит. Такая хорошая, такая нежная, он так ей обязан, а она этого даже не понимает. Маринетт снова гладит его, спокойно, нежно, незыблемая, как скала, но удивительная, принимающая в нем все, что бы он ей не открыл. Он накрывает ее пальцы своими, прижимая ее ладонь к щеке, и она послушно замирает, окутывая его своей непоколебимой силой, теплой и твердой. Откуда в таком маленьком теле столько силы?       — Что еще я могу для вас сделать? — тихо спрашивает Маринетт, и склоняется целует — ему ведь не кажется? — его в уголок губ, расправляет пальцами морщины у его глаз, плотно зажмуренных, гладит, пока он не расслабляется, и опускается к подбородку. — Успокойтесь, Габриэль, вы в безопасности.       — Не уходите, — шепчет он умоляюще, даже не пытаясь скрыть свои чувства, свой страх, болезненной судорогой сковывающий челюсть. — Я… Это так… Не уходите, — он пытается попросить прощение за свой эгоизм, но сдается, потому что слова никак не складываются в более осмысленные предложения. Он попросит позже, когда будет в своем рассудке. А пока позволяет себе провалиться в мир, где он может попросить о помощи — и получить ее.       — Я не уйду, я буду с вами, когда вы проснетесь, — поспешно говорит Маринетт и касается губами его лба. — Чего вы так боитесь? Расскажите мне, и я прогоню всех ваших чудищ на эту ночь.       Я боюсь потерять тебя. Эти слова липнут к его языку, как патока, но так и не срываются с губ, потому что от усталости он больше не может заставить себя говорить. Маринетт переплетает с ним пальцы одной рукой, и Габриэль прижимает эту ее ладонь к своей груди, невесомо касаясь поцелуем, но не отстраняясь. Маринетт кладет голову рядом с его, упираясь в подлокотник, и Габриэль вдыхает запах ее шампуня — это окончательно его успокаивает, знание, что она рядом, и он позволяет себе провалиться в сон.       

***

      Он спит совершенно без сновидений, лишь чувствует иногда на грани своего сознания что-то очень светлое, охраняющее его, дарующее покой. Ему так хорошо, уютно и комфортно, что он чувствует это даже сквозь сон — это ощущение не приходило к нему с тех пор, как он был подростком, но он этого не понимает, лишь глубже окунается в это чувство бесконечного тепла, обволакивающего его душу.       Просыпается он от ласковых прикосновений к своему лицу. Впервые за долгое время его не выдергивает из сна, а он будто бы потихоньку растворяется, расплетаясь по ниточке, оставляя после себя расслабленную негу. Габриэль не спешит открывать глаза, перед которыми мерцает слабый красноватый свет, прислушивается к своим ощущениям, и очень медленно приходит к осознанию, что лежит в теплых, расслабленных объятиях.       Она не ушла.       Сердце Габриэля начинает гулко биться в горле от непонятного волнения, когда он, все еще притворяясь, что спит, чуть сдвигается и утыкается носом в мягкие волосы Маринетт. Ее рука медленно соскальзывает с его лица на плечо, и девушка чуть слышно вздыхает, касаясь лбом его ключиц.       — Простите меня за вчерашнее… — бормочет он очень тихо, но Маринетт не вздрагивает от его голоса и не отстраняется, продолжая лежать. — Вы не обязаны были здесь оставаться.       — Мне… было с вами хорошо, и я хотела помочь, — отвечает она осторожно, и Габриэль, набравшись смелости, касается ладонью ее плеча, чуть гладит, и замирает пальцами на ее локте.       — Вы очень помогли. Спасибо, — Габриэль очень хочет поцеловать ее в волосы, в висок, в лоб, в губы, но на подобное смелости уже совсем не хватает.       Но невольно он смотрит на ее губы. Кажется, ночью она его целовала. Или это был сон? Он почти уверен, что уснул, потому что это не может быть правдой, и спросить у него не поворачивается язык. Он выставит себя еще большим глупцом, если решит уточнить, реальность ли его фантазии.       Зачем ей его целовать?       — Я рада, — тихо говорит она и снова опускает голову, прижимаясь к нему, но с куда большей робостью, чем прежде. — Вам уже лучше? Я на столике приготовила вам обезболивающее, ночью у вас был жар.       — Да, лучше, — бормочет Габриэль, и Маринетт неловко от него отстраняется, поднимаясь. Габриэлю хочется притянуть ее обратно, но он не смеет, и только устало садится на диване, вслед за ней, не рискуя встать. Маринетт отходит, приносит ему воду, таблетки, помогает выпить, и гладит его по голове, совсем коротко, будто боится, но почти сразу снова исчезает из поля его зрения.       — Полежите пока, — слышит он голос Маринетт со стороны кухни. Что-то с глухим стуком падает, слышится прерывистое ойканье и снова наступает тишина. — Ничего страшного, я в порядке! Баночка упала… Я сейчас приду, не вздумайте вставать.       Габриэль невольно улыбается и опускает голову на сложенные руки. Он и не сможет. Улыбка его тут же потухает. Он все еще чувствует себя очень уставшим, но это была первая его полноценная ночь за такое долгое время, что он не может до конца в это поверить. Маринетт обнимала его, он до сих пор чувствует ее объятия на теле, чувствует ее запах на коже, каждое ее ласковое прикосновение.       — Вы не легли, — слышит он какое-то время спустя голос Маринетт и внутренне сжимается от упрека, скользнувшего в интонации. Он поднимает голову как раз в тот момент, когда девушка ставит на столик перед ним бутерброды с чем-то зеленым сверху. — Видимо, чтобы добиться результата, я должна ни на мгновение от вас не отходить, да?       — Простите, — бормочет Габриэль и спустя мгновение понимает, что не может перестать на нее смотреть. Он ужасен, просто отвратителен, ему должно быть стыдно, но почему-то этого чувства совсем нет — только безграничная благодарность и тепло ее заботы, направленной только на него. — Вам необязательно все это делать, Натали может вызвать врача, не хочу отвлекать вас от ваших дел, — Габриэль поднимается на ноги, и перед глазами у него все плывет от слабости, но он упорно проходит мимо дивана к раковине и торопливо умывается прохладной водой, чтобы привести себя в чувство. Не успевает он окончательно выключить кран, как теплая рука касается его плеча и настойчиво тянет обратно на диван.       — Натали, конечно, может, но не будет, — спокойно и твердо говорит Маринетт, едва не заставляя его полулечь, ловко подкладывая под спину подушки. Он чувствует себя очень уязвимым, но ему не страшно быть перед ней таким, и это новое чувство его удивляет. — Давайте будем честны, вы не станете выполнять предписания врача, а пойдете работать, — она буквально силой пихает ему в руки бутерброд и сдвигает его бедром, садясь рядом. Он замирает. Маринетт прижимается к его боку ногой, подгибая ее под себя, и смотрит на него пристально и одновременно смущенно, будто не знает, чего от него ожидать. От Маринетт исходит тепло, почти жар, и Габриэль, которого немного морозит, очень хочет снова к ней прижаться, но он терпит.       — Простите, — снова повторяет Габриэль, как заведенный, и на этот раз Маринетт вздыхает и все-таки гладит его по волосам.       — Видимо, большего я не добьюсь, хорошо, — Маринетт убирает пряди за его ухо. — И что мне с вами делать?       Габриэль опускает голову, пытаясь не произнести то, что так упрямо рвется из него. Он не должен, потому что это неправильно, как и все, что между ними происходит, и все, чего он так хочет. Он молча дожевывает бутерброд и устало откидывается назад — одно это маленькое действие отобрало у него добрую половину сил.       — Не переживайте так, Маринетт, я же взрослый человек, — сейчас он совсем не чувствует себя ни человеком, ни взрослым, но не решается озвучить это вслух. — К тому же, это все от усталости. Зато свет готов, и это просто… Маринетт, нам нужно будет съездить с вами туда. Хочу, чтобы вы взглянули, настоящее волшебство.       — Как скажете, но сначала вам нужно еще немного поспать, хорошо? — улыбается Маринетт и поправляет подушки, на которых он лежит. Она склоняется так близко, что касается грудью его груди, а губами волос — он чувствует запах ее кожи и шампуня, и на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь ее присутствием. Когда она выпрямляется, он обнаруживает себя лежащим куда ниже, чем прежде.       Маринетт, чуть поколебавшись, забирается на диван полностью, перебравшись к другому его боку, садится, скрестив ноги и оперившись о собранную спинку, и удовлетворенно замирает. На некоторое время они застывают — Габриэль смотрит в потолок, почти не дыша от близости, Маринетт тихо смотрит что-то в своем телефоне и, кажется, совсем не обращает на него внимание, так что он постепенно расслабляется и даже позволяет себе повернуться к ней лицом, легко касаясь подбородком ее колена.       — Не получается? — участливо спрашивает Маринетт и рассеянно касается ладонью его растрепанных волос, убирая пряди с глаз и виска. — Мне чтонибудь сделать для вас?       — Вы уже так много сделали, — тихо отвечает он, прикрывая глаза и подставляясь под эту невинную ласку. — Просто я уже выспался.       — Ну отдохнуть вам все же надо, — говорит Маринетт твердым тоном и откладывает телефон в сторону. Она осторожно поправляет плед, под которым Габриэль лежит, и натягивает уголок на одно свое колено. — Хотите, я вам расскажу историю?       Габриэль хочет отказаться, потому что она и так сделала слишком много для него, но внезапно обнаруживает себя кивающим. Маринетт тихо смеется, чуть сдвигаясь, чтобы не так сильно упираться в его бок ногой, и запускает пальцы в его волосы уже основательнее.       Габриэль закрывает глаза.       — Хорошо, — Маринетт делает глубокий вдох и в следующий момент ее голос неуловимо меняет оттенок, становясь глубже и мягче. — Помните, я рассказывала, что на свете существует миллиарды разных Вселенных? В прошлый раз мы остановились на Большом Всемирном Ките, а сейчас я хочу рассказать вам о мире, который существует от него совсем неподалеку, — Маринетт скользит кончиками пальцев по его виску и скуле, замирая, чтобы вернуться назад. — В безбрежном межвселенном пространстве вращается, как брошенная тарелка для фрисби огромный диск, окруженный сияющей сферой небес. И живут на этом диске исполинские великаны, состоящие полностью изо льда и камня. Да-да, такими уж придумал их создатель, как вы помните, там, где много вселенных, в каждое свой создатель. Так вот, живут они по своим каменным законам, счастливо и несчастливо, но вполне довольные своим существованием. Однако один из великанов постоянно чувствовал тоску по чему-то, что он не мог найти нигде, в каком бы направлении вращения диска не отправился. И вот, совсем отчаявшись, решил он бросить свою тихую маленькую жизнь и пойти повидать что-то большее, чем три солнца и две луны его мира на своем веку.       — Довольно глупо, — бормочет Габриэль и сам же вздрагивает от звука своего голоса, даже не заметив, что начал говорить вслух. Маринетт над ним улыбается — Габриэль не видит, но чувствует это в ее голосе, когда она продолжает.       — Да, и правда, но от так и сделал. Не собирая вещей, да они ему были и не нужны, он отправился к краю, туда, где прятались каждую ночь солнца и лениво выползали луны. Ему было очень интересно узнать, куда они уходили и откуда возвращались, и он твердо намерен был это выяснить, — Маринетт мягкими движениями гладит Габриэля по шее, но тут же поднимается выше, обратно к волосам. — Он шел так долго, что не заметил, как добрался до края. Он долго стоял и смотрел туда, где кончаются облака, пытаясь решиться, и в конце концов сделал последний шаг и упал в ледяную пустоту и тьму. И полетел в неизвестность. Летел он очень долго, замерзая в многовековой пустоте и отмерзая, когда приближался к одному из миров многомерного пространства. Он видел планеты, состоящие из одних бурь, видел планеты, похожие на пушистых зверьков, кусающих свои хвосты, видел диски на черепахах и привычные нам круглые планеты, видел исчезающие железные сферы и дрейфующие в космосе океаны, и всего этого было так много, что, в конце концов, просыпаясь, он даже не испытывал интерес, отворачиваясь от нового мира, и думал только о том, как бы попасть домой…       Маринетт замолкает. Некоторое время они лежат в тишине, обдумывая рассказанную историю. Габриэлю она кажется такой грустной, что у него сжимается горло. Он чувствует себя этим каменным гигантом, который летит в пустоте и не знает, сможет ли он когда-нибудь вновь почувствовать себя правильно, на своем месте.       — Он вернулся домой? — еле слышно спрашивает Габриэль, крепче прижимаясь к ноге Маринетт. Нежные пальцы на мгновение замирают в его волосах.       — Не знаю, — шепчет она в ответ и проводит ладонью по его щеке. — А вы вернулись?       Габриэль перестает дышать. Значит, ему не показалось, это все-таки о нем. Ему неловко и стыдно от того, что она догадалась, но за этими чувствами он внезапно обнаруживает благодарность и радость, что больше он не один. Он сдвигается и накрывает ладонью ее колено вместо ответа. По крайней мере, с недавних пор он знает, где его дом, даже если никогда в него не придет.       — Надеюсь, он вернется, — выдавливает из себя Габриэль и неохотно переворачивается на спину, потому что слышит, как хлопает входная дверь. Маринетт тоже это слышит и, кажется, хочет что-то сказать, но едва успевает открыть рот, как в гостиную вдруг заходит Адриан, сбивая ее с мысли.       — О, привет, Маринетт, пап… ты в порядке? — тут же спрашивает он, торопливо подходя к нему со спинки дивана и опуская ладонь на его руку. Габриэлю становится бесконечно неловко от того, в какой позе он их с Маринетт обнаружил. — Почему не позвонил, не сказал, что тебе плохо?       — Мне нормально, — отзывается Габриэль, и Маринетт смотрит на него с искренним возмущением.       Он отводит взгляд, стараясь сделать вид, что он совсем здесь ни при чем и вообще часть интерьера, потому что не привык просто лежать при всех в таком виде.       — Насколько это возможно, — говорит Маринетт и начинает выбираться из их маленького уютного кокона. Габриэль сжимает руки в замок, чтобы не схватить ее за запястье в попытке удержать и с самым отсутствующим видом, на который только способен, смотрит в потолок. Тем временем Маринетт тяжело вздыхает и поворачивается к Адриану, опуская одновременно ладонь на лоб Габриэля. — Не переживай, он сразу же позвонил мне, так что все под контролем, — Габриэль приподнимает брови, удивленный ее внезапной ложью, но она лишь прикрывает его лицо еще сильнее от взгляда сына, и продолжает: — Но раз уж ты пришел, не принесешь ему сменную одежду? Он…       — Это вовсе не обязательно! — Габриэль мгновенно садится, невольно сбрасывая руку Маринетт, и хотя у него кружится голова, упрямо выпрямляется так, будто проглотил шпагу. Его охватывает почти неконтролируемое желание вновь закрыться, захлопнуть все ставни и двери, чтобы никто не смог догадаться, как ему на самом деле плохо. — Со мной не надо возиться, я…       — Конечно, я принесу, Маринетт, не беспокойся, — перебивает его Адриан, проигнорировав пылкие слова Габриэля, и разворачивается прежде, чем он успевает приказать ему этого не делать.       — Маринетт, — Габриэль не хочет, чтобы в его голосе звучал упрек, но он все равно звучит, и хотя Маринетт не выглядит так, будто ей стыдно, ему становится очень неловко. — Я не беспомощный.       — Разрешите ему поухаживать за вами, ему это нужно больше, чем вам, — произносит Маринетт намного тише, погладив по плечу, и Габриэль кивает, все же поднимаясь на ноги.       — Пусть тогда принесет их в ванную, — ему нужно сбежать от ее внимания хотя бы на время, и он делает это, боясь даже обернуться, но Маринетт только отвечает что-то в знак согласия, и Габриэль переступает порог.       Он поспешно избавляется от неприятно пропахшей одежды, стараясь не думать о том, что чувствовала Маринетт, лежа с ним рядом всю ночь, и с трудом перемещается в ванну. От холодного воздуха по обнаженной коже       стремительно ползут мурашки — его чуть морозит, он сжимается, направляя на себя душ и замирает, обхватывая за плечи руками.       Габриэль так любит ее, что почти не справляется с этим чувством. Когда он успел в нее так влюбиться? Как он посмел? Она так добра к нему, так заботлива и ласкова, а он отплачивает ей желанием, таким явным, что он не может порой вдохнуть.       Он крепче сжимает ноги, подтягивает к себе колени и опускает на них подбородок. Как же все это глупо в его возрасте. И, тем не менее, игнорировать эти чувства он не может, он не настолько безумен, чтобы притворяться, что ничего не происходит. Однако ему все равно очень горько. Он никогда ни о чем ей не скажет, потому что не сможет смириться с отказом, потому что это станет последней каплей, потому что вновь остаться в одиночестве — в том беспросветном, лишенном хоть какого-то тепла одиночестве, — он больше не сможет. Маринетт не должна в нем разочароваться, даже если он знает, что рано или поздно она все равно уйдёт. Ему так плохо от этой мысли, что за веками собираются слезы, но он поспешно выдыхает, не позволяя им пролиться.       В дверь тихо стучат, и он, спустя секундную заминку, отзывается согласием слишком громко, пытаясь скрыть свои эмоции.       — Оставлю вещи на сушилке, пап, — доносится до него сквозь шум воды голос Адриана, и прежде, чем Габриэль успевает его поблагодарить, слышится шелест закрываемой двери. Он снова остается один.       Одеваясь и открывая дверь, он думает только о том, как бы осторожно, чтобы его не заметили, уйти к себе в кабинет, но на самом пороге его за руку перехватывает Адриан.       — Пап, может, тебе что-то нужно? — спрашивает он, не выпуская его ладоней, и сжимает их в своих пальцах, дрожащий и волнующийся. — Скажи мне, я сделаю все что угодно. Хочешь чай?       — Адриан… — у Габриэля так сильно щемит сердце от нежности, давно забытой, приятной, отцовской нежности, что он высвобождает свои руки из его хватки, кладет их ему на лицо, приподнимая голову, и неуверенно касается губами его лба. Ему страшно, очень страшно пытаться заново, он боится, что опоздал, что начал слишком поздно, что Адриан его оттолкнет, но он прижимается к нему в ответ, обнимая, и Габриэлю становится намного спокойнее от его любви.       Мысль, что ему всегда было к кому прийти в моменты отчаяния, всплывает в сознании медленно и как будто неуверенно. Она примиряется к нему ровно также, как он к ней; это похоже на медленный танец двух снежинок, беспокойный, неровный от порывов ветра, но бесконечный в своей энтропии.       Адриан никогда не отказал бы ему в любви, не оставил бы переживать все в одиночестве. Адриан сам говорил это раз за разом, приходил к нему, сидел под дверью, но Габриэль был так заперт в своей жажде вернуть прошлое, что не способен был заметить настоящее, которое уже шло мимо него. Он так много потерял, и тем не менее радуется, что не потеряет еще больше.       Габриэль зарывается лицом в его волосы и обнимает сына за шею, одну руку оставляя на его лице, нежно поглаживая кожу.       — Прости, — бормочет Адриан ему в грудь. — Просто когда ты болеешь, я не могу ни о чем другом думать.       — И ты прости меня, — очень тихо отвечает Габриэль и внезапно ощущает острую, почти болезненную необходимость пойти за ним, куда бы он его не повел. — Я бы действительно выпил чаю…       — Я сделаю, — радуется тот, отстраняясь, и сжимает его руки снова, совсем коротко, почти сразу отпуская, и ведет его в сторону кухни.       Габриэль покорно отправляется за ним. Голова все еще гулкая и тяжелая, но больше не кружится, да и чувствует он себя после полноценного сна и горячей воды не в пример лучше, чем в любой день за последние две недели.       — Маринетт тоже пошла в душ, — поясняет Адриан, хотя Габриэль не спрашивает и даже в этот миг не задумывается, куда пропала девушка. Он быстро и тепло гладит его по плечу, когда Габриэль усаживается за стол, и отходит к чайнику. — Она сделала бы намного лучше, но…       — Ты прекрасно справишься, — мягко перебивает его Габриэль, останавливая начавший было выливаться поток неуверенности. — Я тебе доверяю. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Взять коммишки (по артам и фанфикам):       https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава шестнадцатая              

***

      Габриэль осторожно окидывает взглядом комнату Адриана и поднимает с кровати джойстик, брошенный, кажется, достаточно давно. Обычно он не заходит в комнату к сыну — с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать, он был тут по необходимости так мало, что это было почти неприлично.       Ему все еще очень странно и непривычно от мысли, что Адриан — Кот Нуар. Габриэль не может до конца уложить это в голове и чувствует странное беспокойство, которое обычно рождает в нем беспомощность. Все так изменилось, что он просто не успевает ухватиться хоть за что-нибудь в этом бесконечном водовороте.       — Пап? Что ты здесь делаешь, что-то не так? — раздается за спиной Габриэля напряженный голос как раз в тот момент, когда он сжимает джойстик и немного неуверенно крутит колесики.       — Нам надо поговорить, — выдавливает из себя Габриэль через силу, едва владея от волнения голосом, и Адриан проходит глубже в комнату, предварительно закрывая за собой дверь. Габриэль так долго собирался с мыслями, что они все распались в его голове, и теперь ему остается только говорить все, что придет на ум, подряд, не давая себе возможности опомниться. — Это будет очень долгий разговор, Адриан, и я все пойму, если после него ты не захочешь меня видеть или говорить со мной, но, я думаю, ты имеешь право знать все.       — Пап, ты меня пугаешь, — признается Адриан, неуверенно и медленно садясь на кровати, и Габриэль откладывает джойстик в сторону, сцепляя пальцы рук и заставляя свое дыхание выровняться, но оно не слушает, подражая быстро забившемуся сердцу.       — Начнем… — Габриэль обрывает себя, закрывая глаза, потому что голос его внезапно садится, и пробует еще раз: — Начнем с того, что я знаю, что ты Кот Нуар.       Адриан молчит некоторое время, смотря на него удивленно, и, выпрямившись, хмурится.       — Я не понимаю, о чем ты.       — Нет никакого смысла больше притворяться, что я не в курсе, — тихо говорит Габриэль, все еще не до конца справившись со своим голосом, но и молчать у него не получается. — Когда ты потерял кольцо, помнишь? Так вот… это я его с тебя снял. И о причине, по которой я это сделал, мы тоже поговорим.       Адриан смотрит на него хмуро и неверяще, невольно закрывая от его взгляда кольцо на пальце. Они молчат, долго, даже не смотрят друг на друга, каждый опасаясь своего, но, наконец, Адриан сдается. Он вздыхает, трет лоб рукой и поднимает глаза к потолку.       — А я ведь убедил себя, что ты ни на что не намекал в тот день, когда вернул его, — довольно горько усмехается Адриан. — Поверил, что ты просто забеспокоился обо мне… ни с того, ни с сего.       — Я беспокоился о тебе, — заверяет горячо Габриэль, смотря на него в упор и не позволяя себе отвернуться. — Я всегда о тебе волнуюсь, даже если не умею этого показывать, ты мне важен. Но дело немного не в этом, — Габриэль хочет опуститься на стул, потому что Адриан будет первым человеком, которому он признается, но он остается стоять, опуская взгляд впервые за время их короткого диалога. — Не хочу тебе больше врать, и я не солгу, если скажу, что прекратил действовать еще до того, как узнал о тебе, но я Бражник.       Тишина становится такой, что ощущается посторонней в комнате. Габриэль смотрит себе под ноги, пытаясь подавить тошноту, пытаясь не думать о том, как сын соберет вещи и уедет, как он возненавидит его за все страдание, что он причинил, но все равно эти мысли окутывают его, сдавливая горло и грудь. Он почти задыхается, а время все тянется и тянется, как патока, мучительно нанизывая его чувства на стальную нить.       — Ты кто? — наконец спрашивает Адриан, недоверчиво и с легким смешком. — Это шутка такая? Это не смешно, пап, знаешь, можно было начать с чегонибудь попроще, там, я не знаю…       — Адриан, — почти умоляюще зовет его Габриэль, прерывая поток слов, навеянных шоком и паникой. — Это не шутка, ты прав, это не смешно, но это не ложь. Ты никогда не задумывался, для чего Бражнику нужны были талисманы?       — Я считал, что в любом случае, какими бы ни были его намерения, они не стоят ничего из того, что он сделал, — произносит он почти грубо, но Габриэль позволяет ему эту злость, эту ненависть, потому что знает, что заслуживает ее полностью, даже больше, чем Адриан может на него вывалить.       — Верно, — соглашается Габриэль на выдохе, прикрывая глаза, и открывает их почти мгновенно, потому что веки у него панически дрожат. — Я хотел вернуть Эмили.       Адриан поднимается, поспешно и резко, и очень долгий миг Габриэлю кажется, что он сейчас уйдет, сбежит, может быть, даже ударит его, но сын лишь отходит к окну, почти сразу порывисто возвращаясь назад, но на этот раз не садится. Габриэль чувствует на себе его взгляд, но никак не может заставить себя встретить его, даже если чувствует, что не имеет права прятаться.       — Я тоже хотел ее вернуть, — резко говорит Адриан. — Думаю, даже больше, чем ты, я так отчаянно хотел ее вернуть и, тем не менее, почему-то не разрушал Париж на протяжении стольких лет, не держал город в страхе своего террора, не заставлял своего сына… я думал, ты хороший человек, с которым случилось слишком много зла, отец, и ты хочешь, чтобы я сейчас поверил, что ошибался?       — Мне очень жаль, — произносит Габриэль, чувствуя, что начинает задыхаться от страха, от волнения, от всего этого диалога, и наконец смотрит Адриану в глаза, злые, раздраженные, разочарованные. Каким бы они ни был человеком, как бы гадко ни относился к нему, в его глазах никогда не было разочарования. Это оказывается даже хуже ненависти, намного, намного хуже, потому что под ногами у Габриэля моментально исчезает поверхность, а он почему-то остается стоять. — Прости меня, я знаю, что это неправильно, я знал это еще тогда, и у меня нет и не будет никаких оправданий всем поступкам, помимо того, что я не мог жить в мире, который был так несправедлив к людям вроде твоей матери. Ты же знаешь, что последние несколько лет я… я выбирал не то, за чем гнался, я останавливался.       — Думаешь, это должно меня утешить? — спрашивает Адриан с иронией, и Габриэль опускает голову обратно, прижимая пальцы к вискам.       — Не думаю и не прошу. Ты имеешь право чувствовать и делать что угодно, я пойму, если ты уйдешь или если ударишь меня, но просто хочу, чтобы ты поверил — самое худшее наказание для себя я уже пережил, — бормочет он едва слышно, наконец опускаясь на стул возле его рабочего стола, но Адриан не садится, смотря на него сверху вниз.       — И что же это: невыполнение твоего желания? — интересуется он так, что его голос надрывается на середине вопроса, и Габриэль отрицательно мотает головой.       — Я упустил все возможности быть тебе хорошим отцом, и это одна из причин, по которой я жалею по-настоящему, обо всем этом: одна из причин, и она самая главная, — он знает, что звучит это ужасно, знает, что это просто слова, что ничего уже не исправить, но не может их не произнести, знает, что нужно, что Адриан должен их услышать, хотя бы раз, хотя бы прежде чем уйдет. — Мне стоило прийти к тебе тогда и помочь тебе пережить ее смерть, но я… я не знаю, что со мной произошло — когда у тебя есть возможность исправить, ты за нее борешься, и я подумал, что это она.       — Да, ты должен был, — голос Адриана сипит так отчаянно, что срывается на последней гласной, но он набирает в грудь воздуха, не позволяя Габриэлю себя перебить, не позволяя ему больше оправдываться. — Ты должен был, но ты предпочел запереть меня, спрятать с глаз долой. Я был так долго один, я, я… А потом этот талисман, эта ответственность, а я даже не знал, что мешал тебе вернуть маму!       Габриэль поднимает голову вновь и с ужасом замечает, что Адриан плачет, размазывая слезы по щекам, но почти безразлично, будто не понимает, что с ним происходит, будто находясь не здесь.       — А теперь ты просто приходишь и вываливаешь это на меня, когда я поверил, что у нас может все наладиться, — Адриан смотрит на него, и вновь это разочарование, пустота, отсутствие чего-то очень важного горит в стеклянных от слез зеленых глазах. — Зачем ты мне это сказал, как, по-твоему, я должен это пережить? Как я могу потерять и тебя, потерять свою фантазию о тебе?       — Я сказал тебе, потому что очень боюсь потерять тебя, — Габриэль подскакивает к нему моментально, и, вопреки голосу Адриана, он его не отталкивает, когда Габриэль неуверенно обнимает его за плечи. — Я хочу, очень хочу быть тебе тем отцом, которого ты во мне видел, но я не мог бы этого сделать, если бы врал тебе дальше… Мне так жаль, честно, Адриан, я… — он растерянно обхватывает его лицо, и Адриан цепляется пальцами за его запястья, словно ища поддержку. — Ты единственное, чем я дорожу, я всегда тобой дорожил, я клянусь, — Адриан смотрит ему в глаза, неверяще, отчаянно, с такой болезненностью, что колет легкие.       — И как мне тебе после этого верить? — спрашивает он тихим, свистящим шепотом, и Габриэль, как в последний рывок, окончательный и единственный, прижимается губами к его лбу, обнимая так сильно, что ему самому становится больно.       — Я не знаю, — отвечает он также тихо. — Я не знаю, но могу пообещать, что хочу постараться, чтобы ты поверил мне.       Ему невыносимо больно от того, что его ребенок страдает, но он ничего не может сделать. И это его вина, всегда только его вина, он ранит Адриана так часто, что не понимает, почему он все еще пытается наладить с ним отношения, почему не отталкивает, почему позволяет обнимать себя, целовать, прижиматься к горячему лбу.       Габриэль так боится вновь разочаровать его, так боится, что Адриан научится ему верить, а он снова оступится, но еще больше он боится никогда больше не увидеть сына, потерять его, зная, что это он во всем виноват, что его ложь, его ненависть сгубила их отношения. Габриэль причинил так много зла, что нельзя было по щелчку пальцев все изменить, но он все равно цепляется за плечи Адриана и мысленно умоляет его простить.       — Всю жизнь я только и делал, что боялся за тебя, — Адриан соскальзывает ниже, упираясь лбом в его грудь, вздыхает, а затем медленно отстраняется. — Каждая твоя болезнь, каждый неправильный взгляд… Что, если я никогда не смогу вновь верить тебе? Тогда ты снова меня оттолкнешь?       — Никогда больше, — эти слова соскальзывают очень легко и звучат очень осторожно, нежно, трепетно. Ему страшно, но он не лжет — никогда больше по своей воле он не оттолкнет его. — Пожалуйста, Адриан… сейчас я больше всего желаю, чтобы ты дал мне еще один раз, я больше ни перед кем так не виноват, как перед тобой, но я очень хочу доказать тебе, что все еще можно… что можно… — он запинается, потому что к горлу внезапно подкатывает ком, и ему становится трудно говорить от накативших слез, — что еще можно попробовать сначала.       Адриан чуть отворачивается, словно избегая его взгляда, и Габриэль опускает подбородок, закрывая глаза. Конечно, ничего не получится, это их прощание, самый последний разговор — разве такие, как он, заслуживают прощения?       — Хорошо… — внезапно соглашается Адриан, и от облегчения Габриэль опускает голову еще ниже, прижимаясь лбом к его шее, но почти сразу выпрямляется обратно, неуверенный, что подобное ему можно. — Хорошо, пап, конечно, я же не могу тебя оставить, — Адриан слабо ему улыбается и гладит руками щеку, совсем коротко, будто боясь. — Покажешь мне бабочек?       — Да, да, конечно, все, что захочешь, — шепчет Габриэль, не понимая, может ли улыбнуться в ответ, и просто смотрит ему в глаза, не до конца веря, что ему был дарован второй шанс. Хотя, по хорошему, в их отношениях это был сто второй — и последний — шанс, настолько часто Габриэль его подводил. — Сейчас?..       Адриан чуть пожимает плечами, окончательно отстраняясь. Без его       прикосновений Габриэль чувствует себя еще более потерянным, разбитым, но он не смеет просить его об объятиях — ни о чем больше.       — Когда захочешь, — он говорит с вынужденной легкостью, выдающей неловкость между ними. — Но если можно…       Габриэль поспешно кивает, и они молча выходят. Его немного трясет, будто бы отложенной дрожью, нервы все еще напряжены до предела, и он едва способен дышать от мысли, что ведет Адриана в логово Бражника.       Он открывает окно, стараясь не смотреть на Адриана, и бабочки, сотни бабочек, разлетаются в разные стороны, а затем, узнав в нем хозяина, слетаются, осторожно и робко, прекрасные в тонком неровном свете, хрупкие и трепетные — как доверие, о котором он теперь может только молиться.       Габриэль смотрит на Адриана и невольно улыбается. Он кажется потрясенным, восхищенным, и горькое выражение почти сглаживается на его лице, когда он окидывает взглядом комнату.       — Нууру, ты мог бы выйти? — тихо зовет Габриэль, и квами осторожно вылезает из его внутреннего кармана. — Я хотел бы познакомить тебя со своим сыном.       — Ох, — восхищенно вздыхает Адриан, когда Нууру неуверенно вылетает, и касается его лапки пальцем. — Какой же он хороший.       — Тоже мне, хороший, — фыркает внезапно пиджак Адриана, и тот приоткрывает его, позволяя вылететь и Плаггу. — У тебя такой же, между прочим, ты как будто только родился. Здрасте, — бросает он Габриэлю, который смущенно отворачивается от его проницательного, недоброжелательного взгляда.       — Здесь очень красиво, — улыбается Адриан, отворачиваясь, когда квами подлетают друг к другу, и проходится медленным шагом по помещению. Одна из бабочек привычно опускается Габриэлю на пальцы, и он подходит с ней к Адриану. — Они такие… белые.       — Они немного стесняются, здесь же только я бываю, так что… — бормочет       Габриэль, понимая, что несет откровенную чепуху, и усмехается, закрывая лицо рукой, но всего на мгновение. Все слишком сложно, чтобы можно было осознать все сразу, слишком сложно, чтобы все обдумать за раз. — Прости, я просто волнуюсь. Хочешь подержать ее? — он протягивает ему руку, и Адриан торопливо кивает — ему на запястье переползает бабочка, машет крыльями, медленно и неуверенно, но потом замирает, позволяя себя рассмотреть.       — Это все так странно, что я даже не могу поверить, что это действительно происходит, — шепчет Адриан очень тихо, и бабочка перелетает обратно на Габриэля. — Кажется, ты ей больше нравишься.       — Она просто не привыкла, — Габриэль смотрит на бабочку, затем на неуверенно пытающихся в коммуникацию квами — Плагг в этот момент как раз трогает крылышко Нууру, — и снова на Адриана. — Как и мы с тобой. Я больше… никогда не стану использовать их во зло. Ни квами, ни бабочек. Я клянусь, Адриан.       Он будто бы хочет ухватиться за это ощущение, за чувство, родившееся между ними в этой комнате, даже если понимает, что зря пытается поскорее все исправить прямо сейчас — такое нельзя перечеркнуть одним лишь хорошим моментом. Адриан отворачивается и проходит к круглому окну. Его шаги эхом отзываются в высоких темных сводах, до которых не долетает свет.       — А как ты думаешь их использовать?       — Я не хочу их отпускать, — признается Габриэль, подходя к нему ближе, и бабочки на стенах осторожно подползают к нему ближе. — Нууру говорит использовать положительные эмоции, давать силу, чтобы помогать… — он снова запинается, неуверенный и потерянный, — вам с Ледибаг. Их можно использовать для слежки или… я не знаю, — Габриэль окончательно сдается, и бабочка на его пальцах подбадривающе машет крыльями, перелетая сначала на подбородок, потом на щеку, и опускаясь на плечо. — Не знаю, не думаю, что могу придумать что-то еще прямо сейчас.       — По крайней мере, ты думал об этом, — кивает Адриан с ноткой удовлетворения в голосе. Габриэль прикрывает глаза, но всего на мгновение, потому что чувствует на себе взгляд сына. — Не нужно все решать сразу. Вовсе… Порой вовсе не обязательно совершать добро, достаточно не делать подлостей. И если ты готов хотя бы на это, то, наверное, не все потеряно, — Адриан молчит несколько мгновений, а затем горько поджимает губы. Взгляд, который при этом становится у Адриана, совершенно ни на что не похож, и от этого все внутри Габриэля опускается, дрожью отдаваясь в пальцах.       — Что? О чем ты подумал?       — Что мне кажется, будто это все обман, — Адриан усмехается еще горше. — Ловушка. И я в нее так просто пришел.       — У меня бы наглости не хватило, — неуверенно произносит Габриэль, опуская глаза, и Адриан усмехается. — Знаю, теперь ты всегда будешь ждать подвоха, но без Нууру… — Габриэль снова на него смотрит, и на этот раз Адриан встречает его взгляд. — Я слишком к нему привык. Не могу его отдать, прости.       — Я не просил, — спокойно произносит Адриан и вдруг опускается на пол, садясь, и прислоняется спиной к стене. Несколько бабочек слетают с того места, на которое он облокотился, а потом садятся ему на руки. — Почему их много, если ты можешь дать силу только одной?       — Не знаю, — честно отвечает Габриэль, потому что никогда не задумывался об этом в действительности. Адриан продолжает молчать, и Габриэль делает то, что никогда бы не позволил себе в этой жизни — опускается на пол рядом с ним.       — Это не ловушка. Если ты не можешь поверить мне, то вспомни, что в последние разы акумы даже не участвовали в битвах. Я просто смотрел. Мне это больше неинтересно, честно.       — Я ведь все это понимаю, отец, — задумчиво произносит Адриан и смотрит на бабочек, которые внимательно за ним наблюдают. — И так сильно хочу верить, что сижу здесь, разве нет? Я подумал, что если ты что-то сделаешь, то это и будет последней каплей. Просто позволил себе…       — Разумеется, — шепчет Габриэль, опуская голову, и закрывает глаза. Ему снова хочется молить о прощении, и чтобы Адриан не смотрел на него так, и чтобы все у них было так, как в последние дни — просто и тепло. Бабочки касаются его своими нежными крыльями, а он не способен даже отреагировать, слишком запутавшийся и опустошенный. — Тебе не обязательно передо мной оправдываться, ты имеешь право на любые чувства. Ты всегда был… — он замирает, перед глазами его темнеет, но он все же заканчивает, потому что знает, что должен: — …ты всегда был очень добр ко мне. И тебе не нужно ничего делать, я буду любить тебя, даже если ты решишь, что больше не желаешь меня видеть.       — Тебе больно, — произносит вдруг Адриан, чуть выпрямляясь и смотря на него. — Боишься того, что говоришь, да? Что я не захочу тебя видеть.       — Очень, — соглашается Габриэль, устало прислоняясь затылком к стене, и Адриан коротко касается ладонью его плеча. — Хочу, чтобы все было, как вчера. Быть отцом, который впервые делает хоть что-то правильно, оказывается, приятно, — он неловко улыбается, и Адриан улыбается ему в ответ.       — Да, у тебя начало хорошо получаться.       — Спасибо, — шепчет Габриэль и неуверенно накрывает руку Адриана, лежащую на его плече, ладонью. — Мне стоит очень многое наверстать, даже если еще больше невозможно. У всего, что я делал, были последствия, — Габриэль смотрит на Нууру, который о чем-то переговаривался с Плаггом, — ментальные и физические. Я хотел обладать всем, хотел получить невозможное, но рисковал при этом все потерять. В дни, когда я был с тобой ласков прежде, будто бы туман чуть-чуть рассеивался и я приходил в ужас от того, что бросил тебя.       Ему так сложно говорить об этом, о своих чувствах, но он старается, потому что знает — иначе у него ничего не получится. Адриан должен знать, что он ничего от него больше не скрывает и что он действительно хочет стать лучше.       — Ну, а я тебя не брошу, — чуть ведет плечом Адриан и осторожно убирает руку. — Так что не бойся.       Габриэль не может заставить себя ответить, потому что он все равно боится, все равно, несмотря на все это, их разговор, их попытку все исправить, такую ничтожную в сравнении со всем тем, что он делал.       — Не хочу признавать, что понимаю тебя, но это так, — признается внезапно Адриан, и Габриэль медленно оборачивается, смотря на него. — Если бы что-то случилось с Ледибаг, или с тобой, или бы у меня была возможность вернуть маму… если бы у меня была возможность, я бы ей воспользовался, любой, какую бы мне ни дали.       Габриэль снова не находит, что сказать, обескураженный и напуганный его словами, но Адриан на него не смотрит, только на бабочек, ползающих по его рукам, задумчиво, будто собирается с силами.       — Я знаю, что ты причинял зло не ради зла, что ты был напуган, в отчаянии, тебе было очень больно, — продолжает Адриан тише, и Габриэль закрывает глаза, потому что понимает, что все это действительно так. — Знаю, что тебе было все равно на людей, которых ты даже никогда не видел, и еще я замечал, что Бражник осторожничает со мной, как с Адрианом. Меня это тогда не настораживало даже, но теперь я все понимаю.       Габриэль поджимает губы и закрывает глаза, потому что к векам внезапно накатывает волна слез. Он сдерживает ее, как может, но все равно чувствует пренебрежение в словах Адриана, и даже если знает, что заслуживает его, хочет, отчаянно хочет, чтобы его не было. Целое мгновение он думает, что можно было бы ему ничего не говорить, но это мгновение ужасно по своей сути настолько, что его начинает тошнить.       — Эмили… — начинает он, заставляя себя открыть глаза. — Эмили всегда говорила, что ты похож на меня, — ему сложно это говорить, очень сложно, он буквально выталкивает из себя каждое слово вместе с дыханием, а оно почти сразу растворяется в воздухе вокруг них, будто и вовсе непроизнесенное. — И я рад, что это не так. Ты вылитая она, — его голос опускается до самого шепота. — Твоя мама была человеком намного более лучшим, чем я, и с самого дня ее смерти я думаю, что лучше бы мы с ней поменялись местами, — он чувствует на себе удивленный взгляд, но не оборачивается, не может себя заставить, не в этот момент. — Она бы так никогда не поступила, она бы тебя не бросила…       Он так часто об этом думал, что стал практически одним целым с этим ощущением. Его душит вина, душит желание поменяться с Эмили местами, даже если порой ему нравится его жизнь — если бы у него был выбор, когда талисманы были бы у него, вернуть все назад и просто поменяться с ней местами, он бы сделал его. Но такого выбора у него нет — его желание само возьмет то, что станет платой.       Он сглатывает слезы, но несколько капель от бессилия все-таки проскальзывают, он не успевает их удержать, и они просто ползут вниз, медленно-медленно, словно само мироздание знает, что он не имеет на это право, не перед Адрианом, которому и так принес слишком много беспокойств.       — Ты… — Адриан начинает говорить и тут же замолкает, пересаживаясь лицом к нему, чуть ближе и пытаясь повернуть к себе. Когда это у него не выходит, он тяжело и глубоко вздыхает, и просто сжимает его пальцы. — Почему все, что ты помнишь между нами, исключительно плохое?       — Потому что я не был…       — Да, ты не был рядом, по большей части, но ты не бросал меня ни разу, — говорит Адриан, и голос его в этот миг звучит так расстроенно, что Габриэль забывает о том, что его душат слезы. — Ты заботился обо мне, как мог, и у нас с тобой были и хорошие моменты… — Адриан неловко замолкает, крепче сжимая его руку, но находит в себе силы продолжить. — Если ты думаешь, что я тоже… Но у меня ни разу не возникало такой мысли, понимаешь? Воспоминания о ней такие далекие, а ты был единственным в моей жизни, и все, чего я хотел, чтобы промежутки между хорошими моментами были меньше.       — Боже, — внезапно усмехается Габриэль, закрывая лицо ладонью, но уголки его губ сразу опускаются обратно. — Она бы точно высказала мне все, что думает, если бы узнала, что я все это время делал и как тебя воспитывал.       — Ну, я хороший человек, даже герой Парижа, значит, воспитал правильно, — в голосе Адриана слышится улыбка, но Габриэль не может заставить себя на него посмотреть, и тогда Адриан беспомощно гладит его плечо. — Ну чего ты, пап… — Я будто заставляю тебя испытывать ко мне жалость, чтобы ты меня не ненавидел, но это не так, — Габриэль со вздохом отстраняется от своих рук и смотрит в потолок, быстро и так, чтобы не встречаться глазами с Адрианом. — Я так сильно люблю тебя, ты даже не представляешь, — срывается с его губ, не отчаянное и не болезненное, просто искреннее, спокойное, ровное, признание, которое должно было прозвучать уже очень давно, и Габриэль наклоняет голову, смотря Адриану в глаза. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить все то, что ты пережил, чтобы услышать от меня эти слова.       — Ну, мне повезло узнать это сейчас, это уже немало, — Адриан обхватывает его шею сзади пальцами и притягивает к себе, чтобы быстро поцеловать его в лоб. Габриэль втягивает носом воздух, пытаясь взять контроль над чувствами, но раз за разом проигрывая, пока Адриан так на него смотрит. — Подумай об этом в следующий раз, когда решишь себя загнать в угол, спроси, а что думает Адриан и ответь так, как утешал бы меня, — он осторожно выпускает его и, подхватив бабочку со своего колена, пересаживает Габриэлю на нос. — С чего бы мне вообще тебя ненавидеть? Сейчас я злюсь, а еще мне грустно и страшно за тебя, и я немного разочарован… Но что с того?       — Не могу больше игнорировать твои чувства, — слабо отвечает Габриэль, подсаживая бабочку с лица на пальцы.       — Это хорошо, — Адриан улыбается ему, наблюдая за его действиями, и несильно сжимает его бедро, поддерживая. — Ты молодец. Спасибо, что рассказал.       — Спасибо, что не толкнул в окно, — с неуверенным смешком бормочет Габриэль, и Адриан улыбается уже чуть шире. — Может, сейчас ты что-нибудь… хочешь? Сказать или сделать.       — Я бы сходил куда-нибудь поесть, потому что, если честно, не ел с утра даже крошки хлеба, и проведал бы Маринетт, а то мы бросили ее на произвол судьбы, — говорит Адриан медленно и размеренно, и Габриэль осторожно кивает ему в ответ. — Ну и сказал бы, что тоже люблю тебя, пап, — Габриэль поворачивается в его сторону, но Адриан больше не улыбается. — Мы попробуем сначала, так что все в порядке, правда. Поешь со мной?       — Ты такой хороший, — с тихим удивлением произносит Габриэль, когда Адриан поднимается на ноги и подает ему руку. — Вечно даешь мне поблажки. Я больше не подведу тебя, обещаю.       — Ну вот и посмотрим на твое поведение, — слабо шутит Адриан, помогая ему подняться, и подзывает к себе жестом Плагга. Тот тут же подлетает ближе, но держит Нууру за лапку и хмуро смотрит на Габриэля. Он тут же чувствует, что его сейчас начнут отчитывать, и ловко забирает у него своего квами, опуская в карман. Нууру тут же выглядывает, щекотя шею Габриэля усиками, и мотает головкой, и Плагг, поколебавшись, с недовольным и ленивым видом прячется в пиджаке Адриана. — Кстати, раз у нас день откровений, у меня есть вопрос. Только я не знаю, как спросить.       — Ты правда можешь спрашивать, что угодно, — поспешно говорит Габриэль, пока они спускаются вниз, прочь от логова бабочек. — Я скажу, если у меня не будет ответа.       — Ладно, ну… Маринетт станет моей мачехой или типа того?       Габриэль почти спотыкается на лестнице, в последний момент успев схватиться за перила, и оборачивается на Адриана с крайней степенью изумления. Он смотрит на его спокойное выражение лица, и ему кажется, что он сейчас провалится от стыда прямо под ступеньки, но он только неловко откашливается, поправляя воротник, и продолжает спускаться уже аккуратнее.       — Я… пока не понимаю, — осторожно произносит он и слышит, как Адриан за его спиной тихонько фыркает.       — Извини, что лезу, просто это так очевидно, — Адриан догоняет его внизу и приноравливается к его шагу. — Когда до меня впервые дошло, что у вас что-то есть, я ночь не спал и смотрел в потолок с мыслью, что юридически она будет моей мамой.       Габриэлю кажется, что на один день чувств как-то многовато, но ничего не говорит на этот счет, искренне надеясь, что случится вспышка на солнце и он исчезнет, будто никогда тут и не было, отправившись куда-нибудь в пустыню Сахара. Для верности он ждет еще несколько секунд, но понимает, что придется отвечать, и тяжело вздыхает.       — Мы не в отношениях, Адриан.       — Да нет?.. — он недоверчиво смотрит на Габриэля, но в следующий миг глаза его расширяются. — О нет, не может быть, я был абсолютно уверен, и Анри постоянно об этом говорит.       — Это все вообще из-за Анри и началось, — с раздражением говорит Габриэль, испытав странное ощущение от того, что обсуждает отношения со своим сыном. — «Посмотри, какая Маринетт», «посмотри, как вы вместе смотритесь», «позови меня на вашу свадьбу». Клянусь, когда-нибудь я возьму его вот этими вот руками за плечи и пихну в огромный сейф, чтобы он не мог оттуда никогда выйти.       — Ну, — с сомнением тянет Адриан, пряча улыбку. — Тогда за тобой будет бегать сейф на ножках. Или там, плыть в воздухе на силе его энергии, как квами. В общем, не думаю, что это тебе поможет.       Габриэль вздрагивает. Мысль о том, что Анри тогда не отвяжется от него ни на минуту, вызывает в нем очень странные чувства, близкие к панике.       — В общем, сомневаюсь, что что-то выйдет, — наконец возвращается Габриэль к предыдущей теме, и они выходят за ворота, сворачивая куда-то в сторону, куда его тянет Адриан. — Придется Анри смириться с моим одиночеством, которое ему никогда не нравилось.       Адриан смотрит на него странным, серьезным, нечитаемым взглядом, и Габриэль в который раз понимает, какой взрослый у него уже сын.       — По-моему, дело не в Анри, — тихо говорит он, останавливаясь. — А в том, что ты почувствовал что-то, когда познакомился с ней поближе. Нельзя быть равнодушным к Маринетт. Ты просто боишься, а я бы на твоем месте поступал как Кот Нуар — слишком очевидно, что твоя дама совершенно не против, чтобы ты рискнул и прыгнул с ней в неизвестность.       — Думаю, ты бы на моем поступил как человек, который видит очевидную разницу хотя бы в возрасте, — неуверенно произносит Габриэль, коротко посмотрев на Адриана, но тот слушает внимательно, не отвлекаясь, что помогает ему продолжить: — Она совсем юная, Адриан, а я слишком… — он морщится, пытаясь подобрать слово, но в голове вертится только «изломанный жизнью настолько, что она не кажется необходимой». — Слишком потерян от реальности. Может быть, ей нужен именно Кот Нуар, а не Бражник.       — Она куда глубже, чем ты думаешь, — спокойно замечает Адриан, игнорируя его заминку, но Габриэль видит, что он заметил, что он все понял, и это хуже всего. — Юность может ничего не значить, и в случае Маринетт это так. К тому же, разве это не очевидно, что она-то и вернула тебя в реальность? Сомневаюсь, что ты когда-нибудь сказал бы мне все те слова в твоей… твоем… секторе энтомологии, если бы не Маринетт. Она появилась и все изменилось, это тоже слишком очевидно, отец, так что, — он неуверенно улыбается, привлекая его внимание, — между Бражником и Нуаром она, кажется, выбирает первое.       — Я… — Габриэль хмурится, сжимая пальцы руки, и смотрит на Адриана, словно пытаясь сдержать обиду. — Вы с Анри как сговорились.       — Нелегко признавать чужую правоту, да? — усмехается по-доброму Адриан и легонько хлопает его по плечу. — Тебе еще очень много предстоит услышать, поверь.       — Приятно знать, — бормочет Габриэль и, вздохнув, добавляет: — Сложно начинать сначала все сразу.       — Но раз уж ты начал, не останавливайся, — Адриан смотрит прямо перед собой, и в неясном свете коридора он кажется еще старше. Ответственность, лежащая на его плечах, заставила его повзрослеть. — Когда летишь на доске с горы, все, что тебе остается — или балансировать, или превратиться в снежный шар. Это неуправляемый процесс, и ты не можешь его остановить, пока гора не закончится.       Габриэль ничего не отвечает. Он не знает, как объяснить Адриану, что предпочел бы оказаться внутри снежного шара, чем раз за разом переживать такой массив эмоций, чем пытаться вновь выстроить свою жизнь, начать с чистого листа все, что он уже позабыл. Он чувствует себя еще более уставшим, чем прежде, и не думает, что имеет право втягивать в свою разломанную жизнь такую молодую и прекрасную девушку, которая достойна лучшего — и получит все, что только пожелает, за взгляд ее невероятных глубоких глаз. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Глава семнадцатая              

***

      — О нет, Бриджетт! Габриэль, иди сюда немедленно!       Габриэль вздрагивает, встречаясь взглядом с Маринетт. Голос Анри, звучный и требовательный, будто прилипает к нему, и игнорировать его бесконечно сложно. Девушка сочувственно ему улыбается и нежно гладит по плечу, пока Габриэль одними губами произносит «спрячь меня». Но делать ему особо нечего, поэтому он разворачивается и пробирается к Анри, который, не переставая, его зовет.       — Что не так? — спрашивает Габриэль, протиснувшись между двумя девушками в царящем вокруг хаосе.       — То есть, тебе кажется нормальным давать девушке туфли на размер меньше?       — Анри смотрит на него так, будто хочет по меньшей мере откусить ему лицо. — Она же не сможет нормально идти!       — Что тогда она здесь делает, если недостаточно профессиональна, чтобы справиться с такой мелочью? — приподнимает брови Габриэль и холодно смотрит на девушку, которая решила пожаловаться Анри.       — Бесчувственный, — злобно бурчит Анри, приподнимая девушку над лавочкой и прижимая ее щеку к своей. — Посмотри на это маленькое, беззащитное создание! Мы же их любим. Разве не было обуви в размер?       — Если бы была, Анри, этой ситуации бы не было тоже, ты знаешь, я не монстр, — практически цедит Габриэль в ответ, и Анри со вздохом поднимает Бриджетт окончательно.       — Ну значит, я буду ходить с ней по подиуму на руках, — заявляет он, и Габриэль настолько теряется, что даже не знает, злиться ему или смеяться. — Пусть вместо одежды разглядывают твой гнусный характер.       — Анри, — предупреждающе рычит он, и модели, которые о чем-то спорили неподалеку, тут же замолкают, предпочитая слиться с окружающей средой. Анри смотрит на него с вызовом, давая понять, что не собирается с ним вести переговоры, и Габриэль сдается. — Ни один модельный дом не стал бы… — он делает глубокий вдох, потому что начинает повышать голос, и обрывает себя. — На репетицию пусть возьмет туфли из третьего комплекта, но решать, что делать с этими, придется тебе. Мне плевать, что ты сделаешь, но выйдет она в них. Ты же не хочешь, чтобы я уволил кого-нибудь из твоих звездочек?       — Ладно, — недовольно отвечает Анри, отворачиваясь. — Я съем у тебя дома все печенье.       — Я все слышу, — хмыкает Габриэль.       — Я тебя просто предупреждаю, — с легкой руки произносит Анри, коротко на него посмотрев.       — Попрошу Маринетт напечь побольше, чтобы ты лопнул, — бормочет себе под нос Габриэль и ловит за предплечье проходящую мимо модель, быстро поправляя воротник ее платья.       — Ну тогда я съем Маринетт, она тоже печенька, — Анри, уже избавившийся от своей ноши, подхватывает возмущенного Габриэля под руку и увлекает прочь от прислушивающихся к их разговору девушек. — Три девушки заболели, я поставил замену из резерва, так что надо хорошо поработать.       — Думаешь, я так просто забуду тебе, что ты хочешь съесть Маринетт?       — бормочет он, увлекаемый к выходу на подиум. Он успевает только махнуть Маринетт издалека, чтобы она подошла к ним, и смотрит на Анри, больше похожего в этот миг на бульдозер.       — Конечно, лапушка, я же любя, — Анри быстро целует его в щеку и поворачивается к внимательно наблюдающим за ними моделям. — Ну что, мои звездочки, все готовы?       Модели кивают, торопливо поправляя макияж и одежду, и они втроем, убедившись, что все в порядке, выходят в зрительный зал. Габриэль опускается на стул первого ряда напротив подиума — Маринетт садится рядом с ним и, внезапно, приобнимает его за локоть, прижимаясь щекой к плечу. Габриэль замирает от неожиданности и коротко на нее смотрит, но Маринетт не выглядит потерянной, скорее очень уставшей — ему кажется, что еще мгновение, и она заснет, поэтому он позволяет ей остаться на месте. Анри смотрит на него с довольным прищуром и пихает в плечо только зашедшего в помещение Адриана, ругая его за опоздание.       Габриэль смотрит на сына с неловким ощущением, сковавшим его изнутри, но ничего не говорит, хотя прежде не смог бы даже вынести мысль о том, что его сын позволяет себе опоздать на репетицию. Теперь он не думает о том, что это позор для его имени, напротив, первой его мыслью становится тревога — он думает, что заставило его опоздать, и очень надеется, что ничего страшного не случилось.       Адриан смущенно извиняется перед Анри и подбирается бочком мимо него ближе к Габриэлю и Маринетт.       — Хэй, а я тоже хочу поспать вместо того, чтобы работать, — улыбается Адриан, склоняясь и быстро целуя подругу в лоб. Маринетт бурчит что-то совершенно непонятное и отворачивается, зарываясь лицом в плечо Габриэля.       — Мы работаем последние восемнадцать часов, — почему-то пытается оправдать Маринетт Габриэль, чувствуя себя так неловко, что даже не может взглянуть сыну в глаза. — И успели поспать лишь четыре часа.       — Все в порядке, пап, я же все знаю, — Адриан вдруг треплет его по волосам, улыбаясь и, прежде чем Габриэль успевает что-то ответить, исчезает в гримерной.       — Похожи вы невероятно, — ворчит Анри, искоса глядя на Габриэля.       — Приходите, когда захотите, просто смотрите, мол, так и надо, и даже не поругать вас. Чувствую вселенскую несправедливость.       — Бедный Анри, как тяжело тебе живется, — с иронией произносит Габриэль, и буквально сияет изнутри от счастья, когда Маринетт, все еще прижимающаяся к нему, хихикает над его шуткой.       — Конечно, тяжело, за больше чем двадцать лет совместной жизни ты мне даже шоколадку ни разу не дарил, — Анри показательно дует губы, и Габриэль закатывает глаза. — Так и угасает любовь! Из-за того, что Габриэль Агрест не дарит шоколадки.       — Если все получится, куплю тебе шоколадную фабрику, будешь Вилли Вонка, — хмыкает Габриэль, и Анри вдруг широко ему улыбается.       — Если не купишь, я подам на развод, — все также улыбаясь до ушей говорит Анри и смотрит на часы, начиная терять и без того ограниченное терпение из-за того, что им все еще не «дали» музыку.       — Ты все время это обещаешь, и мы до сих пор не развелись, — Габриэль приподнимает одну бровь и отворачивается к Маринетт, чтобы быстро, украдкой поцеловать ее в волосы.       — Он просто не хочет терять такого мужчину, как вы, — сонно бормочет Маринетт и глубоко вздыхает, наваливаясь сильнее в ответ на его нежное, мимолетное касание. — Ну, по крайней мере, пока не получит шоколадную фабрику.       — Да, всем известно: Габриэль Агрест нужен людям только до тех пор, пока не дарит им личные фабрики, — бормочет Габриэль, и Маринетт тихо фыркает ему в шею.       — Мне нужны и без фабрик, — очень тихо говорит она и опускает ладонь на его руку. Маринетт быстро проводит по пальцам, будто пытается успокоить, и чуть отодвигается, не глядя ему в глаза, потому что внезапно над их головами взрывается музыка и на подиум начинают по одной выходить модели. — И даже без шоколадок. Не всем людям нужна только выгода.       Габриэль смотрит на подскочившего на ноги Анри, мгновенно начавшего раздавать комментарии и хвалить, и чуть сжимает пальцы, на которых осталось фантомом прикосновение Маринетт.       

***

      Габриэль искренне не любит подобные места и вечеринки его скорее утомляют, чем приносят удовольствие. Но Адриан на него так смотрел, да и Маринетт, кажется, готова была начать уговаривать уже не в шутку, что он согласился — и жалеет об этом тут же, стоит им расположиться в VIP-зале ресторана. Людей не то чтобы много — модели, с которыми они работают очень давно, и несколько сотрудников, но для Габриэля даже это слишком шумно.       Он усаживается на диван подальше и тут же достает планшет, чтобы поработать — такое у него было условие, — но работать здесь решительно невозможно. Он упирается локтем в подлокотник и поднимает голову, находя взглядом Анри. У него, кажется, совершенно неисчерпаемый заряд энергии — работая столько же, если не больше, он умудряется выглядеть свежим и веселым, и это Габриэля невольно восхищает.       Анри закуривает сигару, прикуривая у одной из моделей, и Габриэль сжимает зубы, с подозрением глядя на сизый дым, который тут же поднимается над его головой. Он почти уверен, что табак там поможет ему еще больше расслабиться, а заодно и всем, кто дышит этим дымом, но доказать никогда ничего не может.       — У тебя такой вид, — хмыкает над его ухом Адриан, и Габриэль вздрагивает, поднимая голову, чтобы вопросительно взглянуть на сына. — Даже не знаю, как описать… Как будто ты посмотрел в бездну, а она вдруг посмотрела на тебя.       — Точное описание отношений с Анри, — соглашается Габриэль, и Адриан садится рядом с ним, протягивая ему какой-то бокал. — Что там?       — Сок, — просто отвечает он, и Габриэль и благодарностью его принимает, устало вздохнув. — Кажется, ты бы действительно предпочел остаться дома.       — Прости, я очень устал, и еще этот шум, — Габриэль ведет в воздухе рукой и закрывает глаза, отпивая.       — Могу вызвать твоего водителя, — он ощущает взгляд Адриана на себе, как никогда четко, и качает головой. — Почему?       — Нужно же мне иногда проводить с вами время, — Габриэль неопределенно ведет в воздухе бокалом и смотрит на Маринетт, что-то эмоционально рассказывающую двум моделям. Рядом с ней они блекнут, превращаются в безликие манекены, в черно-белые тени, озаренные лишь светом ее присутствия. Габриэль чувствует себя слишком влюбленным, чтобы это казалось естественным. — Она будто бы создана для всего этого.       — Для тебя, — улыбается слабо Адриан, встречая растерянный взгляд Габриэля. — Тебя и твоей работы. Вы выглядите, как пара, не пора бы уже ею стать? Уж этот шаг точно тебе первым нужно сделать.       — Это неправильно, — чуть морщится Габриэль, утыкаясь взглядом в свой бокал. — Так нельзя, Адриан, вот ты бы мог за ней ухаживать, а я уже… В общем, нет в этом смысла.       — Почему неправильно? — искренне удивляется Адриан и с прищуром смотрит на него так, что Габриэль поспешно отворачивается. — А ты что, собрался всю жизнь провести со своими бабочками? Обручишься со всеми сразу?       — Ну… — начинает Габриэль, но Адриан со смешком его перебивает:       — Не говори ерунды. Скажи, она тебе нравится? — спрашивает он, приподняв чуть брови.       — Мне кажется странным обсуждать это с тобой, — признается Габриэль и изящно поворачивает кисть, размешивая сок в бокале. Но Адриан смотрит на него очень внимательно, ожидая его ответа, и он быстро кивает. — Но она мне правда нравится, и именно поэтому я не собираюсь портить ей жизнь.       — А я всегда считал, что ты умный человек, — задумчиво, с нотками раздражения говорит Адриан и поднимается на ноги. Габриэль беспомощно смотрит на него, но сын показывает ему жестом «живи долго и процветай» и отходит прежде, чем он успевает что-то ему сказать.       Габриэль тяжело вздыхает и снова пытается вернуться к работе. Совсем скоро начнутся другие светские рауты, и им будет не до этого, но голова совсем не соображает — он несколько минут бесцельно пялится в договор, пытаясь вчитаться в строчки, но мысли упрямо возвращаются к Маринетт. Почему всем настолько есть дело до их отношений? То, как настойчиво их пытаются свести, иногда даже раздражает Габриэля — он знает, что они желают добра, но чувствовать постоянно это давление как минимум неприятно.       Он смотрит на Маринетт, которую подхватывает за талию Анри и кружит в подобие танца под дружные смешки и редкие аплодисменты. Анри сжимает ее очень крепко, вальсируя под звуки голоса Синатры, склоняется, что-то шепча на ухо, и Маринетт смеется — закидывает голову, открывая шею, которой Анри тут же касается губами. У Габриэля от неприятного ощущения под ложечкой быстрее бьется сердце, и он сжимает планшет так крепко, что слышит мгновенно отрезвивший его треск.       Он опускает взгляд так быстро, чтобы никто не увидел его реакции, и замечает кривые, короткие линии потрескавшегося дополнительного стекла на планшете. Он проводит по ним пальцем, задумчиво выковыривает небольшой треугольник, почти вылезший из сети паутинки, и вертит его между пальцев, почти сразу откладывая на край столика, чтобы никто ненароком не наступил или не задел. Он внезапно думает, что если не сделает этот шаг, о котором ему говорили Адриан и Анри, то просто все упустит — снова, — и тогда его сделает кто-нибудь другой. Ему не нравится эта мысль, она его бьет, сильно и без жалости, в самое горло, но при этом ему кажется, что так будет правильнее.       Ему бесконечно неприятно видеть ее в объятиях Анри, замечать блеск в ее глазах — конечно, ей он нравится, а кто устоит против чар, которые увлекли бы любого?       Габриэль уже собирается молча и незаметно уйти, когда замечает, что Анри вальсирует к нему и именно в тот момент, когда он встает, толкает девушку в его объятия — Маринетт привычно спотыкается, не ожидавшая такого подвоха, и Габриэль едва успевает подставить руки.       — Какие вы романтичные, — лепечет восхищенно Анри, потрепав Габриэля за щеку, и сразу отходит в другую сторону, перехватывая за запястье Адриана и прижимая его к себе за талию, чтобы закружить точно так же, как кружил до этого Маринетт.       — Простите… — бормочет Маринетт, непроизвольно прижавшись к нему от неудобности положения грудью, и, неловко опираясь одной рукой о его плечо, пытается встать ровно. — Я совсем не ожидала, что он меня на вас уронит. Он нас сводит? — на этом вопросе она смущенно улыбается и коротко смеется, и Габриэль неуверенно улыбается в ответ.       — Поверьте, мне так же неловко, как и вам, — говорит он, подхватывая ее одной ладонью за талию, а второй, которой держал руку, потянув на себя, помогает окончательно подняться.       — Знаете, — говорит Маринетт, все еще прижимаясь к нему, потому что, сделай она шаг назад и снова потеряет равновесие, уткнувшись ногами в низкий стол. — До знакомства я думала, что девушки из вашей спальни выходят как на конвейере, — она смущается еще сильнее и поворачивает голову чуть в сторону. — А вы, оказывается, такой же неловкий, как и я. Это очень… мило.       Габриэль смотрит на нее удивленно и открывает рот, чтобы снова извиниться, но вместо этого слышит слова, произнесенные, несомненно, его голосом, но без его на то воли.       — Может, вы хотите потанцевать со мной?       — Я уж думала, вы сейчас выпустите меня на этот стол и сбежите подальше от нахалки, — смеется Маринетт, обхватывая его за талию ровно в тот миг, когда музыка переключается и начинает играть Кевин Керн «Зачарованный сад», мгновенно заполняющий легкими переливами весь зал. Габриэль тянет девушку на себя, почти приподнимая, и делает несколько медленных, почти неуверенных шагов, отклоняясь назад. Он так давно не танцевал, не чувствовал этой чистой свободы от каждого движения, что ему будто бы приходится учиться заново — вместе с ней. Габриэль опускает взгляд, но тут же смотрит в ее глаза, поразительные, полные внутреннего сияния, и улыбается. Они медленно кружатся по залу между диванами и столиками, негромко смеясь, когда не рассчитывают пространство и на что-то натыкаются; Габриэль подхватывает ее за талию, и Маринетт, подняв ноги, плавно перелетает через угол столика, ни на мгновение не усомнившись, не подумав, что он может ее уронить, не удержать — и Габриэль тоже не думает об этом, просто знает, что никогда этого не допустит.       — Вы замечательно танцуете, — тихо говорит ей на ухо Габриэль, когда она прижимается к нему крепче, почти перехватывая инициативу, и он позволяет ей это, идя следом, улыбаясь каждой клеточкой своего тела. У нее горячие руки, ее тонкая талия под его ладонями теплая и гибкая, ее дыхание касается его кожи — так близко. Габриэль склоняется ниже, почти касаясь ее губ, но не делая последний шаг, и они лишь делят на двоих дыхание, глядя друг другу прямо в глаза.       В этот миг ему даже не страшно — он ведет ее следом за музыкой и позволяет себе существовать здесь и сейчас, не думая о последствиях. Нет никаких последствий. Завтра не существует. Они оба будто бредут вспять вверх по течению времени, где их никто не сможет найти.       — Спасибо, — тихо отвечает Маринетт, почти касаясь его, когда ее губы шевелятся. — Но лишь потому что вы ведете меня в этот «зачарованный сад».       — Может, сбежим? — также еле слышно спрашивает Габриэль, отступая вместе с Маринетт в тень. Он уже не слышит музыки, может, она и закончилась, ему все равно. Пока он держит Маринетт в своих объятиях, ничего на свете не имело значения.       Вместо ответа Маринетт отстраняется, берет его за руку, и они, не оглядываясь, выскальзывают за дверь. Их тут же отрезает от посторонних звуков, окутывая такой громкой тишиной, что Габриэль едва может дышать, пока они идут за руку — Маринетт чуть впереди — по коридору. Он идет за Маринетт безропотно, почти не задумываясь о том, что происходит, будто в трансе. Он все еще ощущает на своих губах прикосновение ее дыхания, его тело хранит ее тепло, и он окунается в это чувственное наслаждение полностью, позволяя охватить его себя полностью, без остатка.       Они выходят в сумерки, наполняющиеся свежестью вместе с приближением октября, и Маринетт тянет его под низкие разросшиеся вишни в саду ресторана, усыпанный ярко-красными точками. Габриэль чувствует все так глубоко, будто бы каждая маленькая деталь этого мира становится частью его тела. Он обнимает Маринетт за талию и прислоняется губами к ее волосам, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.       Девушка поднимает голову и смотрит ему в глаза. Ему кажется, она пытается сказать ему что-то, попросить, подбирает слова, и он даже знает, что именно, но никак не может сделать этот последний шаг.       Она делает его сама.       Маринетт обхватывает ладонями его лицо, нежно ведет большими пальцами под глазами, соскальзывает ниже, прижимая пальцы к его шее сзади, и целует. Ее поцелуй, нежный и трепетный, как прикосновение крыльев, такой долгий и такой короткий, что Габриэлю кажется, будто бы земной шар вдруг остановился, и все время вокруг них застыло.       Он хочет впечатать в себя все в этот короткий миг поцелуя. Ее запах. Ее волосы, длинные и мягкие, касающиеся его рук, когда он обхватывает ее за плечи. Ее дыхание, глубокое и чистое, которое он порой чувствовал на своей коже, но никак не мог представить, что оно станет безраздельно ему принадлежать. Ее тело, такое теплое и тонкое, которое прижимается к нему с невыразимой нежностью. Всю ее.       Маринетт коротко отстраняется, смотрит на него широко распахнутыми глазами, но Габриэль тянется за ней, снова целует, соскальзывая одной ладонью на ее талию, а другой удерживая голову сзади, буквально погружается в мягкость ее губ, ощущая привкус облегчения на языке. Она восхитительна. Он так ее любит, что ее поцелуй для него подобен божественному прикосновению. Она бесконечно ему нужна, и он хочет верить в этот миг, что и он ей — тоже.       Она проводит пальцами по его шее, ерошит волосы, и он делает шаг, прижимает ее к столу дерева, продолжая целовать, нежно, почти не дыша от наполняющих его ощущений. Маринетт гладит его, тянется к нему, принимая все, что он дает ей, не отстраняется ни мгновения, отвечая на каждое движение губ и языка. Она первая осторожно раскрывает его губы, скользит внутрь, изучает, переплетается с ним дыханием, пока он не начинает задыхаться, и даже тогда просто возвращает ему поцелуи раз за разом.       Габриэль не знает, сколько проходит времени прежде, чем она отстраняется, но ему кажется, что сменились целые эпохи. Маринетт медленно касается еще одним поцелуем уголка его губ и снова откидывает голову назад, доверчиво прижимаясь к его руке. Костяшки его пальцев коснулись шершавой влажной коры под ее легким движением.       Габриэль чувствует непривычную смелость, такую сильную, что находит себя прислонившимся губами к линии ее подбородка, к шее, к ключице, не вызывающе, нежно, мягко, осторожно, так трепетно, что поцелуи больше походят на дыхание — Маринетт обнимает его, не отпуская ни на мгновение, и Габриэль прислоняется щекой к ее щеке, обнимая в ответ, очень крепко, потому что впервые может себе позволить. На мгновение ему кажется, что в соке, который ему дал Адриан, все же что-то было, но понимает, что пьян вовсе не от алкоголя — от нее, от ее запаха, от ее губ, от ее присутствия, от каждой ее частички он без ума.       — Вот теперь бы и я поехала домой, — бормочет Маринетт, погладив пальцами его за ухом, и Габриэль улыбается, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть на нее. — Думаю, этот день можно считать вполне удачным, как считаете?       — Мне кажется, еще не хватает чего-то, — Маринетт удивленно на него смотрит, и Габриэль совсем коротко касается губами ее губ. — Чего-то такого. Теперь все.       Доехать до дома оказывается сложным испытанием. Сложнейшим в жизни Габриэля за последнее время, а ему приходилось принимать самые разные решения. Он не мог наглядеться на Маринетт — она касается его всю дорогу, перебирает его пальцы, но больше не целует, и Габриэль тоже не решается, лишь смотрит, пытаясь не думать о том, что все портит.       Они забежали обратно в кафе так скоро, растрепанные и взъерошенные, что довольному жизнью Анри не пришлось даже объяснять — хотя они не собирались ничего такого делать, Маринетт просто предложила поехать домой, сославшись на усталость, а Габриэль решил ее довезти, потому что и сам не хотел оставаться там, — и он отправил их, едва не благословляя. Габриэлю очень неловко вспоминать выражение его лица и тихое «я все понимаю, дела», когда он почти выпихивает их за дверь, даже не слушая оправданий. Габриэль боится оборачиваться, смотреть на Адриана, на остальных коллег, хочет зайти обратно и громко сказать, что они все неправильно поняли, что он слишком любит и уважает Маринетт, чтобы после первого поцелуя повезти ее домой для того, о чем они подумали, и что это только банальные вежливость и забота, но не позволяет себе этого, просто открывая перед Маринетт дверь.       Она изящно выходит из машины и берет его за руку, когда он чуть отходит вперед, и этот жест отзывается мурашками по коже. Габриэль почему-то надеется одновременно, что она уйдет и что останется, но когда они заходят внутрь, она почему-то не предлагает разойтись.       — Вы, верно, устали, — осторожно начинает Габриэль, посмотрев на нее, но Маринетт качает головой.       — Только голова немного болит.       — Я забрал в кабинет некоторые таблетки обезболивающего, выпьете? — спрашивает Габриэль, и Маринетт согласно кивает, неловко выпуская его руку.       Когда они входят в его кабинет, его уже охватывает такой страх и волнение, что от былой смелости не остается ни следа. Маринетт, напротив, спокойна, и это тоже не внушает ему уверенности, что этот поцелуй не был его фантазией, странной и яркой. Он останавливается у стола, неловко касаясь его пальцами, и смотрит на девушку — она поправляет выпавшую прядь волос, и Габриэль торопливо отворачивается, доставая из ящика стола упаковку обезболивающего и поднимая с него неоткрытую еще бутылку воды. Маринетт благодарно кивает головой, выпивает таблетку, и они остаются так стоять, непонимающе смотря друг на друга, потерянно и испуганно, будто не зная, что делать дальше.       Габриэль делает к ней шаг, но тут же вновь замирает, запуская одну руку в волосы. Маринетт наблюдает за ним неотрывно, но он никак не может понять по ее глазам, о чем же она думает, чего желает, имеет ли он право снова ее коснуться или она уже жалеет о том, что случилось. Он ни за что, ни в коем случае не стал бы склонять ее к близости, даже если желает ее до невыносимого жара в груди, но хочет просто коснуться и хотя бы на короткий миг притвориться, что ничего себе не придумал.       — Я… Мне… — глубокомысленно начинает Габриэль и замолкает, опуская взгляд под ее пристальным взглядом. — Могу я что-то еще для вас сделать?       — Возможно, — Маринетт ведет плечами, будто пытается сбросить наваждение, и шагает к нему, обхватывая пальцами под линией челюсти, ближе к шее. Это нежное, легкое прикосновение, но дрожь, которую оно рождает в Габриэле, нельзя описать словами. Он приоткрывает губы, судорожно вдыхая, безуспешно пытаясь выдавить из себя хоть один звук, и Маринетт толкает его в грудь другой рукой, заставляя опуститься в кресло. Габриэль поднимает голову, смотрит в ее сияющие в неясном свете фонарей из окна глаза и пытается унять бешено забившееся сердце. Он опускает ладони на ее талию, чтобы отодвинуть, но вместо этого замирает, смотрит на ее губы, чуть дрожа, и это оказывается последней каплей.       Она склоняется, целует его, быстро и сразу же глубоко, будто боится, что он оттолкнет ее. Тонкие пальцы опускаются на его воротник, притягивая ближе, и Габриэль тонет в ее губах, порывистых и нежных. У него никого не было так давно, что он почти забыл, каково это — целовать кого-то так страстно, прикасаться к кому-то и чувствовать желание. Его охватывает невероятно сильное чувство, пугающее, яркое, и он жмурится, все отвечая и отвечая, не в силах остановиться.       Его тянет к ней, он понимает это с осознанной болезненностью, тянет так сильно, что он не хочет останавливаться, не может себя заставить, это еще один рубеж его очередных шагов в обратном направлении от личности Бражника — позволить себе заново любить, и от этой мысли ему становится очень страшно. Маринетт целует его с отчаянием, с нежностью, она осторожна и при этом уверенна, и Габриэль будто тает в каждом ее прикосновении. Если бы только было можно, если бы только он мог согласиться на все, он бы так и сделал, так и поступил, и он скользит руками чуть выше по ее талии, на спину, касается лопаток, опускается обратно, пока Маринетт не садится ему на колени, притягивая к себе еще ближе.       Целоваться так намного удобнее, и Габриэль обхватывает одной ладонью ее шею, заставляя чуть наклонить голову. Когда Маринетт скользит руками по его шее за воротник, он хватается за ее талию сильнее, громко выдыхая в поцелуй. Так нельзя, он думает об этом, пока Маринетт расстегивает первые пуговицы у рубашки, нельзя — пока он забирается ей под кофту, гладя горячую, нежную кожу, нельзя — когда Маринетт углубляет поцелуй, прижимаясь к нему так плотно, что между ними не остается свободного пространства. Габриэлю очень хочется плакать. Так ведь действительно нельзя.       — Маринетт, — выдыхает он, когда она ведёт головой чуть выше и касается губами его скулы. Он все еще не может заставить себя открыть глаза, боится увидеть ее лицо, ее разочарование, нежелание, страх, Габриэль почти уверен, что это не то, чего она хочет, и, хотя ему очень больно, собрав все свои силы, все же отодвигает ее назад. Маринетт хватается пальцами за его рубашку и прерывисто дышит, смотрит удивленно, будто ничего не понимает, и Габриэль поджимает губы. — Послушай, так нельзя, — произносить это вслух намного сложнее, чем в своей голове, но он делает это, и его голос дрожит от горького осознания, от правды, что сейчас она уйдет и больше никогда к нему не вернется. Но так будет правильно, так нужно, он знает точно, что ей будет легче без него, а свои собственные чувства он привык прятать так давно, что даже не обращает внимание на их существование.       — Почему? — спрашивает она очень тихо, на выдохе, и обхватывает ладонями его лицо, не позволяя отвернуться.       — Пожалуйста, Маринетт, — он замирает, услышав мольбу в своем голосе. Ему так невыносимо больно ей отказывать, отталкивать ее, быть рупором разума, потому что все его существо стремится к ней. Он так давно не любил, он так давно не чувствовал, он так давно не хотел стать с кем-то единым целым; у него дрожат пальцы, потому что отпустить ее почти невозможно — он и не может, цепляется за нее, несмотря на то, что говорит, сжимает пальцы на ее одежде, на ее коже, отчаянно молясь, чтобы следующая минута не наступала. Он готов быть для нее кем угодно, хоть камнем у ее ног, пока она ласково скользит пальцами по его лицу, пока опускается на шею, растерянно глядя ему в глаза, но он знает, что не способен, не должен так поступать — она молодая и красивая, она страстная, искренняя, ей не нужно то, что он может дать ей, а он не вынесет, не сможет забыть ее и отпустить после единственной ночи, которую он может получить.       Зачем он ей нужен, изломанный, погруженный в свое разрушенное сознание, живущий по инерции — нет, он ей не нужен, она этого не хочет, он пытается найти это в ее глазах, в чертах ее лица, но видит только растерянность и желание. Не надо, не делай этого, не разрушай меня еще больше, отправляет в пустоту мысленную молитву Габриэль, сжимая пальцы на ее запястьях, но не находя в себе силы убрать ее руки, пожалуйста, закончи это сейчас.       — Я не понимаю, — шепчет она, склоняет голову, целует его в шею. Нежное, горячее прикосновение, полное желания, полное любви, которой он так жаждет, но в которую не может поверить. Это не любовь, это не может быть любовью, даже если его сердце утопает, даже если он сам едва способен провести хотя бы одну секунду, не вспоминая ее сияющие глаза. Он так любит ее прикосновения, ее душу, ее талант, что вновь начинает жить, и это пугает его так сильно, что он готов вновь сдаться. Только пусть она уйдет, пусть она уйдет… — Ты прогоняешь меня?       — Да… Нет! — он закидывает голову, подставляясь под ее поцелуи, и крепче сжимает ее запястья. — Мы не должны, так нельзя, это все слишком. Я не могу, Маринетт.       — Я… — снова пытается растерянно произнести Маринетт, когда Габриэль выпускает ее талию. Ее руки исчезают с его плеч так быстро, словно их там никогда и не было. В этот момент Габриэлю кажется, что он снова готов начать погоню за талисманами, чтобы пожелать жить в мире, в котором он будет достоин ее любви.       — Прости меня, — срывающимся голосом говорит, отворачиваясь и сжимает пальцы так сильно, что суставы пронзает дрожь. Добровольно прогнать ее, позволить ей уйти — единственная его возможность показать ей настоящие чувства, и он это делает, не позволяет ей выбирать, чтобы она не чувствовала за это вину. Она бы все равно выбрала не его, Габриэль просто упрощает жизнь им обоим.       Еще совсем недавно он думал, что терпеть не мог людей, не знающих себе цену, но еще больше он ненавидел людей, которые ничего не стоили. И он был одним из них — из людей, которые ничего для мира не значат, а в первую очередь для себя и для тех, кому хочется бросить весь мир к ногам.       Когда Маринетт уйдет, у него совсем ничего не останется, даже вдохновения, и это его окончательный шаг за грань.       — Знаешь, Габриэль, ты просто… — Маринетт злится, и это так удивительно контрастно, что Габриэль забывает даже дышать, смотря на нее в упор. — Как тебе вообще хватает наглости вот так меня прогонять? — она даже не поднимается с его колен, крепко сжимая пальцами плечи, почти болезненно, и на ее глазах внезапно проступают слезы. — Влюбил меня в себя, постоянно помогал, был таким добрым, и нежным, и обходительным, говорил мне все эти вещи, а потом просто… — она взмахивает руками, резко поднимаясь, и делает шаг в сторону, чтобы снова взглянуть в его сторону. — Вот, что нельзя, Габриэль — прогонять меня, потому что тебе кажется, что так будет правильнее! Да я в тебя всю душу вложила, а ты!.. — Габриэль вдруг с замирающим сердцем понимает, что она плачет — действительно плачет, — опустив голову, и он поспешно поднимается тоже, обнимая ее за плечи. Он так много людей заставлял плакать в последнее время, что это уже, кажется, становится его новой привычкой.       Он чувствует, как она дрожит, как отчаянно, глубоко ей больно, чувствует так, будто это его боль, и ему самому хочется плакать, если бы он только мог себе это позволить. Она — она его душа, у него другой нет, и теперь она плачет в его объятиях, потому что он позволил себе оттолкнуть ее, потому что решил, что знает, что для нее лучше. Знает? Знал ли? Габриэль и сам дрожит, беспомощно касаясь ладонью ее волос, прижимая ее к себе крепче — или позволяя прижимать себя.       Он пытается отодвинуться на мгновение, но Маринетт удерживает его, будто бы он смог бы второй раз ее отпустить. Он и первый не смог. Он так запутался, что уже не понимает, где хорошее, а где плохое, ему так страшно, так одиноко, и его сердце так тянется к ней, что он не может его остановить.       Она любит его, и он не слышит ни одной нотки неуверенности в ее голосе, только отчаяние, только нежелание отпускать — она вернулась к нему, его маленькая бабочка, его трепетное сердце, его душа. Габриэль пытается выдавить из себя хоть что-то, пытается извиниться, пытается сказать, что хотел прогнать ее лишь потому, что чувство его всеобъемлюще огромное, но слова застревают у него в горле.       Маринетт поднимает голову и впивается в его губы поцелуем, и он позволяет себе отвечать, позволяет себе погрузиться в это чувство. Он не успевает попросить прощение, а она уже прощает все ошибки, которые он допустил, она уже лелеет его сердце в своих ладонях, она уже покрывает поцелуями его лицо, почти сразу отстраняясь, смотря на него все еще отчаянно, яростно, ожидая, что он вновь ее оттолкнет. Но нет, он не может, он доверит ей все, он соберет себя по кусочкам, и даже если она его однажды покинет, он не станет ее винить.       — Хорошо, прости, ты права, — хрипло говорит он, не замечая, как переходит все черты фамильярности, но и Маринетт игнорирует это, сжимая пальцами ткань его пиджака. — Ты права, останься.       — Чтобы ты снова меня прогнал? — она поднимает голову, вздергивая подбородок, и смотрит ему в глаза так остро, что он на это мгновение хочет исчезнуть. Габриэль качает головой.       — Извини, но я больше не смогу.       — Хорошо, тогда… хорошо, — она позволяет Габриэлю утянуть себя куда-то в сторону, из кабинета, послушно перешагивает за ним порог, и идет вниз по лестнице. Он не выпускает ее, сжимает маленькие холодные ладони, такие хрупкие в его руках, что он может раздавить их, если сожмет чуть сильнее. Но он никогда не причинит ей вреда, он никогда не позволит себе больше сделать ей больно — каждая ее слеза растаявшим воском стекает по его душе, он чувствует их так, будто это раскаленный дождь, они жгут его кожу, его сердце, и он едва способен это перенести. Это должно было напугать его еще больше, но он опускается в этот омут, падает в ее глаза — стирает пальцами ее слезы, целует в висок, поспешно накидывая на дрожащие плечи свой пиджак.       Маринетт все еще касается его так, будто не верит, что он пустит ее в свою жизнь. Он и сам не верит, что делает это, но каждый его вздох, каждый шаг — только потому, что она смотрит на него так. Теперь страх ушел, и он знает, что не осталось больше ничего, чего он желал бы и не получил. Габриэль думает, что ждал ее появления так долго, ждал, когда она придет, коснется его и заберет его дыхание, чтобы отдать свое. Всего лишь одно ее прикосновение — и он летит, соскальзывает вниз в свободном полете и раскрывает крылья. И если ему было страшно, то лишь потому что перед глазами открываются такие прекрасные, неизведанные просторы, какие он не видел никогда в жизни, потому что был слеп.       Он не может остановить время, он не может заставить ее быть с собой, не может сказать точно, что однажды она не уйдет, что ей не надоест, но он может заключить каждое ее движение в своем сознании, может, снова и снова, подобно мелодии, воспроизвести ее, и это будет лучшее, что он когда-либо создавал.       Маринетт касается его дрожащих губ пальцами и робко улыбается. Трепет ее души обволакивает его отголоском прикосновения ее кожи, и он закрывает глаза, погружаясь в это чувство.       Габриэль отводит ее на кухню, держа за плечи, почти не касаясь ее тела и почти полностью обнимая ее каждой клеточкой своей души. Он наливает ей чай, чувствуя прикосновения ее взгляда, даже не поворачиваясь, и садится совсем близко, касаясь под столом ее бедра коленом, чтобы чувствовать ее. Он не может поднять на нее глаза, ему страшно, но он не чувствует себя так, будто танцует на краю пропасти. Она нужна ему, боже, как она ему нужна.       Маринетт касается губами края чашки, отпивая, и Габриэль ловит себя на том, что не может отвести от нее взгляда. Он не смотрит в ее глаза, не может себе позволить, но смотреть на нее не кажется чем-то неправильным, чем-то постыдным, складывается такое ощущение, что он ждал ее всю свою жизнь, просто чтобы смотреть. Его муза, его прекрасная, восхитительная богиня, каждый взмах ресниц рождает в нем это чувство, вновь и вновь поднимающееся волнами. С ней спокойно, с ней уютно, с ней хорошо.       Габриэль боится думать о любви, но точно знает, что она нужна ему, как воздух, он хочет ее — в своей жизни, каждый день, чтобы просто смотреть, чтобы запечатлеть ее образ, неповторимый, идеальный образ, чтобы вдохновляться ею, как вдохновляется художник, чтобы она дарила ему чувства каждое мгновение нахождения в его жизни своим присутствием, а он в свою очередь отдаст ей все, что угодно, чего бы она ни попросила — каждое ее желание для него закон, и он сделает для нее все. Он снова ощущает в себе того человека, который когда-то решил использовать талисман во зло, но теперь у него будто совсем другие намерения.       — Думаю, нам надо поговорить, — слабо улыбается Габриэль, касаясь ее колена рукой, и Маринетт улыбается ему в ответ, чуть наклоняется и целует горячими от чая губами в уголок рта.       — Думаю, все итак очевидно, — произносит она, отстраняясь и все же смущенно отворачиваясь. — Но поговорить действительно нужно.       Габриэлю не очевидно ничего, кроме самого главного. Он понятия не имеет, что ждет их в будущем, он не знает, как ему быть, что ему делать, на что он имеет право. Он так и не ответил ей на признание, но стоит ему только подумать об этом и у него трясутся руки. Ему страшно, хотя все лучше, чем было когда-либо, и он чувствует, что идет по правильной дороге, что этот страх не сдерживает его, а подталкивает, но ему так долго казалось, что любить ему совершенно противопоказано, что он просто не может заставить себя говорить.       — Я не хотел тебя обижать, — тихо говорит он и опускает взгляд, утыкаясь им в свою кружку. — Мне просто очень… страшно поверить в то, что завтра ты не уйдешь.       — Обещаю, не уйду, — с улыбкой произносит Маринетт, и Габриэль неуверенно поднимает голову, встречаясь с ней взглядами. — Это не в моих интересах, только если ты этого захочешь. Тогда уйду.       — Не хочу, — поспешно произносит Габриэль, хватая ее за руку, как будто она уже начинает подниматься, и Маринетт тихонько смеется. — Мне немного сложно говорить о чувствах, но я очень хочу, чтобы ты осталась. И не только до завтра, — он набирается смелости, откладывает в сторону, подальше, кружку и поворачивается к Маринетт полностью, перехватывая ее вторую руку тоже. — Если можно, то навсегда.       — Не знаю, смотря какие у тебя на меня планы, — смущенно бормочет Маринетт, не в силах перестать на него смотреть.       — Я не смею строить на тебя планы, — тихо говорит Габриэль и приподнимает ее руки, целуя медленно по очереди каждый ее палец. Они такие маленькие в его ладонях, что он может обнять их полностью — так он и поступает в конце концов, сжимая их и поднося сомкнутыми к своему лбу. — Но я бы хотел быть всегда рядом с тобой, хранить тебя, оберегать и любить. Я так давно ничего не чувствовал, я… не знаю, забыл, как это.       — Тогда в чем проблема? Я же тоже этого хочу, — Маринетт придвигается к нему еще ближе, прикасаясь коленом к бедру, и Габриэль выпрямляется как раз тогда, когда она тянется поцеловать его в щеку. Это прикосновение, родное, теплое, необходимое, возвращает все на свои места. — Мне было так неловко все это время намекать… Анри меня убеждал, что ты просто смущен и что мне нужно попытаться, а я тоже так смущалась, — она коротко смеется, неуверенно и тихо, опуская голову, и Габриэль находит в себе смелость поймать ее подбородок пальцами и поцеловать в ответ, только в губы, медленнее и глубже, чем, кажется, было необходимо, но Маринетт оказывается совсем не против.       — Спасибо за это, — произносит он наконец, чуть отодвинувшись, и Маринетт снова смущенно опускает взгляд. — Теперь тебе больше не придется, обещаю, все остальные свои шаги я сделаю сам, — он касается ее лба еще одним поцелуем, и от нежности у него распирает легкие, так отчаянно, что он не может сдержать улыбки. — Можешь расслабиться.       — Наконец-то, — смеется коротко Маринетт, сжимая его пальцы в своих. — Как скоро Анри узнает?       — Он знал еще до того, как это произошло, так что… — начинает он, но в этот же момент дверь на кухню со стуком о стену громко открывается, и они оба замирают, резко поднимая головы, словно пойманные с поличным на всем постыдном, что только может придумать мир.       — Вы видели погоду на улице? — смеется, заходя к ним, Адриан и вытирая мокрые волосы полотенцем. — Мы с Анри промокли до нитки, так он еще и в Сену чуть не свалился.       Адриан, что-то напевая себе под нос, наливает себе кофе, и Габриэль чуть улыбается, наблюдая за ним. Адриан, не глядя, кидает полотенце на стол рядом с Габриэлем, и громко хлопает дверцей шкафа.       — Никогда бы не подумал, что у него такое хорошее чувство равновесия. Если бы не баланс, он бы точно с перил перевернулся… — Адриан поворачивается и окидывает их удивленным взглядом, видимо, только сейчас замечая, в каком странном, напряженном они состоянии. — Что с вами? Анри все-таки съел все печенье, и теперь вы пытаетесь придумать, как ограбить ближайший ларек?       Маринетт тихо фыркает, и Габриэль, внезапно для самого себя, поддерживает ее негромкий смех, выплескивая боль и напряжение последнего получаса. Они посмеиваются, пытаясь проглотить все звуки, прижимаясь друг к другу под столом, и Адриан смотрит на них с еще большим недоумением.       — Что?.. Что я такого…       — Все в порядке, — тихо говорит Габриэль, закрывая глаза рукой, и выдыхает, резко и быстро. Маринетт, будто не выдержав, касается его плеча, и они оба перестают смеяться также внезапно, как начали. — Анри везде и всюду, даже когда его нет рядом.       — Как у вас дела? Анри не оттоптал тебе все ноги? — улыбается ровно Маринетт, и Адриан падает рядом с ней на стул, отпивая из кружки сразу большой глоток.       — Он очень старался, если честно, и я уворачивался, как мог, — признается Адриан, заставив Маринетт снова засмеяться. — Просил передать вам привет и спросить, когда ждать приглашения на свадьбу.       — Мы его не пригласим, — бурчит Габриэль, блуждая взглядом по кухне, чтобы не дай бог случайно не встретится с Адрианом глазами. — Он будет очень много плакать и целовать нас чаще, чем мы друг друга, а потом споет нам «Je t'aime», — при воспоминании о пение Анри у Габриэля холодок бежит по коже, — и снова будет плакать. В общем, нет, спасибо.       — Тогда он обидится, будет плакать еще больше, затопит Сену, и та выйдет из берегов, — смеется ему в ответ Маринетт, и Габриэль слабо улыбается, смотря на ее довольное лицо. Адриан снова отпивает из кружки и устало утыкается лбом в поверхность стола. — Думаю, нам всем пора ложиться, — озвучивает Маринетт общую мысль.       Габриэль смотрит на нее и думает о том, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Он почти уверен, что как только окажется в одиночестве, страх, что все это неправда, захлестнет его с неестественной силой. Ему приходит в голову мысль попросить Маринетт пойти с ним, но это настолько нагло, что он тут же ее прогоняет.       — Ты права, — вздыхает Адриан и выпрямляется, смотря на них по очереди сонным взглядом. — Сегодня я усну, наконец, спокойным за вас обоих. Мы все очень переживали, что отец продолжит упрямиться.       — Ну спасибо, — с иронией бормочет Габриэль, и Адриан торопливо целует его в волосы, тут же исчезая за порогом, чтобы он не успел добавить что-нибудь еще. — Только не говори, что тебя не смущает, что твой одногруппник будет считаться твоим сыном, — произносит он, смотря уже на Маринетт, и та неловко заправляет волосы за ухо, отворачиваясь.       — Я стараюсь не думать об этом, — отвечает она с тихим смешком. — Не представляю себя в роли родителя, который запрещает есть печенье до ужина.       Габриэль коротко смеется и протягивает руку, обнимая Маринетт за талию. Девушка тут же придвигает свой стул поближе и быстро целует его в губы, а затем опускает голову на его плечо.       — Он уже взрослый, ему уже не запретишь, — с улыбкой говорит Габриэль, поглаживая Маринетт по мягким волосам. Она издает слабый, почти муркающий звук и трется о его шею, посылая гулять толпы маленьких мурашек. — Тебе правда нужно поспать…       — Пойдешь со мной?       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Взять коммишки (по артам и фанфикам): https://twitter.com/_dead_sam_/status/1482018374771171336?t=IkSJg3Uqg_Bzcr3XaZiwg&s=19       Примечание к части Читать после 17 главы       Дополнительная глава, 18+. Маринетт/Габриэль              

***

      — Думаю, нам надо поговорить, — слабо улыбается Габриэль, касаясь ее колена рукой, и Маринетт улыбается ему в ответ, чуть наклоняется и целует горячими от чая губами в уголок рта.       — Думаю, все итак очевидно, — произносит она, отстраняясь и все же смущенно отворачиваясь. — Но поговорить действительно нужно.       Габриэлю не очевидно ничего, кроме самого главного. Он понятия не имеет, что ждет их в будущем, он не знает, как ему быть, что ему делать, на что он имеет право. Он так и не ответил ей на признание, но стоит ему только подумать об этом и у него трясутся руки. Ему страшно, хотя все лучше, чем было когда-либо, и он чувствует, что идет по правильной дороге, что этот страх не сдерживает его, а подталкивает, но ему так долго казалось, что любить ему совершенно противопоказанно, что он просто не может заставить себя говорить.       — Я не хотел тебя обижать, — тихо говорит он и опускает взгляд, утыкаясь им в свою кружку. — Мне просто очень… страшно поверить в то, что завтра ты не уйдешь.       — Обещаю, не уйду, — с улыбкой произносит Маринетт, и Габриэль неуверенно поднимает голову, встречаясь с ней взглядами. — Это не в моих интересах, только если ты этого захочешь. Тогда уйду.       — Не хочу, — поспешно произносит Габриэль, хватая ее за руку, как будто она уже начинает подниматься, и Маринетт тихонько смеется. — Мне немного сложно говорить о чувствах, но я очень хочу, чтобы ты осталась. И не только до завтра, — он набирается смелости, откладывает в сторону, подальше, кружку и поворачивается к Маринетт полностью, перехватывая ее вторую руку тоже. — Если можно, то навсегда.       — Не знаю, смотря какие у тебя на меня планы, — смущенно бормочет Маринетт, не в силах перестать на него смотреть.       — Я не смею строить на тебя планы, — тихо говорит Габриэль и приподнимает ее руки, целуя медленно по очереди каждый ее палец. Они такие маленькие в его ладонях, что он может обнять их полностью — так он и поступает в конце концов, сжимая их и поднося сомкнутыми к своему лбу. — Но я бы хотел быть всегда рядом с тобой, хранить тебя, оберегать и любить. Я так давно ничего не чувствовал, я… не знаю, забыл, как это.       — Тогда в чем проблема? Я же тоже этого хочу, — Маринетт придвигается к нему еще ближе, касаясь коленом бедра, и Габриэль выпрямляется как раз тогда, когда она тянется поцеловать его в щеку. Это прикосновение, родное, теплое, необходимое, возвращает все на свои места. — Мне было так неловко все это время намекать… Анри меня убеждал, что ты просто смущен и что мне нужно попытаться, а я тоже так смущалась, — она коротко смеется, неуверенно и тихо, опуская голову, и Габриэль находит в себе смелость поймать ее подбородок пальцами и поцеловать в ответ, только в губы, медленнее и глубже, чем, кажется, было необходимо, но Маринетт, оказывается, совсем не против.       — Спасибо за это, — произносит он наконец, чуть отодвинувшись, и Маринетт снова смущенно опускает взгляд. — Теперь тебе больше не придется, обещаю, все остальные свои шаги я сделаю сам, — он касается ее лба еще одним поцелуем, и от нежности у него распирает легкие, так отчаянно, что он не может сдержать улыбки. — Можешь расслабиться.       — Что, прям совсем все шаги? — улыбается она в ответ и гладит его по щеке. Другая ее рука опускается ему на колено; Маринетт обводит его пальцами, прижимает ладонь и поднимается выше по бедру, глядя ему прямо в глаза. У Габриэля перехватывает дыхание, он беспомощно прикусывает губу, и невольно дергает ногой, когда тонкие пальцы костяшками касаются его еще выше, замирая. — Знаешь, может быть, иногда мне будет даже нравится делать следующие шаги.       Маринетт склоняется и последние слова шепчет ему уже в губы. Кажется, он никогда не сможет избавиться от этого наваждения, охватывающего его, когда Маринетт его касается — ему кажется, что весь мир вокруг заключается только в ее дыхание. Он целует ее, обнимая ладонью за шею, другой рукой приподнимая рубашку и касаясь горячей поясницы. Габриэль гладит ее спину, прижимая к себе ближе, резко выдыхая, когда ее пальцы сжимаются на внутренней стороне бедра, прижимаясь выше так сильно, что он очень остро ощущает ее через несколько слоев ткани.       — Маринетт… — выдыхает он, и она, будто поняв, что он хочет попросить, убирает руку, поднимая ее выше, тоже забираясь под рубашку и оглаживая его тяжело вздымающуюся грудь.       — Маринетт, я не… — снова начинает он и слышит, как Маринетт протестующе вздыхает, не давая ему начать, но все равно чуть отстраняется, обхватывая ее лицо ладонью. — Не хочу, чтобы ты думала, что мне нужно только это… Ни к чему торопиться, мне ничего не нужно, — он пытается все ей объяснить, хочет сказать, что будет ждать сколько угодно, даже вечность, если она захочет, но Маринетт смотрит на него, нахмурившись, и это отчего-то выбивает из колеи.       — Я не маленькая девочка, Габриэль, и все понимаю, и если я делаю все эти вещи, значит, я хочу. Хорошо? — она чуть приподнимает брови, невесомо целуя его в губы, в щеку, в подбородок, и Габриэль закрывает глаза, слабо выдыхая.       — Хорошо, — неуверенно шепчет он, так и не глядя на нее. Желание его настолько острое, что он боится двигаться, боится даже гладить Маринетт, лишь крепко прижимает ладонь к ее спине. Ему все еще кажется, что узнай она, как сильно он ее хочет прямо сейчас, и она решит, будто это все, что его интересует, а это совершенно не так.       — Все ведь в порядке? — спрашивает Маринетт, осторожно погладив Габриэля по шее, и он по наитию наклоняется к ее руке, как к единственному теплу, которое ему нужно: Маринетт, улыбаясь, проводит ладонью выше и касается пальцами его лица. Она так уверена, она знает, что делает, и это спокойствие, эта нежность, которые он получает от Маринетт, кажутся ему самым лучшим, что когда-либо ему доставалось. Он даже не может ответить от щемящего чувства счастья, сковавшего легкие, потому что боится, что еще одно слово — и слезы потекут по его лицу. — Думаю, это «да», верно? — тихонько говорит Маринетт, и Габриэль кивает, когда Маринетт касается губами его губ, мягко целуя и продолжая гладить лицо. Габриэль отвечает ей, не сдерживаясь, почти не скрывая своей страсти, желания, бурлящего в нем, и она, почувствовав это, снова начинает блуждать рукой по его груди, поглаживая острые от возбуждения соски.       Габриэль выдыхает, мелко задрожав, перехватывает инициативу, углубляя поцелуй порывисто и резко, и Маринетт жадно открывает губы, ловит каждое его движение, всем телом яростно устремляясь к нему.       Он не может без нее — каждое прикосновение отзывается яркой вспышкой, он делит дыхание напополам, чтобы отдать ей, потому что иное ему не нужно. Даже если он ничего не видит, он чувствует ее — каждую ее улыбку и печаль. Без ее объятий он не может больше дышать, и не мог прежде — она открыла его заново, он мог бы сделать что угодно, пока она любит его.       — Мы можем перейти в спальню, — шепчет Габриэль, касаясь поцелуем ее шеи, и Маринетт сжимает между пальцев воротник его рубашки, притягивая к себе ближе. У Габриэля кружится голова, и даже если бы он захотел, не смог бы остановиться. — Если ты хочешь.       От ее прикосновений по его коже скользят горячие волны. Ему жарко под ее ладонями и холодно одновременно — там, где нет ее пальцев. Габриэль сходит от нее с ума — от ее запаха, от ее еле слышных прерывистых вздохов, от мягкости и трепетности ее губ. Он не чувствует ничего, кроме желания ей угодить, кроме ощущения принадлежности, такого сильного, что он забывает даже свое имя. Он закрывает глаза, покрывая поцелуями ее шею, и вновь поднимается к губам, чувствуя робость перед тем, что хочет сделать больше всего на свете.       — Я пойду с тобой куда угодно, — шепчет она, вновь опуская рукой по его телу, оглаживая живот и касаясь пальцами его между ног. Он вздрагивает, вновь целуя Маринетт, порывисто и глубоко, даже не пытаясь остановиться, и крепко сжимает ее в объятиях — она вся с ним, полностью, без остатка, и он погружается в нее в ответ, отдавая все хорошее, что в нем оставалось.       Они поднимаются почти одновременно, не разрывая поцелуя — оторваться от нее почти невозможно, Габриэль и не пытается, то и дело сжимая ее в объятиях, касаясь ее губ, пока ведет в спальню. Они идут так долго, что это почти сводит его с ума, поэтому, как только дверь за ними закрывается, Габриэль тут же обхватывает Маринетт за талию сзади и прижимает ее к себе, зарываясь лицом в волосы, почти сразу соскальзывая ниже, на шею — она чуть откидывает голову, касаясь его плеча макушкой и виском, и Габриэль нежно целует выступающую, быстро пульсирующую жилку на бледной нежной коже.       Он все еще не уверен, что имеет право ее так касаться, но все границы окончательно пройдены и остановиться на этот раз кажется настоящим безумием — Маринетт поворачивается в его руках, обхватывает ладонями шею и мягко целует в губы, скользя пальцами ниже, к ключицам, и наконец расстегивает рубашку. Габриэль торопливо стягивает ее, почти не отрываясь от ее губ, и делает вместе с ней шаг к кровати, потом еще один, и еще, пока они не упираются в нее ногами, и осторожно подхватывает Маринетт за талию, с такой трепетной бережностью укладывая на одеяла, что ему даже кажется, что она тихонько смеется ему в губы.       — Все в порядке, я не хрустальная, — произносит она шепотом, отстраняясь совсем немного, чтобы произнести это, и проводит руками по его шее и груди, когда он нависает над ней.       — В это трудно поверить, — искренне признается Габриэль, хотя по губам его скользит мягкая улыбка. Он целует ее в уголок губ, коротко и быстро, касается поцелуем линии подбородка и места под ухом, спускается к шее и втягивает кожу губами — Маринетт хватается за его волосы, тяжело вздохнув, и Габриэль скользит дыханием еще ниже, будто просто смотрит, пытается поверить, убедиться, почти дотрагивается губами ее груди через одежду и срывает этим призрачным касанием тихий стон, от которого кружится голова.       Она прижимает одну ладонь к его голове, чуть сжимая пальцами волосы, скользит другой рукой по обнаженной спине, к поясу брюк, гладит так, будто боится не успеть — Габриэль чуть выгибается и, чтобы не застонать, осторожно прикусывает ткань, ощущая через одежду кружево лифчика. Маринетт не дает ему отстраниться, но он и не думает, что имеет на это право, спускаясь ниже с таким трепетом, что у него не хватает дыхания. Он целует ее живот через рубашку и тут же приподнимает ткань, касаясь горячей кожи. Габриэль десятки раз представлял, какая она на ощупь, но любая его фантазия была фикцией по сравнению с тем, что он испытывает, на самом деле покрывая поцелуями тяжело вздымающийся живот.       Маринетт крепче сжимает его волосы, разводит ноги, чуть обнимая его коленями — он ощущает ее жар на уровне груди и его начинает потряхивать от осознания, что это все действительно происходит в реальности. Будто испугавшись, он поднимается выше, медленно расстегивая ее рубашку, прижимается губами к обнажившемуся плечу, белому и идеально округлому, скользит дыханием по ключице, прикусывая лямку белья, чуть царапая кожу зубами, но тут же зацеловывая трепетными быстрыми касаниями. Наконец он поднимается к ее губам, снова целуя, и Маринетт разводит его губы языком, проталкиваясь внутрь — Габриэль почти беспомощно стонет, принимая ее, и закрывает глаза, полностью погружаясь в это восхитительное ощущение.       Она гладит его спину, порывисто и быстро, касается пальцами его шеи, заставляя его вздрагивать всем телом, выгибаться, прижимаясь сильнее животом между ее ног — он почти не способен держать себя в руках от мысли, что она так близко, что она желает быть его, принадлежать ему и взять то, что он так хочет ей дать.       Маринетт чуть сдвигает ногу, меняя положение, и прижимается бедром к его паху, сильно и резко, внезапно сдвигаясь чуть ниже, уходя от его губ, разомкнувшихся в попытке поймать воздух. Она прикасается языком к его груди, по очереди обхватывает губами соски, сосредотачиваясь то на одном, то на втором, и он замирает, беспомощно упираясь дрожащими руками в кровать и прижимаясь ей между ног бедром в ответ на точно такое же ее прикосновение. Не способный сдерживаться, он стонет, опуская голову, утыкаясь в подушку лбом, жмурится, прислушиваясь к наполняющим его ощущениям, чуть двигает ногой, желая крепче прижаться к Маринетт, и она вдруг издает тихий, но отчетливый звук — полустон-полувздох, от которого внизу живота его сладко тянет.       — Габриэль… — шепчет она, снова поднимаясь к его губам, и потирается о его ногу слишком откровенно. Он открывает глаза, бездумно ловя ее приоткрытые влажные губы губами, нащупывает под девушкой застежку лифчика и откидывает его куда-то в сторону. Габриэль смазанно заканчивает поцелуй, спускаясь ниже, сжимая рукой одну ее грудь и прижимаясь губами к другой, пробуждая ее прикосновениями, быстрыми, нежными, такими же ласковыми, как и все, что он делает, но почти соскальзывающими в охватывающую их страсть.       Почти на грани он опускается ниже, покрывая поцелуями ее живот, проводя языком от солнечного сплетения ниже, чуть прикусывает нежную кожу внизу живота, избавляя Маринетт от джинс, и замирает, прижимаясь щекой к ее лобку. От нее исходит такой жар, что он почти теряет рассудок просто неуверенно прикасаясь к ней пальцами через белье. Маринетт выдыхает, приподнимаясь, и он безропотно снимает с нее оставшуюся одежду, беспомощно проскальзывая ладонями по ее длинным гладким ногам.       Пару мгновений он просто смотрит, окидывает взглядом разгоряченное тело, идеальное, жаждущее его прикосновений, а затем опускается, раздвигая ее ноги, прижимаясь лбом к внутренней стороне бедра. Он целует ее, поднимаясь выше, проводит носом между влажных от желания половых губ, прижимается поцелуем, таким сильным, что у него самого темнеет в глазах от порывистого полустона сверху и от того, как резко и быстро Маринетт хватается за его волосы. Она направляет его, прижимая чуть сильнее, и он, дрожа от желания, проводит языком, погружаясь в ее солоноватый вкус. Маринетт выгибается, шумно выдыхая, и Габриэль теряется в ней, в ее реакциях, в ее запахе, в любви, которую он к ней испытывает, и в желании, захлестнувшем его целиком. Он не понимает, сколько прошло времени, не знает, кто он такой, не помнит ни одной мысли или слова, и лишь когда Маринетт тянет его назад к себе, понимает, что едва дышал все это время.       — Я уже… Спасибо, — шепчет Маринетт, жадно его целуя, и дрожащими руками расстегивает его брюки. Габриэль вновь забывает, кто он такой, когда пальцы Маринетт обхватывают его член — он толкается в ее кулак, выстанывая ее имя, и не сразу понимает, что она от него хочет, даже когда она несколько раз повторяет это вслух.       — Что?..       — Повернись, ну, пожалуйста, — шепчет Маринетт, и он, догадавшись, плавно перекатывается на спину, затуманенным взором глядя ей в глаза. Она опускается на его тело сверху, обнимая одной рукой, а другой крепче сжимает его между ног, начиная двигаться, медленно и размеренно. Габриэль хватает ртом воздух, не способный даже отвечать на поцелуи, слишком возбужденный, чтобы терпеть слишком долго, но даже почти в забытье старается удержаться, скованный внутренней виной за излишнюю нетерпеливость.       — Маринетт…       — Да, да, я здесь, — шепчет она, чуть запыхавшись, и прижимается губами к его подбородку. Маринетт спускается ниже, целуя его в шею, оставляя долгий, болезненный поцелуй на коже и тут же его зализывая, и Габриэль, итак почти неспособный сдерживаться, стонет, закусывая губу. Он погружается в оргазм, ярко вспыхнувший в каждой клеточке его тела, и забывает обо всем на свете, кроме удовольствия, охватившего его. Когда он приходит в себя, все еще дрожа от пережитого ощущения, он ощущает горячее тело Маринетт, крепко прижимающееся к его, и не может поверить, что все это на самом деле произошло с ними.       

***

             Примечание к части       Глава восемнадцатая              

***

      Он хочет замедлиться, хочет остановить момент. Время рядом с ней идет так быстро, что у него кружится голова. Они почти не успевают говорить о своих чувствах: последние подготовки, светские рауты и вечеринки, платья, проблемы, модели — все это окутывает их сверкающим водоворотом, не оставляя ни сил, ни времени, чтобы вникнуть в то, во что превращалась их жизнь теперь.       Габриэль резко захлопывает дверь их гримерки, которую они, к его неудовольствию, делят еще и с Анри, и прислоняется к ней спиной, закрывая глаза. Пару мгновений ничего не происходит, но в следующий миг он чувствует трепетно, легкое прикосновение пальцев к своей щеке.       — Я сейчас сойду с ума, — бормочет Габриэль, не открывая глаз. — А до показа еще шесть часов. Если в итоге я выйду на сцену в одном галстуке, не осуждай меня.       Маринетт тихо смеется и касается уголка его губ медленным поцелуем. Он окунается в ее спокойствие, позволяет ему скользнуть по венам, забыть обо всем, что творится за дверью — за каждой минутой безумия стоят ее касания и ее взгляды, и он бесконечно благодарен ей за это. Габриэль не может вспомнить, как переживал все показы без нее, да и себя не может вспомнить — он мягче, он быстрее, он ни на ком не срывается и не пытается ускорить работающих людей. Он смотрит вокруг, делая шаг назад, к пьедисталу, на котором стояла Маринетт, и понимает, какую прекрасную работу они проделали, и даже если поднявшийся вокруг них шум окажется пустым, он не станет жалеть. Каждое мгновение подготовки стоило всех наград мира.       — Тогда мне тоже нужен будет подходящий под твой образ наряд, — говорит Маринетт и проводит ладонью по его щеке. Он усмехается и прижимается к теплым пальцам, склоняясь голову. — Откроешь глаза?       — А разве можно видеть девушку перед показом? — улыбается он и, перехватив ее руку за запястье, долго и нежно целует ладонь. — Это, вроде, плохая примета.       — Ты что-то путаешь, — смеется Маринетт и легонько пихает его в плечо кулаком. — А если нет, то почему не перенес через порог, когда мы пришли?       Габриэль открывает глаза, встречаясь с волнующей синевой ее взгляда. Маринетт смущенно ему улыбается и делает шаг назад, вытягивая перед собой руки, по которым его ладони соскальзывают, пока не цепляются за тонкие пальцы. Он смотрит на нее и не может найти слов, чтобы передать свои чувства. Не может даже глубоко вдохнуть — настолько она прекрасна.       — Так что… думаешь? — осторожно спрашивает она, когда он так ничего и не говорит, и отворачивается к зеркалу, придирчиво разглядывая себя. Пышные юбки обвалакивают, отражают каждое ее движение, и кажется, будто Маринетт вот-вот взлетит, стоит только ей сделать следующий шаг.       Он думает, что не смог бы сделать ни для кого другого нечто столь же прекрасное, и никто другой так не украсил платье, как Маринетт. Он думает, что любит ее и что ему, по правде, было бы все равно, в чем она сегодня выйдет на подиум. Он думает, что никогда не чувствовал столько волнения и спокойствия одновременно, когда на кого-то смотрел.       Он не может отвести от Маринетт взгляда.       Многослойное и воздушное, как он и хотел, платье действительно получилось похожим на крылья. Он шил его полностью сам, не позволив никому прикоснуться ни к одной нитке — вложил в него весь свой талант и всю любовь, на которую был способен, и реальность превзошла его ожидания.       Через нижнюю юбку из черной газовой ткани просвечивают длинные белые ноги, и по ним вырисовывается узор из бабочек, ярко отражающихся при каждом движении Маринетт. Сверху он набросил несколько лепестков из розового шелка, прикрывая все, что не должны были увидеть посторонние, но все же открывая ее ноги.       Маринетт расправляет складки платья, укладывая их получше, и вопросительно смотрит на Габриэля в зеркало. Он осторожно, будто боясь разрушить видение, опускает ладонь на талию, затянутую в пояс из той же узорчатой ткани, из которой сделал подкладку.       — Я создал его для тебя, — тихо говорит он невпопад, но Маринетт нисколько не удивляется, — а ты вдохнула в него душу.       Габриэль проводит кончиками пальцев по нежной коже — ведет от округлого, белого плеча к ложбинке груди, вырисовывает полукруг и переходит к другой руке. Маринетт закидывает назад голову и едва касается собранными волосами его шеи. Габриэль медленно склоняется, целует ее в выступающую острую косточку на плече, нежно прижимается губами, закрывая глаза, и замирает.       — Мы хорошо смотримся, — шепчет Маринетт, обнимая пальцами другую его руку, лежащую на ее талии, и выдыхает. — Ты создал шедевр, и я чувствую тебя в каждом своем движении.       Вместо ответа он поднимается губами чуть выше, прикасаясь к тонкой шее, и опускает руку в свой карман. Маринетт вздыхает чуть громче, подставляясь под его поцелуи. На мгновение он замирает, ему так хочется пойти дальше, что он забывает даже собственное имя, но усилием воли прогоняет морок и достает из кармана сделанное на заказ ожерелье-бабочку.       — Ты меня вдохновила, — тихо говорит он и опускает на ее грудь тяжелый фигурный металл, инкрустированный ярко-синими, как глаза Маринетт, сапфирами. Она наблюдает за каждым его движением, он чувствует, и у него чуть дрожат пальцы, когда он застегивает свой подарок на ее шее. — Помнишь, ты рассказывала мне историю? Про каменного великана, который летел сквозь вселенные бесконечно долго.       Маринетт удивленно приподнимает брови, но все также ничего не говорит. Ее тонкие пальцы касаются крыльев бабочки, скользят по камням и опускаются на грудь. Он завороженно следит, как она проводит пальцами чуть выше корсажа, и закрывает глаза лишь тогда, когда она, не глядя, касается пальцами его щеки.       — Мне кажется, я знаю конец этой истории, — он поворачивает голову и целует ее запястье. — Его притянула другая вселенная, и там он нашел свой дом. И я свой тоже нашел.       Маринетт разворачивается в его объятиях, обхватывает его лицо и быстро целует, прижимаясь к нему всем телом. Габриэль растерянно и радостно обнимает ее в ответ, отвечая также порывисто, и молит время только о том, чтобы этот миг никогда не заканчивался.       — Слушай, Гейб, вы уже переоделись, потому что там уже стритстайл хронику во всю делают, а я не могу быть с ними, мне нужно… — взбудораженные интонации голоса Анри мучительно медленно затухают на последних словах: — …продолжать красить девочек. По-онятно, у вас тут вечеринка, без меня, ну что за люди, что за люди.       Анри захлопывает дверь — вместе с ним в гримерке стало почти невозможно дышать от тесноты, — и, споткнувшись о ножку маникена, пробирается к ним. Прежде чем Габриэль успевает воспротивиться, Анри сжимает их вместе в объятиях и целует по очереди — оба раза с удивительной точностью попадая в губы.       — Целоваться можно и втроем, — назидательно говорит Анри в ответ на растерянно-смущенный взгляд Маринетт, и снова тянется к Габриэлю, чтобы повторить этот маневр, но тот накрывает его губы пальцами.       — Анри…       — О нет, молчи, несчастный, а то буду ругаться, — Анри прижимает голову Габриэля к своей груди и не ерошит его волосы лишь потому, что сам же приложил множество усилий, укладывая их. — Целуются они, а там, если что, Анна Винтур уже у входа позирует. О-о, кстати, — Анри возбужденно отталкивает Габриэля снова, — там Эммануэль Ковалли, если ты понимаешь, о чем я.       — Не понимаю, слезь с нас, — Габриэль поспешно сбрасывает с себя руку Анри и помогает освободится Маринетт, которая от неожиданности как-то примолкла. — Сейчас мы выйдем, ты…       — Как не понимаешь? — Анри выглядит таким возмущенным, что целое мгновение Габриэлю кажется, что сейчас он разобьет ему губу. — Ты либо издеваешься, либо я тебя бросаю! Ладно, буду думать, что издеваешься, потому что ты не сможешь погасить мою веру, на этот раз мы точно подпишем этот договор. Он же приехал к нам прямо из Италии! Не попадайся ему на глаза, Габриэль, а то от твоей кислой мины он сразу от всего откажется.       — Он отказывает ему уже несколько лет, просит прилететь в Италию, а тут сам явился, — любезно вводит в курс дела Маринетт Габриэль, отходя к маникену, на котором висит его костюм и начиная переодеваться. В условиях показа он совершенно забывал про стыд и способен был раздеться посреди полной комнаты моделей, однако, взгляд, которым Маринетт его награждает, волнует его куда больше, чем все, о чем говорит Анри.       — Сразу видно, как ты в меня веришь, — Анри посылает ему воздушный поцелуи и снова хватается за руки Маринетт. — Моя звездочка, вы восхитительны, и как жаль, что мне нужно бежать, не осыпав вас комплиментами. Но подождите, и я не оставлю вас в покое! — он поспешно целует каждую руку Маринетт, смотрит на Габриэля с выражением, которое буквально кричит «быстрее» и выскальзывает за дверь, будто его и не было.       Тишина, которая накрывает их, стоит ему уйти, кажется почти оглушающей.       — Неужели Анри кто-то может отказать? — спрашивает Маринетт, придирчиво осматривает собственную работу, поворачивая Габриэля из стороны в сторону, но в следующий миг вновь сияет улыбкой. — Мне казалось, это как снег в июне.       — Но и это возможно, — пожимает плечами Габриэль и замирает, глядя ей в глаза. Внезапно его охватывает волнение, которое он никак не может объяснить — он так долго работает в этой сфере, что все его реакции давно притупились, а в последние годы он и вовсе ничего не чувствовал, скованный собственной вынужденной безэмоциональностью. — Ты готова?       — Нет, — выдыхает Маринетт и приподнимается на носочки, касаясь его губ нежным поцелуем. — Но назад пути у нас нет.       — Они будут тебя очень пристально разглядывать, они все захотят узнать тебя, — почти с сожалением говорит Габриэль в ее губы и на мгновение прерывает себя, чтобы поцеловать ее глубже и тверже. — Но ты не одна.       Я буду с тобой, пока я тебе нужен, думает Габриэль, проводя ладонями по ее шее вниз, к плечам, и заглядывает в ее широко распахнутые, обращенные навстречу всему новому и замечающие все особенное глаза. И даже после этого — намного дольше, чем ты можешь себе представить.       

***

      Тишина почти сводит его с ума — она кажется ему вязкой, густой, она затекает в легкие, в каждую пустоту между клетками его тела, и превращается в яд. Габриэлю кажется, что еще немного и он не сможет вынести это мучение, но он терпит, лишь все крепче и крепче сжимает челюсти и уговаривает себя пережить следующую секунду.       — Так, — наконец говорит Анри и проводит рукой по волосам, не отводя от Габриэля взгляда. — Повтори, пожалуйста, мне кажется, у меня что-то со слухом.       — Бражник — это я, — очень тихо, почти одними губами повторяет Габриэль, стараясь не сорваться на мольбы. В глазах Анри недоверие и настороженность, он будто бы не может подобрать слова, чтобы что-то сказать, а Анри, у которого нет слов, это примерно как несущийся к земле метеорит — опасная неизбежность.       — Ага, — многозначительно выдает Анри, все еще не отводя от него глаз, и в его взгляде так явственно читается растерянность и желание проверить его на психологические травмы, что Габриэль не выдерживает и отворачивается. — Ну, что я могу сказать? Поздравляю.       — Поздравляешь? — растерялся Габриэль, рассматривая свои ботинки. — Я не понимаю, Анри, я говорю…       — Я слышал, аж дважды, — перебивает его Анри, и сомнения в его голосе столько, что Габриэль начинает подозревать, что тот ему не верит. — Если услышу еще раз, буду вынужден вызвать врачей, а они уже разберутся, у кого из нас приступ острого бреда.       — Ты не веришь, да? — Габриэль вздыхает, поднимаясь на ноги и собираясь продемонстрировать ему квами, но Анри хватает его за руку и сажает обратно на кровать.       — Да почему сразу не верю? Я давно знаю, просто неожиданно, что ты решил признаться, — отвечает Анри, окончательно сбивая Габриэля с толку, и он удивленно смотрит на него несколько минут, не находя никаких слов.       — То есть: ты давно знаешь?       — Лет шесть… наверное? Не уверен, но довольно давно, — Анри пожимает плечами, все еще глядя на него недоверчиво, будто Габриэль был очень болен. Впрочем, примерно так себя в данный момент Габриэль и чувствует, а еще бесконечно растерянным и почти напуганным. — Я так давно перестал ждать, что с той же эффективностью ты мог ударить меня дубиной. Первое время я так ждал, потом очень сильно на тебя злился — это когда я собрал узелок и на три месяца улетел на Сумбийские острова, помнишь? — ну и смирился, в конце концов. Это как пытаться сдвинуть скалу — нужно быть настоящим идиотом.        — Но… Но-но… — Габриэль не смог сказать ничего более осмысленного и уставился на свои дрожащие руки, одну из которых крепко сжимает за запястье Анри.       — Ты думал, я тебя в покое оставлю? — с иронией в голосе спрашивает Анри и поднимает его голову за подбородок, заглядывая в глаза. — Я за тобой понемногу следил. Ну ладно, очень много следил, как одержимый. Не представляю, какая каша была у тебя в голове, раз ты меня в те дни не заметил.       — Мне немного не до этого было… — бормочет устало Габриэль, смотря ему прямо в глаза, уверенные, серые, полные принятия, такого, которого он не увидел даже в глазах сына. — Да и думать не мог, что кто-то заметит…       — Ага, пришлось ловить Натали, тактично выпрашивать, в курсе ли она, и, знаешь, что я узнал? — Анри приподнимает брови, выпуская его подбородок, и Габриэль понимает, что сейчас начнется нечто, чего он очень сильно боялся — обида. — Что она знает с самого начала! Между лучшим другом и секретаршей ты выбрал секретаршу, Габриэль, серьезно? Я убить тебя готов был, когда узнал!       — Я… Она не секретарша, — слабо сопротивляется Габриэль, сам не понимая, зачем вообще это делает и кто его тянет за язык. Взгляд Анри становится совсем расстроенным, будто он ждал какого-то приемлемого объяснения, а получил подтверждение собственных мыслей.       — А я твой лучший друг! — восклицает Анри и толкает его в плечо так сильно, что Габриэль едва не валится на кровать. — Так я, по крайней мере, думал, сейчас что-то уже не очень уверен, ты…       — Нет! Анри, постой, дай мне секунду, — Габриэль тяжело вздыхает и с большой осторожностью тянется к другу, обнимая его за плечи, пытаясь не обращать внимание на болезненное чувство внутри, когда Анри вдруг пытается вырваться. — Я не мог тебе сказать, ты и Адриан — у меня не было никого дороже, и даже на мгновение задуматься, что я мог потерять тебя… Я хотел сказать, но ты такой хороший человек, я не мог найти перед тобой оправдание.       — С чего бы тебе искать передо мной оправдание? — спрашивает Анри и от удивления даже перестает пытаться вырваться. Пару мгновений они смотрят друг на друга, но в конце концов Анри вздыхает и трет лоб рукой. — По-твоему, я стал бы тебя осуждать?       — Ну, вообще, я этого и ожидал, — неуверенно отвечает Габриэль, глядя в его серые, как грозовые облака, глаза. — Знаешь, некоторые люди не были бы в восторге, если бы их близкие разрушали Париж.       — Знаешь, от чего я не в восторге? От того, что ты решил, будто я тебя брошу, — Анри чуть морщится и отводит взгляд, и от этого Габриэлю почему-то становится особенно не по себе. — Я ведь за тебя сотни раз впрягался, а тут вдруг уже недостаточно хорош?       — Это ведь другое, и ты прекрасно понимаешь это, даже если пытаешься…       — Габриэль, — выразительно смотрит на него вновь Анри, и Габриэль тут же послушно закрывает рот. — Помнишь, как однажды я уничтожил репутацию Лакруа и его огромная империя рухнула в считанные месяцы?       — Конечно, но при чем тут…       — Пятьдесят тысяч сотрудников остались без работы и без выходных пособий, — напоминает ему Анри, и Габриэль окончательно тушуется, успевая вставить только единственное «но» прежде, чем друг добавляет: — И я пришел к тебе это отметить. Было такое?       — Да, но это не то же самое, что терроризировать весь город, — резонно замечает Габриэль, замолкая тут же, стоит только Анри закатить глаза. Он определенно не любит, когда Анри на него обижается, тем более — когда злится; это все кажется ему таким противоестественным, что он готов найти талисманы вновь и повернуть время вспять.       — Конечно, нет, это хуже, — Анри больно тыкает ему в грудь пальцем и чуть вздыхает. — У твоих решений не было последствий благодаря Ледибаг, а у моих были. Но я сделал это ради тебя и повторил бы снова. Вот кому ты так боялся довериться.       Они молчат. Габриэль смотрит в его глаза, все еще похожие на бурю, и пытается придумать, как он может вновь заслужить его доверие. Он не умеет извиняться, не знает, как делать это правильно, но ему так тяжело и больно от обиды Анри, что он едва способен усидеть на месте.       — А хочешь тоже талисман? — внезапно говорит Габриэль и сам же удивленно приподнимает брови, потому что слова будто бы живут своей жизнью и произнеслись без его непосредственного участия.       — Хочу друга поумнее, — ворчит Анри, и Габриэль склоняется, осторожно, словно боясь, что его оттолкнут, целует его в висок и чуть ниже, под ухом, почти в щеку, но промахиваясь. От неожиданности Анри тыкает ему под ребра пальцем, так больно, что у Габриэля спирает легкие. — Ты чего добиваешься, я не пойму? Я Маринетт не предам, старый извращенец.        — Я вовсе и не предлагал, — бормочет Габриэль, сглатывая от очень сильного чувства вины и тревоги, сдавливающего его легкие. — Подумал, это сработает лучше, раз ты не хочешь талисман…       — Это очень подло, Габриэль, с учетом того, что ты знаешь, как я отношусь к тебе, — очень серьезно произносит Анри, отодвигаясь от него чуть в сторону и отворачиваясь, и Габриэль еще более стыдливо опускает голову.       — Как? — зачем-то спрашивает он, хотя догадывается, видит по его глазам: Анри смотрит на него так, будто не видит ничего прекраснее, как смотрят на произведение искусства, на существо, которое представляешь смыслом жизни, так, как Габриэль смотрит на Маринетт, как смотрел когда-то на Эмили. Анри проводит по нему нечитаемым, грустным взглядом и отводит его почти мгновенно, словно поняв, о чем он думает.       — Дурак ты, Гейб, — шепчет он очень тихо, смотря в пол, и упирается подбородком в ладонь, закрывая глаза и проводя ладонью второй руки по волосам. — Прощение не купишь — ни подарками, ни поцелуями. Тем более, ненастоящими.       — Анри, я же тоже люблю тебя, — слабо улыбается Габриэль, и Анри вдруг выпрямляется, громко фыркая, и откидывается спиной на его кровать, раскидывая руки в стороны.       — Тоже, — передразнивает он с таким явным раздражением, что Габриэлю становится еще более совестно. — Это не тоже, Габриэль, это совсем другое. Давай сюда свой талисман, пока не начал говорить какие-нибудь извинения, еще глупее, чем эти, — Анри вытягивает вверх пальцы, требовательно их сжимая и разжимая, и Габриэль, неуверенно и устало на него посмотрев, медленно поднимается с кровати и отходит к письменному столу.       Ему действительно стоит быть аккуратнее со словами и с действиями, он знает, что Анри любит его, знает, что он пойдет за ним куда угодно, и готов сделать для него то же самое, но, Анри прав, это совсем не одно и то же. У их чувств слишком разные спектры, слишком много нюансов, не позволяющих им просто быть самими собой — слишком много всего, чтобы можно было ни о чем не думать. Он открывает одну из полок, закрытую на замок, и достает синюю коробочку, совсем небольшую, сжимает ее в руке и подходит к Анри, но, прежде чем вложить ее ему в ладонь, замирает.       — Чего еще? — нетерпеливо спрашивает Анри, садясь. — Есть какой-то обряд посвящения? Мы должны переспать, а ты не хочешь признаваться, что не девственник? Не волнуйся, я знаю, что ты не хранил себя для меня, все в порядке, можем просто принести в жертву твой фикус на подоконнике, пока он не умер собственной смертью от недостатка воды и внимания.       — Ты не спрячешься за шутками, — говорит Габриэль, намеренно понижая голос, чтобы он звучал почти как шепот, и смотрит на Анри в упор, не позволяя ему отвернуться. — В прошлый раз, когда ты обиделся, я позволил себе закрыть глаза, а в этот раз не смогу, так ведь нельзя. Ты тоже человек, и я хочу быть тебе хорошим другом.       — Эту роль я выполняю за нас двоих, мой дорогой, — с иронией отвечает Анри и внезапно чуть приподнимается, перехватывая коробочку из его рук, и ловко — очень ловко для своих лет — перекатывается на кровати, изящно опускаясь с другого ее края, чтобы встать ровно и заинтересованно осмотреть подарок. — Так что оставь мои проблемы моему больному разуму, договорились? — он смотрит на него с улыбкой, но только сейчас Габриэль окончательно понимает, что все это время за ней скрывалось, и теперь не может не замечать, даже если очень хочет. — Вот и ладненько, — не дав ему ответить, продолжает Анри и открывает коробочку, надевая брошь, и она мгновенно светится коротким, очень ярким лучом, тут же погасшим, и из нее вылетает квами.       — Привет, малыш, — радостно здоровается Анри, не выглядящий очень удивленный происходящим, и квами радостно, очень радостно, хватается лапками за его пальцы и довольно пищит. — Кажется, мы поладим.       — Мой новый лучший друг! — произносит он и торопливо кланяется в воздухе. — Меня зовут Дуусу, а тебя?       — Зови меня любовью всей своей жизни, мой маленький прелестный друг, — улыбается тот. — А вообще я Анри.       — Анри! — восхищенно лепечет Дуусу, пока Габриэль удивленно смотрит на них, не в силах оторваться. — Мне очень нравится это имя, впервые его слышу!       Анри заливисто смеется, оборачиваясь на Габриэля, и тот неуверенно улыбается ему, подходя ближе. С немого разрешения из внутреннего кармана пиджака вылетает Нууру, и Дуусу тут же со всего налету перехватывает его, кружа по комнате в объятиях.       — Вы с ним похожи, — произносит Габриэль со всей доступной ему скромностью, и Анри, не прекращая улыбаться, наблюдает за квами, которые, довольные собой и друг другом, носятся по комнате.       — Не уверен, что это так происходит, — невпопад отвечает Анри, опуская глаза на квами, свалившихся в полете на подушки. — Вручение талисмана. Мне кажется, в этом должен участвовать какой-нибудь очень древний дедушка с длинной бородой, обязательно низкий и из другой провинции, который вещает о правилах и испытаниях, которые необходимо пройти, чтобы получить квами.       — Не знаю, так ли это, — честно признается Габриэль, который совсем не помнит, откуда в его доме появились талисманы, зная только, что они были здесь всегда. — Спроси у Адриана, он-то точно достойнее меня.       — Не понял, — Анри резко на него оборачивается, нахмурившись, и Габриэль в одно мгновение понимает, что совершенно случайно открыл ему тайну собственного сына. От этой мысли ему становится одновременно легко и неловко, потому что решать это должен был Адриан и потому что между ним и Анри теперь точно нет никаких тайн.       — Адриан — Кот Нуар, — поясняет Габриэль, и лицо Анри делается совсем нечитаемым от смеси эмоций и чувств. Габриэль сдерживает улыбку, как может, но у него не получается уже на третьей секунде наблюдения за удивлением Анри, поэтому он коротко фыркает, едва не давясь смехом, и торопливо отворачивается. — Хоть чем-то тебя можно удивить.       — Если ты скажешь, что Маринетт — Ледибаг, я упаду прямо на твой несчастный фикус и больше никогда не встану, — обещает Анри, тоже отворачиваясь, потому что именно в этот момент Дуусу подлетает к нему, цепляясь за волосы и прижимаясь к щеке. — Чего ты, маленький?       — Ты мне очень нравишься, ты такой хороший, — квами выглядит таким довольным, будто выиграл приз вселенной, и не отпускает Анри ни на мгновение, даже когда перемещается по нему, все равно кое-где касается лапками. — Никогда еще не чувствовал столько искренности в человеке, ах, куда только можно будет направить твои чувства! Я хочу быть с тобой вечно, — очень серьезно произносит квами, внезапно хватая Анри за палец, и тот коротко смеется.       — Как тебя много в моей жизни, а ты в ней только пять минут.       — С тобой также, — улыбается Габриэль, и Анри показывает ему язык. — Прости меня, пожалуйста, — он привлекает его внимание, положив ладонь ему на плечо, и Анри неохотно смотрит в его сторону. — Ты мне очень, очень дорог. Я не знаю, что со мной будет, если ты вдруг решишь, что я тебе не нужен. Пожалуйста, прости меня, я ужасный друг, но хочу быть твоим ужасным другом, — он снова позволяет себе улыбнуться, и взгляд Анри тут же теплеет.       — Ладно, беспризорник, кому же ты без меня сдался, — нарочито недовольно тянет он, и Габриэль благодарно и коротко обнимает его за талию, выпуская почти мгновенно. — Слышал, Дуусу? Я ему нужен!       — Ты же такой чудесный, если ты ему не нужен, значит, это неправильный человек, — пищит Дуусу и обнимает руку Анри своими лапками настолько, насколько они ему позволяют. — Я прав? Я прав!       Габриэль невольно улыбается. Он благодарен Анри за то, что тот именно такой. Внутри постепенно отступает это тяжелое, сложное чувство, которое преследовало его прежде так долго — вина, опутывающая каждый дюйм его души.       — Ты всегда мне нужен, — склоняет голову Габриэль, продолжая улыбаться, потому что Анри с совершенно детским восторгом играет с Дуусу, не обращая на него больше внимания. — Скажи, и я сделаю все, что ты захочешь. Могу даже действительно купить шоколадную фабрику.       — Правда? — искренне удивляется Анри и вдруг совершенно непостижимым образом наклоняется в его сторону и коротко целует в губы, заставив Габриэля смущенно отодвинуться. — Не строй из себя недотрогу, мы же французы, а я не влюблен в тебя уже года четыре! И не нужны мне шоколадные фабрики, мой хороший Вилли Вонка, — Анри треплет его по щеке, довольный и радостный. — Твоя поездка со мной в Италию уже решает все мои проблемы, ведь я там никогда не был. Мой итальянский плачет по итальянским женщинам.       — Ты же не француз, Анри, — вставляет Габриэль, едва поспевая за его мыслью, и, услышав непосредственное «ну и что», добавляет: — С Эммануэлем не хотел, а со мной хочешь.       — Очень хочу, и Адриана возьмем, — прежде, чем Габриэль успевает уточнить, зачем им на организации небольшого модного показа Адриан, которого даже не звали ни моделью, ни гостем, Анри говорит: — Пусть погуляет мальчик, не вечно ему дома сидеть. Я за ним присмотрю, а тебе, так и быть, оставляю Маринетт.       — Будешь водить его по клубам и ресторанам и знакомить с «итальянскими женщинами»? — не очень довольно интересуется Габриэль и вдруг встречается с Анри глазами, понимая, что того, что он только что назвал, не будет точно, но не понимает, почему.       — Не волнуйся, ничего подобного не буду делать, никаких женщин, — обещает он с ровной улыбкой, не сулящей ничего хорошего, но спросить у Габриэля уже не поворачивается язык.       

***

             Глава девятнадцатая              

***

      — И что же ты наделал? — спрашивает Анри шепотом, наклоняясь к самому уху Габриэля и наблюдая за тем, как Маринетт, очень злая и недовольная, самостоятельно катит чемодан через порожек отеля у входа, так и не дав никому ей помочь. — Жестко, — добавляет он, когда она одной рукой открывает массивную дверь, а второй вкатывает свой не такой уж и маленький чемодан.       — Признался, что Бражник, — также тихо отвечает Габриэль, и Адриан по другую сторону от него громко вздыхает.       — Нашел время, пап, — бормочет он с легким укором, и Габриэль смотрит на него, коротко и неуверенно, будто с иронией благодаря за то, что тот поделился своими мыслями. — Ну, не все потеряно, это же Маринетт. Вряд ли она будет долго обижаться.       — Четыре раздельных номера, пожалуйста! — доносится до них голос Маринетт, и Адриан вздрагивает от неожиданности.       — Ну, или нет.       — Простите, синьора, номера забронированы: два одноместных и один двуместный, — ровным голосом отвечает ей сотрудница, и Маринетт, еще более недовольная, оборачивается на них, прожигая каждого взглядом.       — А, э, ну, мы с Адрианом, конечно, можем и вместе пожить, — тут же сдается Анри под ее резким натиском и хватает Адриана под локоть, притягивая к себе. — Всегда мечтал о такой ночевке, будем есть чипсы и смотреть корейские дорамы!       — Вот и отлично, — почти сквозь зубы цедит Маринетт, снова отворачиваясь, и Анри с Адрианом синхронно облегчённо выдыхают от того, что избежали участи попасть под гнев Маринетт, которая никогда раньше даже не раздражалась при них.       Габриэль даже не представлял, что что-то способно довести Маринетт до такого состояния. Она настолько открытая, ласковая и дружелюбная, что видеть ее такой… Габриэль почти чувствует приближающуюся неотвратимость, и тем не менее все еще на что-то надеется, будто бы не до конца понимая, к каким последствиям может привести его решение.       — Твои ключи, — холодно говорит Маринетт, сует в руки Габриэля связку и тут же стремительно направляется к лифту, буквально полыхая от раздражения. Габриэль провожает ее растерянным взглядом.       — Ты чего стоишь? — многозначительно спрашивает Анри, все еще прижимающий к себе Адриана. — Марш за ней, Габриэль, ну твою ж… — они все замирают, потому что стоит только Габриэлю сделать шаг и двери лифта закрываются. Анри довольно чувствительно толкает его в плечо. — Бегом по лестнице, если она зайдет в номер, не поговоришь с ней до утра!       Последние слова Габриэль слышит уже на полпути к лестничному пролету, потому что прекрасно понимает, что Анри прав. Он взлетает вверх, не ощущая под ногами ступеней, и успевает ровно в ту же секунду, как противно дзынькает лифт, оповещая о прибытии. Маринетт тут же отворачивается и собирается закрыть двери, но Габриэль ловко подставляет ногу, сам не понимая до конца, что делает.       — Маринетт, пожалуйста, давай поговорим!.. — каким-то отчаянным движением он проскальзывает внутрь. Двери закрываются, но они никуда не едут.       — Ну да, давай, говори, но не уверена, что захочу тебя еще послушать, хватило вчерашнего, — отвечает она резко, отворачиваясь, и в этот момент двери лифта снова открываются, и к ним пытается зайти какой-то мужчина. — Занято, не видишь что ли?! — рявкает Маринетт, так злобно, что мужчина испуганно отшатывается назад, и Маринетт грубо жмет на кнопку, закрывая дверь обратно.       — Я правда хотел сказать тебе раньше, просто все шло так хорошо, я не хотел ничего испортить, — поспешно говорит Габриэль, немного напуганный тем, как она сорвалась на постороннем человеке. — Даже Анри я сказал спустя четырнадцать лет, а это больше, чем…       — Вот как, я должна была ждать четырнадцать лет, оказывается? Какая я неблагодарная! — Маринетт фыркает и отворачивается. — Ужасно, и как ты меня терпишь?       — Маринетт…       — А что я узнаю завтра? Что ты пинаешь котят, что у тебя есть вторая семья в Швеции, что фикус на твоем окне — это на самом деле замаскированный баобаб?       — Да что вы так прицепились к этому фикусу… — бормочет Габриэль еще более растерянно, и Маринетт смотрит на него так, словно он самый глупый человек на всем белом свете и ей его очень и очень жаль. — Милая, если бы я не уважал тебя, я бы никогда не признался, я очень хотел, чтобы ты все знала, я… понимаю, ты имеешь право на любые чувства, только…       — Вот именно, я имею право на чувства, и сейчас я очень сильно злюсь, так что либо не мешай мне, либо натрави уже наконец на меня акуму, — бросает Маринетт, и лифт снова открывается, но на этот раз она никого не прогоняет, только отпихивает плечом попытавшуюся войти девушку и проходит мимо нее, направляясь вместе с чемоданом к лестнице.       — Прошу прощения, — лепечет Габриэль, тоже проходя мимо нее, и выскакивает следом, догоняя Маринетт на первых ступеньках.       — Прошу прощения, — внезапно передразнивает его Маринетт, резким движением поднимая чемодан сразу на несколько ступенек, и тянет его вверх. — Иди к ней, будет твоей новой пассией, уверена, ей совсем нет дела, что ты главный злодей Франции! Все мечтают прыгнуть тебе в койку, легко будет найти замену той, которой не по душе, что ты терроризировал целый город!       — обзывается она, посмотрев на него, и снова отворачивается, продолжая подниматься.       — Мне никто, кроме тебя не нужен, — в какой-то отчаянной попытке говорит Габриэль, неотрывно идя за ней и самому себе уже напоминая сумасшедшего, но ему настолько нужно, чтобы Маринетт простила его перед сном, что он не совсем понимает, что делает и говорит. — Я перестал пытаться отобрать талисманы задолго до того, как встретил тебя, я изменился, ты можешь мне верить!       — С чего бы вдруг? — фыркает Маринетт, гордо глядя прямо перед собой.       — Назови хоть одну причину, по которой я сейчас должна тебе поверить?       — Но я ведь правда…       — О нет, — Маринетт резко останавливается и Габриэль натыкается на ее чемодан, едва не падая вперед. — Это не причина. Если ты хотел, чтобы я доверяла тебе, нужно было сказать, кто ты такой до того, как решил за мной приударить. Удобно было на двух стульях?       — Ну, вообще-то… — начинает было Габриэль, но замирает под ее насмешливым взглядом. — Что мне сделать, чтобы ты поняла, как ты важна для меня?       — Я не знаю, Габриэль, — отвечает Маринетт, снова отворачиваясь и поднимая чемодан, и когда Габриэль пытается ей в очередной раз помочь, дергает чуть сильнее, уводя предмет из его рук. — Мне нужно подумать, — он не замечает, как они выходят на этаж, и Маринетт торопливо идет к своему номеру, не смотря в его сторону. — Одной, — добавляет она, все-таки обернувшись, и Габриэль несчастно и растерянно замирает на месте, позволяя ей открыть номер и закрыть за собой дверь.       Пустота его оглушает. Он чувствует невыразимое одиночество и страх, медленно, неспешно поднимающийся из глубины — он терпеливо ждал, загнанный в угол, в темноту любовью и счастьем, но теперь снова пробирается в каждый уголок его души. Габриэль сжимает на нем руки — нет, нет, это не навсегда, она подумает и простит его, — но что бы он себе не говорил, он чувствует, что не стоит прощения.       Он тупо смотрит на ключи, которые все еще сжимает в руке, и пытается понять, где находится его номер, явно недалеко, но не может сопоставить три цифры, не может даже понять, что они означают, настолько глубоко упал в собственное сознание.       Он чувствует себя так потерянно, что слышит скрип собственных мыслей. Его словно выдернули из назад в темноту, дав на мгновение возможность дотронуться до счастья, поверить, что он тоже может его заслужить, что еще ничего не потеряно. Он изо всех сил пытается убедить себя, что это глупо, что это всего лишь ссора, все ведь ссорятся, но привычка сразу же погружаться в пучину отчаяния никуда не делась, и теперь он снова в ней.       Он борется со своими демонами, отчаянно борется, но иногда ему страшно проиграть. Он буквально чувствует, как отдает себя в их власть, как вступает в эти объятия, черные и липкие, и не может этому сопротивляться.       Он понимает — заставляет себя понять, — что не происходит абсолютно ничего страшного, что еще все можно исправить, что это лишь этап, через который они вместе пройдут, потому что он очень сильно ее любит, но стоит ему только поднять голову и посмотреть на закрытую, глухую к его переживаниям дверь, как ему становится плохо. Тошнота подступает к горлу вместе с       головокружением и волнением, ему хочется броситься к ее ногам, еще раз все объяснить, признаться во всех грехах, исповедоваться, но он не может — он обещал сделать мир для нее комфортным, а сейчас она просила оставить ее одну. Он придет к ней позже. Обязательно придет. И попробует еще раз, пока она не скажет, что не хочет пытаться заново — с ним.       Габриэль разворачивается, ощущая себя как под толщей ледяной воды, и едва не сталкивается с вывернувшим из-за угла человеком, успевая только чуть отклониться в сторону и прижаться боком к стене.       — О Боже! — восклицает мужчина, порывисто взмахивая руками, и тянется к нему, осторожно касаясь плеча, чтобы помочь ему встать ровно. — Простите, синьор, я очень сожалею, что напугал вас. Вы в порядке? Я могу вам чем-нибудь помочь?       Габриэль смотрит на него с секундным замешательством, пытаясь вникнуть в быструю, эмоциональную итальянскую речь. Он видит этого человека будто бы сквозь толщу стекла, но даже так отмечает тонкие черты его лица, легкость движений и очень искреннее беспокойство, сбивающее с толку.       — Синьор? Вы не говорите по-итальянски? — несколько растерянно переходит мужчина на английский, и Габриэль наконец приходит в себя, силой выныривая из болезненного, панического страха потерять Маринетт.       — Я говорю на обоих языках, спасибо. Вы ничуть меня не задели, вам не стоит беспокоиться, — отвечает ему Габриэль на итальянском, и чуть щурится, разглядывая его лицо, внезапно показавшееся знакомым. — Вы Эммануэль Кавалли?       Мужчина скромно улыбается, склоняя голову, а у Габриэля появляется ощущение, что он просто не может испортить этот день сильнее. Познакомиться подобным образом с основным спонсором показа, основателем самого популярного бьюти-бренда в Италии, было последнее, что хотел Габриэль от этой поездки. Ему становится так стыдно, что он едва способен улыбнуться Эммануэлю одеревеневшими губами.       — У меня крайне незапоминающаяся внешность, это не ваша вина, — улыбается Эммануэль еще шире, и так очаровательно, что Габриэль на мгновение забывает про стыд. — К сожалению, не имел чести быть вам представленным, все дела мы вели с синьором Левонт.       — Габриэль Агрест, — довольно торопливо представляется он, протягивая ему руку, и Эммануэль довольно сжимает ее обеими ладонями, широко улыбаясь. Габриэль смотрит несколько удивленно, даже не успевая по привычке скрыть чувств, но это и не представляется возможным: Эммануэль кажется слишком открытым и эмоциональным, чтобы от него можно было хоть что-нибудь скрыть. — Рад знакомству.       — Рад, я тоже рад, дорогой друг, нашему сотрудничеству, — радостно произносит Эммануэль, беспардонно подхватывает Габриэля под руку и тащит куда-то в сторону. — Раз уж мы встретились, позвольте устроить вам небольшую экскурсию!       Габриэль не успевает возразить, да и не может придумать ни одну толковую причину для этого, а для лжи у него не находится слов, поэтому ему остаётся только послушно следовать за ним.       — На каком языке мне с вами разговаривать? — тут же снова спрашивает Эммануэль. — Давайте на вашем родном, это очень красивый язык, — и тут же сам переходит на французский, — и к тому же мы с вами… как это будет?.. avvicinati[1].       — Стали ближе, — говорит Габриэль, и Эммануэль кивает головой, показывая, что именно это и имел в виду. — Вы хорошо говорите по-французски?       — Ну, я вас понимаю, — отвечает Эммануэль и смеется, ничуть не смущаясь ни своего яркого итальянского акцента, ни того, как легко он это признает. — Не скажу, что хорошо, поэтому хотел бы попрактиковаться. Удобно, что вы знаете так много языков, — он едва ли не светится от удовольствия, так беспечно держа Габриэля под руку, что это кажется очень естественным. — Ох, а я ни от чего вас не отвлекаю? Я могу быть временами… хм… sfacciato[2], наглым? Это от избытка чувств, не более того, просто останавливайте меня. Ваш партнер, кажется, очень похожего характера.       — Весьма, — усмехается Габриэль, и про себя решает, что, пожалуй, Эммануэль и правда немного бесцеремонный, но это не кажется отталкивающим. — Нет, у меня не было никаких дел. Мы только прилетели и едва успели заселиться. Такая погода, что нам пришлось ждать следующий рейс, поэтому мы прибыли столь… поздно. Вы, вероятно, ждали нас раньше?       — Немного, но это не принесет никаких проблем, времени еще много, не стоит переживать, mio caro[3], — Эммануэль заводит его в какое-то темное помещение — Габриэль успевает напрячься всего за несколько секунд, но его сразу выводят на свет, и они оказываются на улице, за пределами отеля, в каком-то небольшом и, кажется, немного заброшенном саду.       — Прошу прощения за панику, — вежливо говорит Габриэль, окидывая сад взглядом. Ему всегда нравилась глубинка Италии, была в ней какая-то грация и красота, а еще яркость и буйство, которое не было свойственно Франции. — Я привык все делать заранее, желательно за пару месяцев. Но, конечно, сложно все предусмотреть.       — О, паникуйте сколько вашей душе угодно, — великодушно позволяет ему Эммануэль и склоняется, на ходу поправляя отвороты пиджака Габриэля одним изящным жестом. — Предоставим все условия для паники, но, главное, успокоения. Италия — родина свободы! Наслаждайтесь каждым мигом, а я не дам нашему предприятию пойти ко дну. Я хочу, чтобы мой город вас обнял, но чтобы эти объятия не были для вас холодными. Насколько я понял из слов синьора Левонта, вы никогда не выступали в нашем городе?       — Все верно, — произносит Габриэль, позволяя увести себя чуть дальше. Он почти забывает об основной своей проблеме, о своих переживаниях, но Эммануэль возвращает каждую из его неприятных мыслей буквально одним вопросом:       — А та девушка с вами? Она чья-то аmante[4]?       — Та девушка? — переспрашивает он преувеличенно вежливо, улыбаясь стеклянной улыбкой.       — Да, простите, я не хотел следить за вами, просто случайно встретил вас в лифте, — Эммануэль заметно смущается, но смотрит на него очень открыто.       — Интересная была встреча. Эта синьора, очень яркая, passionale[5]… Клянусь, еще никто так меня не восхищал и не пугал одновременно, а многие итальянки очень… пылкие, вот это слово!       Габриэль думал, что ничего хуже их знакомства быть не может, но вот, появляются новые факты, и он убеждается — еще как может, бесконечность не предел. Эммануэль, должно быть, решит, что они все безумны. Он бы начал об этом переживать, но то, как Эммануэль говорит о Маринетт, как загораются его глаза, буквально выворачивает Габриэля наизнанку.       — Это Маринетт Дюпен-Чен, она дебютировала в моем Модном доме, — коротко отвечает Габриэль, больше не улыбаясь. Он не знает, стоит ли говорить, что она его возлюбленная или лучше не ставить под сомнения ее таланты — он определенно не хочет, чтобы кто-то решил, будто Маринетт занимает свое место лишь из-за его к ней любви, — но так и не приходит к нужному выводу. — В некотором роде, она действительно не одинока.       — Прошу прощения, я вас, видимо, смутил, — неловко фыркает Эммануэль, продолжая медленно прогуливаться вперед по дорожке, и Габриэль медленным шагом идет за ним следом, не находя в себе сил ни остановиться, ни вернуться, ни сделать хоть что-нибудь, меняющее его действительно неловкое положение. — Восхитительный цветок, эта девушка, я рад, что ей есть на кого положиться, но, конечно, жаль, что я не смогу в полной мере за ней ухаживать. Она невероятная, — Габриэль переводит на Эммануэля растерянный взгляд, но тот на него больше не смотрит. — Спутница вашего сына?       — Вы весьма любопытны, — сквозь зубы произносит Габриэль, снова заставляя себя улыбнуться, но улыбка походит на оскал и режет резкостью губы, поэтому он почти сразу стирает ее с лица. Эммануэль снова коротко смеется.       — Простите, любопытство и правда мой порок, — Эммануэль смотрит на него и правда довольно виновато, извиняясь каждой черточкой своего лица. Внезапно выражение его стремительно меняется от недоумения к смущению, и он останавливается, хватая Габриэля за плечо. — Ох, mio caro[3], я к тому же еще, видимо, бестактен. Простите, если обижаю вас своими предположениями. Разумеется, я не стал бы осуждать вас, ухаживай вы за ней, как мужчина мужчину я вас, несомненно, понимаю…       Габриэль смотрит на него и не может даже как следует разозлиться. Что-то невероятно невинное в его лице заставляет прощать ему и бестактность, и почти грубость, и все эти недвусмысленные намеки, которые страхом сжимают внутренности Габриэля, когда он думает о том, что Эммануэль может не понять и действительно начать ухаживать на Маринетт.       — В любом случае, не думайте, что я спрашиваю, чтобы попытаться самому, — Эммануэль скромно улыбается и отодвигается, поправляя складки своего пиджака. — Меня больше интересуют… люди, подобные Анри.       Габриэль приподнимает брови и снова неспешно двигается вперед, жестом предлагая своему спутнику отправиться следом.       — Анри умеет очаровывать людей, — говорит Габриэль так, будто пробует слова на вкус. Он понимает, на что намекает Эммануэль, но не видит смысла в его словах. То ли он пытается попросить у него разрешение, чтобы с ним встречаться, то ли выяснить, с кем встречается сам Габриэль, чтобы не спровоцировать дипломатический конфликт. — Но он одинаково очарователен со всеми.       Эммануэль отводит взгляд, и Габриэль тоже вежливо отворачивается, с преувеличенным интересом рассматривая улочку, по которой они идут навстречу маячащему на горизонте морю. Узкая, уходящая чуть под уклоном вверх, полная цветов, засохших и пестрящих красками одновременно, коробок, брошенных вещей, музыкальных инструментов — она наполнена жизнью до отказа и не очаровываться ею очень сложно. Эммануэль кажется Габриэлю очень похожим на эту улицу или даже на саму Италию.       — О, у меня очень большое и мягкое сердце, — ярко улыбается Эммануэль и тихо смеется, почему-то вызывая неуверенную улыбку и у Габриэля. — У вас очень хорошая команда, синьор Агрест, поверьте, я работал с разными людьми и обычно это не похоже на увеселительный приятный променад.       — Пожалуй, нет, — склоняет голову Габриэль, вопреки естественным ощущениям чувствуя себя неловко в обществе этого человека, понять которого было не так уж и просто. — Поэтому такими делами занимается исключительно Анри. Он умеет делать праздник из всего на свете.       — Да, я заметил, — улыбается Эммануэль скромно, чуть склоняя в сторону голову. — Предлагаю встретиться завтра, как вам такая мысль? Хочу сводить вас в ресторан, познакомиться поближе с людьми, с которыми нам предстоит такое… sorprenden[7]… удивительное, верно? сотрудничество.       — Хорошая мысль, — соглашается отстраненно Габриэль, думая о том, что Маринетт, вероятно, больше не захочет появляться на подобном вечере в качестве его спутницы — от этого осознания ему становится еще горше, и Эммануэль, очевидно, заметив перемену в его настроении, предлагает вернуться обратно и поворачивает в сторону отеля. Габриэль идет следом скорее по наитию, чем понимая, что делает, — его снова увлекает в пучину темного бессознательного их ссора с Маринетт, ее поведение, ее обида, то, как он себя вел все эти годы, как он ведет себя сейчас. Ему так больно, так горько, что ему кажется, будто уже ничего нельзя исправить, и все, что он хотел починить и построить заново, он только еще больше рушит.       Он так сожалеет о том, что все это было частью его прошлого, так сожалеет, что сказал Маринетт об этом так поздно и, в глубине души, что вообще это сказал, даже если прекрасно знает, что иначе ничего бы у них не получилось. Он не имеет ни малейшего понятия, что ему делать, если Маринетт решит, что он ей таким не нужен, потому что уже успел поверить — она любит его полностью, со всеми его недостатками. Если окажется, что это не так, что это невозможно, он вообще больше никогда не сможет чувствовать себя человеком, достойным хоть капли любви. И вины в этом Маринетт не будет никакой.       Они доходят до отеля в полной тишине, и лишь когда Эммануэль останавливается, мягко притормаживая его за плечо рукой, Габриэль понимает, насколько неуютным было это молчание. Он сжимает за спиной сцепленные в замок пальцы и улыбается Эммануэлю, немного склоняясь в немом почтении.       — Я вижу, вы расстроены, простите, что навязался вам сегодня, — мягко говорит Эммануэль, берет его за руку, осторожно сжимая пальцы и быстро произносит по-итальянски: — L’acqua corre alla borrana, mio caro.       — Все в мире идет своим чередом?..       — Что-то вроде того, — он кивает и сжимает его пальцы крепче, прежде, чем выпустить. — Не переживайте, вы поймаете всех бабочек своей жизни.       — Спасибо, — отвечает он немного растерянно и, когда Эммануэль, улыбнувшись, уходит, смотрит искоса на дверь комнаты Маринетт.       Он хочет зайти, но не решается. Габриэль обещал, что будет делать все ради ее комфорта, и если она хочет подумать в одиночестве, он не собирается ей мешать. Он любит ее так сильно, что готов сделать ради нее едва ли не что угодно, даже подождать, и пусть при этом сам он едва стоит на ногах от тревоги и больше всего на свете хочет узнать, все ли у них в порядке.       Габриэль разворачивается, и все-таки уходит в свой номер, тихо прикрывая за собой дверь.       Что будет, если на этом их отношения закончатся? Что он будет делать?       Действительно, что? спрашивает ехидно внутренний голос, заставляя Габриэля удивленно замереть посреди номера. Снова начнешь охоту за талисманами в очередной попытке вернуть то, что утрачено? Ты сам во всем виноват.       — Заткнись, закрой свой рот, — шипит он самому себе, но это не помогает. Мысли, опустошающе звонкие, разрываются в нем снарядами, и сколько он не старается их заглушить, они становятся только громче. Они заполняют его до отказа, заползают в каждую щель — ты останешься один, ты заслуживаешь, ты жалкий, раз считаешь, что кто-то должен мириться с твоим прошлым, потому что на самом деле сейчас ты должен сидеть в тюрьме, а не страдать из-за ссоры. Габриэль сжимает руки в кулаки и глубоко вздыхает, пытаясь вернуть себе контроль.       Усталость наваливается на него невыносимой тяжестью. Он едва способен сдвинуться с места — несколько шагов до кровати кажутся ему вечностью. Он думает, думает и думает, у него раскалывается голова, а горло сжимает страхом, но он снова и снова прокручивает в голове мысленную жвачку — он виноват, он совершал преступления, немудрено, что Маринетт больше не хочет его знать, он и сам бы от себя отказался, если бы мог, но сбежать от самого себя намного сложнее. Габриэль сжимает в кулаках покрывало, в которое упирается ладонями, чтобы сидеть прямо — он так зол на себя и так напуган всем, что происходит в его жизни, что едва способен сосредоточиться на чем-то еще. Он не может себе даже представить, как будет работать, если они с Маринетт не помирятся.       

***

             Примечание к части       Новые главы придётся немного подождать, дольше, чем эти, но вряд ли больше недели — мы решили кое-что переписать. Спасибо за ожидание❤       Глава двадцатая              

***

      Габриэль меряет шагами комнату. Ходит из угла в угол, пытаясь примириться со своими мыслями и хоть чуточку успокоиться. Тревога сжимается в его груди неприятной, тянущей болью. Он искренне ее ненавидит, иногда ему кажется, что тревога — часть его, как орган, который можно было бы удалить, потому что он мешает ему, физически мешает. Габриэль ощущает его существование, но ничего не может с ним сделать, только смириться, но и смиряться не хочет.       Самое ужасное в этом было то, что он не может ничего делать, не может выбросить это из головы, переключиться. Он думает только о Маринетт, только об их отношениях, которые кажутся ему такими же хрупкими, как сама Маринетт или ее чувства — он растоптал их, а теперь хочет, чтобы все у них было хорошо, но так не бывает.       Габриэль останавливается у окна и сжимает в пальцах ручку прежде, чем распахнуть его. Ночной морской воздух свежестью наполняет комнату, на мгновение возвращая Габриэлю трезвость мыслей. Он вдыхает и упирается локтями в ставню. Как он хотел бы сейчас быть вместе с Маринетт, обнимать ее, умолять о прощении — он готов был даже встать перед ней на колени, если бы это помогло. Но она не хочет его видеть, и он искренне верит, что должен уважать ее желания, какими бы они ни были.       Если бы это было возможно, он пустил бы ее в свой разум, чтобы она убедилась, что он не лжет ей, что он начал с ней встречаться из чистых побуждений, что он вовсе не хотел ее обманывать и уж тем более не хотел, чтобы ей было больно. Вот только он не может, а его словам она не верит — и он совершенно ее в этом не винит.       — Хотите, расскажу вам кое-что? — спрашивает вдруг Нууру, садясь рядом с его рукой на подоконник, и Габриэль устало опускается на колено, чтобы лучше видеть его и прислониться виском к раме, и гладит квами кончиками пальцев, почти сразу отстраняясь. — О первом хозяине моего талисмана.       — Разве тебе можно? — Габриэль чуть улыбается ему кончиками губ, подбадривая, и Нууру гладит кисть его руки.       — О нем можно.       Габриэль опускает взгляд. С тех пор, как он перестал использовать силу во зло, его квами преобразился, перестал болеть, относился к Габриэлю с невообразимой нежностью и поддержкой, принимать которые порой ему все еще очень стыдно.       Нууру особенный. Габриэль не понимает, в каком страшном сне он жил, раз позволял себе так с ним обращаться.       — Я с удовольствием послушаю, если это не навредит тебе, — тихо говорит Габриэль и выпрямляет пальцы. Нууру тут же перелетает на его ладонь и садится, глядя на него немного затуманенными нахлынувшими воспоминаниями глазами.       Когда он начинает говорить, его голос кажется теплым и светлым, будто бы воспоминания когда-то причиняли ему боль, но теперь он любил их равно, как и хорошие.       — Жил один волшебник в горах, который творил невероятные вещи из дерева, соединял их, наделял своими мыслями и силой, направлял через них энергию в пространство, и из пространства внутрь себя, — Нууру спокойно улыбается, так, будто возвращается назад, за тысячи и тысячи лет до Габриэля, куда-то, куда никому из них больше не было хода. — И была у него любимая, которую он любил больше жизни. Однажды она попросила его наделить ее даром с помощью этого талисмана, и он согласился, потому что не мог отказать ей, — взгляд Нууру наполняется дымкой и голос на мгновение становится тише прежде, чем он продолжает: — Но как только он это сделал, она убила его и заточила внутри, чтобы вечно пользоваться подаренной силой.       — Вечно? — шепчет Габриэль, не понимая, к чему ведет Нууру. Тот опускает взгляд и еле слышно вздыхает. — Значит, этот талисман начал свой путь со зла, и я продолжил это дело, даже не осознавая?       — Этот талисман начал путь с души волшебника и сейчас живет в вашей, — мягко поправляет его Нууру, снова чуть улыбаясь. — А у вас очень красивая душа, Габриэль.       — Это был ты? — неожиданно спрашивает он, не находя в себе больше смелости, чтобы спросить иначе.       — Да, — покорно соглашается квами. — Это был я. Моя душа создала талисман Бражника, как и все остальные талисманы тоже были созданы другими людьми.       Габриэль закрывает глаза. Он вовсе не уверен, что у него красивая душа. И в том, что он достоин с Нууру хотя бы разговаривать после того, что вынудил пережить. Он не знает, имел ли право знать это, но перед ним будто бы упала пелена.       Нууру гладит его большой палец теплыми лапками.       — Не расстраивайтесь, Габриэль, — тихо говорит он. — Я рассказал вам об этом вовсе не для того, чтобы устыдить. Я хотел сказать, что каждый совершает ошибки, главное не это, а то, какой выбор человек делает после. Я знаю, что вы сделали правильный выбор. И Маринетт это знает, поверьте мне. Ваша любимая никогда не заключила бы вас в талисмане, потому что она знает цену вашей душе.       — Спасибо, — неуверенно усмехается Габриэль, опуская щеку на подоконник, продолжая упираться в него ладонями, и смотрит в окно, устало и потерянно. — Раньше я не задумывался о том, откуда берутся талисманы.       — Теперь знаете, — спокойно улыбается Нууру, снова погладив его, на этот раз по волосам, и Габриэль находит в себе смелость чуть улыбнуться ему в ответ. — Вы хороший человек, просто запутались. Главное вовремя это понять, а вы поняли.       Но понял он далеко не вовремя. Прошло так много лет, а он все еще не понимает. Разве можно назвать его хорошим человеком?       — Эй, Агрест! — вдруг слышит Габриэль откуда-то снизу, и тут же подскакивает на ноги, свешиваясь с подоконника и смотря в сторону небольшого двора под своим окном. Анри машет ему рукой, широко улыбаясь. — Ты долго будешь у себя прятаться?       — Ночь создана для того, чтобы сидеть в своем номере и спать, — кричит ему в ответ Габриэль, тут же представляя, какие кары на их головы сейчас желают навлечь остальные посетители отеля. Анри разводит руками и чуть кружится на месте, треся в руках что-то похожее на стопку бумаг. Габриэль задумчиво прикусывает губу и высовывается из окна сильнее, рискуя выпасть. Нууру хватает его за краешек рукава.       — Ну так ты же не спишь! — Анри щурится и показывает Габриэлю бумаги. — Вытаскивай свою восхитительную задницу ко мне, я сегодня подписал невероятно выгодный контракт с Ковалли и хочу это отпраздновать с лучшим другом.       — Я вижу, ты уже отпраздновал, — Габриэль закатывает глаза и вздыхает. Ему сейчас совершенно не хочется даже узнавать, о чем и, самое главное, как Анри договорился с Эммануэлем. Он хочет только выяснить отношения с Маринетт, хочет убедиться, что она понимает его мотивы и не бросит его из-за этого.       — Это от морского воздуха и счастья, — заверяет его Анри, и, даже с этого расстояния почувствовав скепсис Габриэля, все-таки добавляет: — Ну и парочки очень интересных сигарет. Так ты спустишься или нет?       — Ладно, сейчас, — неохотно отвечает Габриэль, отстраняясь от рамы, и Анри кричит ему вдогонку что-то вроде «я могу тебя поймать с окна», но он уже игнорирует это, поспешно закрывая номер.       Когда он спускается вниз, Анри наворачивает круги вокруг большой кадки с цветком экзотического вида, названия которого Габриэль не знает. На улице стоит приятное тепло прибрежного города, но Габриэль даже не думает снимать пиджак, с некоторой неприязнью замечая, что Анри свой давно где-то оставил. Как француз он скорее снимет с себя кожу, чем разденется вне дома, поэтому повадки Анри, у которого чего только в крови намешано не было, всегда казались ему странными.       — Как думаешь, он настоящий? — Анри делает еще один круг вокруг цветка, нюхает и прежде, чем Габриэль успевает его остановить, кусает зеленый толстый лист, оказавшийся прямо перед его лицом. Анри морщится и отодвигается, глядя на цветок почти с обидой.       — Ну как?       — Он настоящий и очень горький, — Анри поджимает губы и только в этот миг будто бы впервые замечает Габриэля. Он тут же кидается ему на шею, крепко обнимая, и прижимается с довольной улыбкой. До Габриэля доносится слабый сладковатый запах, химический, но не резкий, и он чуть морщится. — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, да?       — Иногда я об этом сожалею, — шутит Габриэль и обхватывает Анри за талию, чтобы хоть немного отодвинуть от себя и приостановить его поток любвеобилия. — Ну хватит, Анри, вдруг Маринетт увидит. Что я ей тогда скажу?       — Правду, — Анри пожимает плечами и даже отстраняется. — Ты же любишь говорить правду.       Габриэль замирает, внезапно понимая, что за чувства обуревают Анри. Он крепко сжимает его запястье и отводит подальше от окон, в тень, усаживая на скамейку. Анри протягивает ему подписанный контракт.       — Ты считаешь, я испортил нам поездку, — говорит Габриэль, просматривая страницы невидящим взором, но останавливается, заметив смутивший его пункт контракта. Если они не продадут на определенную сумму, чтобы покрыть процент выплат, им нужно будет заплатить огромные штрафы бьютикорпорации Ковалли — довольно дерзкая мысль, которая могла прийти Анри в голову только если их успех вскружил ему голову, во что Габриэль мало верит. — Зачем ты его подписал? Решил мне отомстить?       — Отомстить, тебе? Ты, верно, сошел с ума? — Анри смотрит на него и резко хватает за плечо, поворачивая к себе. — Штрафы ничто, Габриэль, с учетом других условий. Мы покроем их процент еще до конца следующего месяца, — Анри выпускает его плечо и прикусывает губу, раздумывая, пытаясь сформулировать свои мысли, но будто бы так и не найдя правильные слова, отворачивается снова.       — Прости, мне показалось…       — Габриэль, я знаю, что когда тебе плохо, тебе кажется, будто все против тебя, — Анри пихает носком ботинка камешек и закидывает голову, глубоко вдыхая соленый воздух. — Ты начинаешь думать, что настолько ужасен, что другие могут тебя только ненавидеть. Я, Маринетт, твой сын… — его голос обрывается, словно ломаясь, и он опускает голову. — Нет, я не виню тебя в том, что ты испортил нам поездку. Просто хочу иметь столько же смелости, чтобы говорить правду, даже если она не то, что сделает мою жизнь проще.       Габриэль опускает взгляд и бессмысленно смотрит на черные буквы текста, расплывающиеся в темноте. Он не понимает, о чем говорит Анри, не знает, что за боль теплится в глубине его сознания, но очень хочет хоть как-то ему помочь. Ему страшно. Анри был рядом так долго, что Габриэль прикипел к нему так крепко, что извлечь его было невозможно. А теперь ему кажется, что он не знает этого человека и что он отдаляется, как медленно уплывающий корабль от необитаемого острова, на котором остался только Габриэль.       Он тянется к Анри и сам обнимает его за шею, касаясь губами мягких волос.       — Ты же знаешь, что я тот еще трус, — тихо говорит Габриэль, выдыхая с едва уловимым облегчением, когда Анри все же, поколебавшись, обнимает его в ответ. — Правда всегда слишком сложна, и если ты боишься, это не делает тебя хуже.       Анри тихо усмехается и касается его пальцев, неспешно забирая у него контракт и откладывая его на свободной место на скамейке. Он снова сжимает его       ладонь, несильно, но так, будто хочет, чтобы Габриэль услышал его мысли. Он отвечает Анри тем же.       — Кое-что из нее я еще приберегу, — шепчет Анри в ответ и приподнимает голову. — Для нее еще не пришло время.       — Хорошо, — отвечает Габриэль с замиранием сердца, и закрывает уставшие глаза. Веки чуть щиплет, но Габриэль не позволяет себе ни единой слезы, даже если никто этого в темноте не увидит. Он понятия не имеет, что скрывает Анри и старается не думать, потому что это приносит ему почти невыносимую боль. — И я не думаю, что вы меня ненавидите. Просто… все так сложно.       — Она не упустит такого мужчину как ты, — Анри отстраняется, убежденно улыбаясь, и легонько тыкает пальцем ему в нос. Габриэль улыбается ему в ответ, потому что чувствует, как часть тревоги и боли и правда на мгновение отступает. — Сейчас позлится, покусает провода и снова будет тебя любить. Время от времени кому угодно нужно выпустить пар.       — Когда это ты стал экспертом в любви?       — Я всегда им был, ты просто никогда не замечал, — улыбается устало Анри и вдруг снова отстраняется, прислоняясь к спинке лавочки и откидывая назад голову, и закрывает глаза. — Ты влюбился во второй раз, а я только недавно смог тебя разлюбить. Представляешь? — в его голосе как будто нет ни единой эмоции, и Габриэль не понимает, что он имеет в виду и что хочет сказать, но слушает с трепетом и страхом. — Столько лет ушло, чтобы понять, что я люблю тебя не так, как хотел все эти годы. Хорошо, что ты не ответил мне взаимностью, иначе бы мы с тобой навсегда разошлись.       — Анри… — неуверенно зовет Габриэль, но тот как будто не слышит, продолжая:       — Мне уже сорок лет, а такое ощущение, будто девятнадцать, и я заново в тебя влюбился, — Анри кидает на него взгляд и извиняюще улыбается: — Но на этот раз это не ты.       — Так ты влюбился… — рассеянно улыбается Габриэль, и эта мысль почему-то приносит тоску в его сердце, такую глубокую и жестокую, что ему почти больно дышать. Он не хочет, чтобы Анри уходил.       — Наверное, та сигарета была лишней, — внезапно произносит Анри, снова поднимая голову и вверх. — Мне сегодня сказали, что луна красивая, и я только в тот момент понял, что это действительно так. Луна красивая.       — Тебе надо поспать, — хмыкает тихо, на грани шепота, Габриэль. — Ты начинаешь говорить все подряд.       — Не знаю, что на меня нашло, — признается Анри виновато. — Слишком много событий. Меня как будто никогда не любили. Боюсь, что все дело именно в этом.       Габриэль сжимает в замок задрожавшие пальцы и тоже поднимает голову. Он едва дышит от этой откровенности. Они с Анри шли вместе рука об руку двадцать пять лет, не расставаясь дольше, чем на пару недель, а таких разговоров можно было пересчитать по пальцам. Для всех вокруг Анри кажется открытой книгой, но он ей не является, Габриэль это точно знает, потому что всегда чувствует его настоящего под всеми этими масками. Анри зажигает людей, это правда, светит так ярко, что слепит души, — и это, конечно же, тоже он, но не до конца. И Габриэлю очень обидно, что и он сам так редко пытался узнать, что же у Анри на душе.       — Сколько тебя помню, рядом с тобой всегда кто-то был, — задумчиво, еле слышно говорит Габриэль, расцепляя пальцы и опуская ладонь на руку Анри, лежащую на бедре. — Мужчины и женщины… И все это без любви?       — Может, любовь и была… обожание точно, — Анри хмыкает и на мгновение прикусывает губу. — Даже помешательство. Тут вспомнить хотя бы того же Дэни, — от упоминания этого имени у Габриэля по коже мурашки бегут. Он сразу вспоминает и бессонные ночи, когда этот безумный кричал под дверью Анри, и разбитые окна машины, заваленные цветами, и откровенное преследование. Он никогда это не забудет. — Ну в общем… Я их быстро разочаровывал. Любить меня сложная задачка, как и любить того, кто не может полюбить в ответ. Наверное, зациклившись на тебе, я упустил что-то очень важное, но теперь уже ничего не изменить.       — Я тоже не лучше, — отвечает Габриэль, погрузившись в задумчивость и даже опустив глаза в траву под ногами. Он чуть горбится, упираясь локтями в бедра, и устало вздыхает, закрывая глаза. — Я уже не любил Эмили на момент ее смерти.       Это признание дается ему тяжелее всего. Анри непонимающе, удивленно на него смотрит, выпрямляясь. Габриэль знает, что он не был в курсе, не ожидал этого. Эту истину Габриэль скрывал так тщательно, что она породнилась с его душой.       — Скорее, просто привык ее любить. Привык, что она рядом. Она любила за нас двоих, и Адриан был рядом с ней такой… счастливый. Я никогда не делал его таким, — продолжает Габриэль, понимая, что, возможно, сегодня — самое время для этого признания. Они раскрывают друг другу сердца, спустя столько лет, их столько связывает, что он больше не может молчать. Он должен отплатить ему этими тайнами, молчаливыми и прячущимися в его сознании, потому что когдато Анри обещал ему, что никогда не уйдет, и не ушел, а он обещал ему, что сделает все, чтобы заслужить его доверие. Габриэль доверяет ему. Даже себе не доверяет. — Эта привычка… возможно, даже зависимость от ее любви. Она была такая светлая, такая яркая, ей ничего не было нужно, кроме моего взгляда, я был так очарован… Когда она умерла, я просто… — он запинается, пытаясь найти слова, и внезапно закрывает лицо ладонями, выдыхая. Анри гладит его по плечу. — Я просто не знал, как мне дальше жить. Мне казалось, вместе с ней умер весь мой мир, и не понимал, почему это так, если я любил ее по привычке. Мне казалось, что она не имела права нас так оставить, казалось, что она несправедлива к нам. Я просто хотел, чтобы все было по-старому, — почти шепчет он. — Я не хотел талисманы, чтобы вернуть ее, я хотел, чтобы все было, как раньше…       Он просто хотел, чтобы его любили, хотел, чтобы не было больно. Еще никогда его сердце не разрывалось на части так отчаянно, как в те года, когда он учился жить без нее, когда приучал себя отвыкать от нее, когда Адриан отдалялся от него все больше и больше, когда их больше ничего не связывало. Она была их мостом, а потом просто исчезла, и Габриэль оказался не способным ступить без нее в глубокие воды. Не захотел. Не пошел навстречу. Если бы он вернул ее, не было бы так больно, и Адриан любил бы его, как и всегда. Тогда он не понимал, что любовь никуда не девалась, что Адриану нужна была его поддержка, что боль учит и ведёт вперед, не знал и не хотел понимать. Как же он ошибался. И сколько всего натворил.       — Человек в отчаянии способен на немыслимые вещи, — отвечает наконец Анри, тоже очень тихо, равняясь с его лицом, но не пытаясь заглянуть в глаза, за что Габриэль в это мгновение ему очень благодарен. Он не хочет, чтобы Анри видел, как бегут по его коже слезы. — Когда мне сказали, что она погибла, я боялся, что больше никогда тебя не увижу. Мне тоже было очень больно. Я тоже любил ее, — голос Анри надрывается, и Габриэль поджимает губы, опуская голову еще ниже, сцепляя пальцы рук, чтобы скрыть их дрожь. — Это тот день, когда я отстриг волосы.       Габриэль неопределенно хмыкает.       — Ты больше никогда не носил длинные волосы.       — У меня не хватает духу, — произносит Анри. — Мне больно. Каждый раз, когда у меня возникает такая мысль, я чувствую ее руки на своих висках. Она была мне как сестра. Нас всех изменила ее смерть, Габриэль, и, если бы у меня были талисманы, я бы тоже загадал вернуть ее.       Габриэль поднимает на него взгляд, и Анри встречает его, устало и будто бы вынужденно.       — Я не знал, — шепчет одними губами Габриэль.       — Я не говорил, — отвечает Анри, снова отворачиваясь. — Пытался быть рядом с Адрианом, но он отталкивал меня так же, как и ты. Каждый из нас переживал свое горе в одиночестве. Это Эмили впервые сказала мне, что я напоминаю ей солнце.       Габриэль непроизвольно тихо смеется, скрывая снова потекшие слезы, и утыкается лицом в дрожащую ладонь. Они никогда не обсуждали ее смерть, никогда за четырнадцать лет. Четырнадцать лет понадобилось, чтобы они смогли ее отпустить.       — Помнишь университет? — вдруг спрашивает Анри с теплой усмешкой. — Ваше первое свидание. Я тогда так сильно напился от горя и ревности, что переспал с Джеймсом.       — О нет, — тянет Габриэль и улыбается сквозь слезы, еле слышно судорожно вздыхая, чтобы немного успокоиться.       — Боже, стыд такой, — смеется Анри, и хотя Габриэль не смотрит на него, просто не может, он чувствует, что тот тоже плачет. Они всегда были близки, но настолько — никогда. Ниточки между ними, такие тонкие и едва уловимые, как паутинки, засияли и стали прочнее, чем когда-либо. Так Габриэль чувствует. Ни с кем у него нет и не было такой связи, они действительно братья, ближе, чем братья, даже если кровь в их венах разная.       — Господи, ты же потом с ним полгода встречался?.. — Габриэль упирается щекой в ладонь и смотрит на Анри исподволь, чтобы видеть лишь его силуэт.       Анри тихо смеется и машет на лицо руками, откидывая голову назад.       — Чуть меньше, но да, дурачок такой был, кому и что доказывал? — Анри склоняется чуть на бок и упирается локтем в спину Габриэля, опуская голову на его плечо. Они молчат, переживая боль, все еще сжимающую их в своих тисках, но ставшую капельку меньше от того, что они теперь знают, они разделили ее друг с другом и могут пойти дальше. — Но я любил ее, Габриэль, правда любил, и, в конце концов, был счастлив, когда видел, как вы любите друг друга. Какаято моя часть кричала от ревности, но я запер ее очень глубоко, не позволяя вырываться. Смотреть на вас и видеть, как вы счастливы, было моей наградой за все, что я мог бы испытывать.       — Мне жаль, — шепчет Габриэль и снова находит его руку, судорожно сжимая пальцы. — За всю боль, что я тебе причинил, и за все, что натворил. Нужно, наверное, очень много времени, чтобы я себя за это простил.       — Я понимаю, — Анри крепко стискивает его руку в ответ. — К себе мы всегда строже всего и не прощаем даже то, о чем не вспомнили бы, сделай это кто-то другой по отношению к нам, — он пару мгновений молчит, а затем поворачивается и целует в плечо. — Я тебя за двоих простил, Габриэль.       Габриэль едва находит себя от боли и снова крепко стискивает зубы, чтобы сдержать отчаянный стон слез. Он жмурится, пытаясь остановить слезы, но они все равно текут, горячие и обжигающие кожу, и он не может их остановить, хотя понимает, что и нельзя.       — Тебе шли длинные волосы, — шепчет он срывающимся на слезы голосом.       — Я знаю, — отвечает также Анри, и Габриэль слышит с его стороны судорожный вздох, при котором обычно пытаются привести в порядок мысли и душу. — А тебе идет быть счастливым. Я рад, что Маринетт появилась в твоей жизни.       — Я люблю ее, — Габриэль хочет выпрямиться, но не может, и просто остаётся так сидеть, даже если затекли ноги. Он тоже вздыхает, медленно и глубоко, так долго, что от чувств начинает кружиться голова. — Не знаю, что со мной будет, если она не сможет меня простить…       — Обязательно простит, Габриэль, — Анри гладит его по спине, и он все-таки выпрямляется, смотря на Анри в упор. Они неуверенно улыбаются друг другу короткими, измученными улыбками, которые тут же стираются с их губ, и устало отворачиваются. — Ты заслуживаешь быть счастливым. Я верю в вас.       — А кто твоя любовь? — спрашивает вдруг Габриэль, снова заставив себя улыбнуться кончиком губ и посмотрев на Анри из-под ресниц. — Ты весь светишься. Никогда тебя таким не видел. Надеюсь, тот, кто заставляет тебя быть таким, не сделает тебе больно.       — Я больше боюсь, что ему сделаю больно я, — произносит осторожно Анри, и Габриэль понимает, что он пока не готов об этом говорить, и послушно отступает перед его маленькой, пока не сформировавшейся толком тайной. Они поговорят об этом, обязательно поговорят. Просто чуть позже.       — Это хорошо, страх делает нас бережными, — Габриэль гладит его пальцы и приподнимает руку, коротко целуя костяшки. — Ты умеешь любить, как никто, у тебя врожденный дар.       Анри устало улыбается и снова тянется к нему, на этот раз укладывая его голову к себе на плечо. Габриэль не сопротивляется, прижимаясь к нему, к его теплу, опустошенный и разбитый, но в объятиях Анри он чувствует себя свободным от самого себя, от паники в собственной голове. У него совершенно нет сил, зато душа его наполнена благодарностью за каждый миг принятия и прощения, которые дарует ему Анри.       — Спасибо, Габриэль, — Анри целует его в волосы и зарывается в них носом. — За то, что ты есть в моей жизни, за то, что не сдался. Я так долго ждал, когда ты вернешься, но ни на мгновение не переставал верить.       — Может быть, твоя вера меня и вернула, — Габриэль смотрит на луну, огромную и четкую на безоблачно черном небе. — В конце концов, это же ты первым понял, что именно мне нужно еще до того, как я догадался о своей влюбленности.       — Как бы Маринетт об этом не вспомнила и не обиделась на меня тоже, — с неловким смешком произносит Анри, и Габриэль поддерживает его тихим смехом.       — Я, кстати, сказал ей, что ты знаешь, — Габриэль опускает голову, всей душой чувствуя возмущение Анри. Наступает глубокая пауза, наполненная еле слышным сопением, и Габриэль неловко поясняет: — Ну к слову пришлось, мол, вот ты четырнадцать лет ждал и ничего.       — Ты дурак?       — Очень похоже на то, — Габриэль вздыхает и тут же едва не подскакивает, потому что Анри довольно сильно кусает его в шею. — Ты что делаешь?! А если след останется?       — Не останется, — бурчит Анри и чуть отодвигает его, разворачивая к себе. Глаза, блестящие от недавних слез, кажутся особенно глубокими и яркими в свете луны. — Ты, жук, больше не смей портить мой образ в глазах Маринетт. А то знаю я тебя, чуть отвернешься, и вот ты уже говоришь глупости. И как ты только жениться умудрился, с такими навыками…       — Прости, — бормочет неловко Габриэль, и Анри чувствительно пихает его в плечо, отворачиваясь. — Как там Дуусу?       — Спит где-то в номере, я его не таскаю везде с собой, хотя он очень просится, — отвечает Анри, ковырнув ногтем какой-то облезший кусочек краски на скамейке. — Они с Плаггом хорошо ладят, видимо, соскучились по своим, пока с людьми были.       — А Адриан? — Габриэль спрашивает скорее чтобы поддержать диалог, потому что вспоминает, что тот тоже вел себя странно в последние дни, но когда Анри вдруг вздрагивает, понимает, что что-то не так. — Что-то случилось? Со мной он об этом не разговаривает.       — Он… Нет, не переживай, — Анри почти выпускает его из объятий, но в следующий миг снова крепко прижимает к себе одной рукой. — С ним все в порядке, просто не торопи его. Он научится тебе открываться, дай ему время, мой хороший.       Габриэль нутром чует, что что-то не в порядке, но старается усмирить свои чувства. Если Анри говорит, что все в порядке, значит, так и есть, он не стал бы лгать ему о состоянии Адриана, даже сохраняя конфиденциальность. Но ему все равно нехорошо от мысли, что он не знает что-то очень важное о своем сыне, особенно если это от того, что он тоже ему не доверяет.       — Как думаешь, — медленно говорит Габриэль спустя несколько минут напряженного молчания. — Если я приглашу его погулять, провести время только вдвоем, он согласится? Я понимаю, что это выглядит так, будто я запоздало опомнился, но… Боже, надеюсь, что-то еще можно восстановить.       — Конечно, согласится, — устало бормочет Анри, рассеянно погладив Габриэля по спине, и вдруг чуть наклоняет голову, ловя его взгляд. Габриэль замирает, смотря ему в глаза, не понимая, что видит в них, не понимая, но очень хочет понять — в них столько эмоций, столько боли, столько неясности, что они кажутся почти помутненными белой поволокой. Только сейчас Габриэль почемуто замечает, какие тени пролегают у Анри под глазами, сколько новых седых прядей появилось в его темных волос, сколько усталости и неизбежности на его лице. Он очень много работает, вспоминает Габриэль с сожалением. Он всегда очень много работал, так много, что порой доводил себя до морального истощения, но каждый раз говорил, что все в порядке. Анри кажется ему почти несчастным в это мгновение.       — Спасибо, что врезался тогда в меня в дверях аудитории, — говорит внезапно Габриэль, заставив себя улыбнуться, и Анри, будто бы по наитию, чуть улыбается ему в ответ. — И утащил в свою жизнь.       — Будешь должен, — отшучивается тот вяло, наконец отворачиваясь и разрывая их зрительный контакт. Габриэль вздрагивает, будто без его взгляда ему становится холодно, и выпрямляется, тоже отводя взгляд. — Нам будет что вспомнить в Париже. Видимо, в Италию мы больше никогда не поедем. Что она делает с людьми? Выводит на откровенности. Это все соленый морской воздух, серьезно тебе говорю, — Анри несильно пихает его в плечо своим, и Габриэль тихо фыркает.       — Это неплохо, — Габриэль хочет потянуться к нему, снова обнять или взять за руку, но внезапно думает, что теперь это не для него, теперь эта часть их близости принадлежит кому-то другому, человеку, который любит Анри и не разбивает ему сердце своим существованием. Это правильно, так и должно быть, и Габриэль очень за него рад, но ему все равно больно и страшно. Он не хочет, чтобы что-то менялось между ними, не хочет чтобы Анри отдалялся, потому что слишком привык на него полагаться. — Я хочу почаще с тобой так говорить.       — Если я буду так много плакать, океаны переполнятся и Париж превратится в новую Атлантиду, — хмыкает Анри, разглядывая огромную луну над их головами и слабо, устало улыбаясь. — Жаль, что мы не начали четырнадцать лет назад. Сколько боли можно было бы избежать.       — Да, — тихо соглашается Габриэль и вздрагивает, когда Анри снова опускает голову на его плечо. — Но прошлое не изменить, так говорит Нууру, можно только учесть ошибки и в будущем не допускать их, — Габриэль приподнимает руку и неуверенно касается его волос, закрывая глаза. Он так и не ответил ему на признание. Он так привык отшучиваться, что даже не думал, как обидно это может быть. Габриэль не хочет быть таким. Больше не хочет. — Я тоже тебя люблю.       — Я знаю, — внезапно доносится спокойное, и Габриэль удивленно приподнимает брови.       — Знаешь?       — Конечно, знаю, — повторяет послушно Анри и приподнимает голову, целуя его в висок и окончательно отстраняясь. Габриэль почти тянется за ним, но одергивает себя. — Ты же мой лучший друг. Я знаю тебя, как облупленного.       — Но мне все же стоит говорить это почаще, — Габриэль смущенно опускает глаза и начинает теребить рукав своего пиджака, с задумчивой отстраненностью раздумывая о том, что случилось за последний час. Он чувствует себя очень уставшим и растерянным, но больше не задыхается от тревоги — он верит, верит, что все будет в порядке, что Маринетт любит его в достаточной степени, чтобы принять даже такую ужасную тайну, а он, в свою очередь, больше никогда не причинит ей такую боль и никогда не разочарует. Он смотрит на Анри, разглядывающего с рассеянным видом огромный лист цветка, под которым прячется их скамейка, и чуть хмурится. — Как ни странно, я тоже тебя отлично знаю, и сейчас вижу, что тебе нужно пойти спать.       — Спать для слабаков, — отзывается Анри, но тут же устало трет виски и бросает взгляд на темное окно их с Адрианом номера. Габриэль следит за его взглядом, почему-то чувствуя себя так, будто подсматривает за другом в замочную скважину, и вздыхает.       — Ну хотя бы ради меня?       — Так уж и быть, — отвечает Анри таким тоном голоса, что Габриэль мгновенно понимает, что спать тот не собирается. — Раз уж ты так просишь.       — Врун, — фыркает Габриэль, и Анри вдруг срывает цветок, зажимает его между пальцев и опускает Габриэлю за ухо, растрепав второй рукой его волосы и поднимаясь на ноги.       — Иди в свою башню, Рапунцель, — отзывается Анри спокойно, поднимая со скамейки свои бумаги и не смотря на Габриэля. — И я в свою пойду. Только немного поработаю.       — Анри…       — Габриэль, — многозначительно тянет тот.       — Я сейчас напишу Адриану, чтобы тот связал тебя и уложил в кровать, — хмурится Габриэль и смотрит на часы на запястье, поднимаясь следом за ним. — Половина четвертого, какая работа, Анри?       — Посмотрим, что ты будешь говорить за пару дней до показа, — Анри приподнимает брови и, подхватив его под руку, тянет ко входу в отель. — «Анри, я супер-человек, я могу не спать трое суток и питаться кофе», — он так похоже передразнивает Габриэля, что тот против воли фыркает.       — Ты невыносим.       — Да кто бы говорил, — Анри быстро целует его в щеку и выдерживает глубокую паузу. — Ладно, я недолго, хорошо? Только Адриану не пиши, я думаю он несколько… обижен на меня сегодня.       — Надо же, — удивляется Габриэль, скользнув по Анри быстрым, пытливым взглядом. — Адриан? На тебя? Адриан почти никогда не обижается, а на тебя в принципе невозможно обидеться. И что же случилось? Не поделили печенье?       — Ну-у, — Анри в самом деле выглядит смущенным и даже разбитым, что, учитывая его характер, почти невозможно, и удивляет Габриэля еще сильнее. — Может быть, так вышло, что я ушел, ничего не сказав, а потом, ну, знаешь, не отвечал на его сообщения, потому что не видел, и когда он позвонил, у меня выключился телефон до того, как я успел сказать «привет». А сейчас, понимаешь, почти пять утра, а от меня пахнет травой. В общем… Картинка так себе, да?       — Пожалуй, — задумчиво говорит Габриэль, все еще разглядывая Анри с пристальным интересом. Он пытается понять, зачем Адриану следить за перемещениями Анри, и его внезапно колет ревность. Ему сын никогда столько не пишет, переживая о том, где он и что с ним. Габриэль поджимает губы и проглатывает это чувство, понимая, что выражать его сейчас ни к месту — он сам виноват. — Думаю, он простит тебя сразу, как его тревога уляжется. Увидит тебя, поймет, что все в порядке и вы помиритесь.       — Надеюсь на это, — говорит Анри, когда они останавливаются у их номер. Он переминается с ноги на ногу и смотрит на дверь так, будто там его ждет кара Господня. — Не люблю, когда меня не любят.       Габриэль закатывает глаза и улыбается. В этом весь Анри. Он склоняется и целует его в лоб прежде, чем отступить.       — Надо было прихватить с собой печенье, тогда точно любил бы, — Габриэль слабо улыбается и заглядывает в беспокойные, непривычно грустные серые глаза. — В крайнем случае, всегда можешь прийти ко мне за утешением.       — Надо же, за утешением, — почти игриво бормочет Анри, пробегая пальцами по его плечу, и Габриэль насмешливо выгибает бровь. — Жаль, что ты не имеешь в виду ничего интересного.       — Ты ведь сказал, что больше меня не любишь, — усмехается Габриэль, когда Анри убирает руку. — Хочешь меня использовать, да? Но без любви я не согласен, я не такой, ты же знаешь.       — Скучный ты, — соглашается Анри и осторожно толкает его в плечо. — Ну все, иди-иди. Дай мне собраться с силами перед очередным не любящим меня Агрестом.       Габриэль улыбается и кивает Анри. Он чувствует его куда ближе, чем раньше, даже несмотря на то, что тот снова закрывается, уходя от вопросов, на которые Габриэль так и не нашел ответы. Мысль о том, что теперь это все лишь шутки, почему-то ранит Габриэля, хотя он много лет желал, чтобы Анри его разлюбил и нашел уже свое счастье. Но он ничего не говорит и просто отступает.       Габриэль смотрит на плотно закрытую дверь в номер Маринетт, находящийся в двух шагах, вздыхает и снова улыбается Анри.       — Доброй ночи, друг мой.       

***

             Глава двадцать первая              

***

      Когда дверь за Анри закрывается, Габриэль еще пару мгновений стоит, глядя в пустоту, а затем снова смотрит на запертую дверь в комнату Маринетт. Его охватывает волнение, такое сильное, что тело кидает в жар. Он неловко вздыхает и проводит дрожащими пальцами по лбу, пытаясь вернуть себе самообладание.       Это не так уж и просто после того, что произошло между ним и Анри. Ему будто бы душу вынули или оголили все нервы — ему кажется, что еще хоть пара мгновений напряжения и он снова расплачется, но на этот раз никогда не успокоится. Для него это довольно новое чувство, он всегда умел держать себя в руках, но после того, как в его жизни появилась Маринетт и он отказался от идеи забрать талисманы, он по крупице учится вытаскивать свои чувства на свободу из очень тесной тюрьмы. Разговор с Анри разрушил последние стены.       В любом случае он чувствует, что не сможет провести эту ночь, не выяснив отношения с Маринетт. Его едва не трясет от мысли, что она больше его не любит, и он должен или убедиться в обратном, или утвердиться в своих мыслях. Неизвестность его разъедает.       Ему нужно с ней поговорить, если он не хочет сойти с ума, но страх его такой сильный, что он не может сдвинуться с места и преодолеть эти несколько шагов до ее двери.       — Нууру? — тихо зовет квами Габриэль, но ответом ему оказывается тишина. Он осторожно, озадачено ощупывает пиджак, уверенный, что взял квами с собой, и приоткрывает его, чтобы посмотреть на Нууру, который спокойно спит в его кармане, свернувшись клубком. Габриэль бережно касается его пальцем, поглаживая, и улыбается, когда Нууру беззвучно зевает. Разбуженный и сонный, он высовывается и смотрит на Габриэля с непониманием и растерянной тревогой.       — Что-то случилось, вам нужна моя помощь?       — Прости, я не думал, что ты спишь. Я просто… Насколько ужасно будет заявиться к Маринетт сейчас? — неуверенно спрашивает Габриэль, уже раскаиваясь, что разбудил Нууру. — Может, мне ей написать?       — Разве такие вопросы решаются по телефону? — скорее уточняет квами, чем действительно дает совет. Габриэль вздыхает. Он снова чувствует себя таким пустым, что на нарисованным им за эти месяцы ангельском ореоле не остается даже слез.       Он ведь действительно ее любит.       — Как долго она будет думать одна? — снова спрашивает Габриэль и прижимает ледяные пальцы к виску, закрывая глаза. — Не знаю, можно ли к ней прийти, но мне кажется, нам необходимо поговорить еще раз.       — Если откроетесь ей, она наверняка поймет ваше желание и вы хотя бы не будете так страдать, — тихо говорит Нууру, приподнимаясь, но на всякий случай не вылетая за пределы пиджака. — Не думаю, что она понимает до конца…       — Она попросила меня, — сквозь зубы говорит Габриэль, чтобы сдержать стон нетерпения и тревоги. — Если я пойду сейчас, она решит, что я вообще ее желания ни во что не ставлю.       — А если не пойдете, подумает, что вам все равно, — не очень уверенно произносит Нууру, и Габриэль снова вздыхает. — Но вы ее лучше знаете.       — Мне кажется, я уже даже самого себя не знаю, — говорит Габриэль и все же делает несколько шагов к двери. Он неуверенно останавливается, смотрит на Нууру и внезапно думает, а не отправить ли к ней вместо себя квами с извинениями. Но сразу же понимает, что она скорее разозлиться этой инфантильной выходке, чем найдет ее милой, ведь Нууру он тоже от нее скрывал. — Ну хорошо, я схожу и… и спрошу, все ли у нее есть. Или нет? Может, спросить про ужин? Сказать, что нас пригласили?       — Но ведь так она не поймет, что вы переживаете, — резонно замечает Нууру и снова забирается в карман поглубже, взирая на него из полутьмы блестящими глазами. — Не бойтесь быть уязвимее.       — Легко сказать, — бормочет Габриэль, глубоко вздыхает, пытаясь вернуть себе самообладание, и делает еще шаг к двери. Неуверенность и страх снова сжимают его сердце так сильно, что начинают трястись руки и хочется сбежать в безопасность неизвестности. Он никогда не был трусом, часто выступал, подписывал невероятно сложные контракты, бровью не вел, разговаривая с различными авторитетами, и тем не менее сама идея того, что Маринетт выгонит его за дверь приводит его в ужас. — А вдруг она уже спит?       Вместо ответа Нууру чувствительно толкает его между ребер лапками, без слов намекая, что он его уже утомил своей нерешительностью. Габриэль вздыхает, принимая неизбежное, и робко стучится, замирая с колотящимся сердцем перед дверью в ожидание неизвестного.       — Кто там? — доносится почти мгновенно голос Маринетт, и Габриэль застывает, смотря прямо перед собой с удивительным для него страхом.       — Это я, — отвечает он так тихо, что едва себя слышит, но этого оказывается достаточно, чтобы в номере послышались торопливые звуки шагов, и Маринетт открывает перед ним дверь, задумчиво осматривая снизу вверх. Габриэль ощущает себя, как на каторге, стоящим на коленях перед плахой — взгляд Маринетт не сулит ему ничего хорошего, но он готов к чему угодно, если тогда она будет счастлива. — Привет, — добавляет он тоже шепотом, смотря на нее так неуверенно и сокрушенно, что недовольный вид Маринетт меняется на благосклонный. — Мы можем поговорить?..       — Говори, — участливо предлагает она, прислоняясь плечом к дверному проему и складывая на груди руки. — Тебе никто не мешает.       Его мгновенно захлестывает паника. Он понятия не имеет, что говорить, он даже не подготовился, а в голове вертятся лишь нелепое «просто хотел уточнить, любишь ли ты меня еще» и довольно жалкое «я соскучился». Габриэль сглатывает и окидывает взглядом пустой коридор.       — Я… Ты… — начинает он хриплым шепотом, но откашливается и внезапно выпаливает: — Эммануэль Ковалли, наш спонсор, приглашает нас послезавтра на ужин и просил передать приглашение. Ты пойдешь?.. — со мной добавляет он про себя, и замирает, терзая за спиной пальцы.       Маринетт смотрит на него так, что он сразу понимает, что сказал что-то не то. Совсем не то.       — Это все, что ты хотел сказать почти в два часа ночи? — уточняет она, выпрямляясь и опуская руку на ручку двери. — Ну здорово, спасибо, что разбудил из-за этого, я очень рада. Можешь передать Ковалли, что я приду, раз это настолько важно.       — О нет, нет! — Габриэль в порыве хватается за дверь, когда Маринетт начинает ее закрывать, но когда встречается взглядом с ее прищуренными глазами, сразу же теряет запал. — Ну, конечно, это не все, я растерялся, прости, давай попробуем еще раз? — его голос опускается почти до шепота и он отступает. — Я повел себя глупо, и я, я уважаю твои желания, но Нууру сказал, то есть, в общем… Маринетт, мне не все равно, вот что я хочу сказать.       — Да, мне тоже не все равно, у нас так много общего, может, прыгнешь в мою постель, раз мы все решили? — спрашивает она таким тоном, что Габриэль удивленно на нее смотрит, не понимая, что делать и что отвечать, и в следующий момент Маринетт окончательно закрывает перед ним дверь, даже не дав никак отреагировать. — Поговорим, когда придумаешь что-нибудь оригинальнее.       — Маринетт, — вздыхает он, прислоняясь лбом к двери. Он снова чувствует себя таким уставшим, что точно знает, что не сможет преодолеть эти несколько метров до своего номера. — Мне правда, правда очень жаль, я виноват перед тобой. Я не могу это исправить, и вернуться назад не могу, чтобы не делать все то, что делал, но, может быть, ты сможешь поверить… — он перестает говорить, внезапно понимая, что выглядит в ее глазах жалким, умоляя о прощении. — Я больше ничего от тебя не скрываю и это не собирался. Извини.       Он отталкивается от двери, с безбрежной пустотой внутри понимая, что сделал все только хуже. Он даже не знает, что сказать, даже не может предоставить ей такой малости, потому что стоит только ему на нее взглянуть, как все понимание растворяется. Габриэль никогда не был настолько эмоционально глупым, но у него и правда нет ни единого слова в свое оправдание и он правда не понимает, что именно хочет услышать от него Маринетт, если вообще еще хочет его слушать.       Дверь внезапно снова открывается, и Габриэль, уже собиравшийся опуститься на пол прямо здесь, непонимающе встречается глазами с без тени эмоций смотрящей на него Маринетт.       — Хорошо, — произносит она таким тоном, будто проверяет его на прочность. — Можешь зайти, — и отходит чуть в сторону, пропуская его внутрь.       Габриэль неуверенно проходит мимо Маринетт в ее номер и замирает в нескольких шагах от кровати, все еще неуверенный, что знает, что делать и что сказать. Он неловко оглядывает комнату, лишь бы не смотреть на девушку, и нервно снимает с плеч пиджак, закидывая его на спинку кресла так, чтобы Нууру было удобно. Мысли почему-то стремительно возвращаются назад, к их оглушающему успеху, к эйфории, которая наступила после всех интервью, съемок, продаж, снова съемок, подписаний новых контрактов — на них так внезапно свалилось счастье, переплетаясь с их личными отношениями, что превратило их жизнь в прекрасный сон. После стольких лет боли и одиночества это действительно походило на сказку; Габриэль приходит к грустному выводу, что именно поэтому теперь ему так сложно смириться с этой панической пустотой — он больше не хочет к ней привыкать, не хочет возвращаться в темноту, из которой ему больше не выбраться.       — Я не хочу тебя потерять, — говорит Габриэль, все также на нее не глядя из страха увидеть отрицание его слов.       — А если потеряешь? — вдруг спрашивает Маринетт, подходя к нему ближе и замирая прямо перед ним так, что он оказывается вынужден смотреть ей в глаза. Маринетт уверенная и серьезная, в выражении ее лица ни капли сожаления, или смущения, или отчаяния, и это доводит Габриэля до бешеного бесконечного круга страха и неверия, что это конец. Все не может закончиться так — он только начал верить, что мир справедлив к нему. — Что ты будешь делать, Габриэль? Снова начнешь терроризировать город, снова начнешь делать больно людям вокруг себя? — ее голос внезапно надрывается, и Габриэль поджимает губы, сдерживая подкативший к горлу ком.       — Нет, — только и может ответить он, потому что в следующий момент       Маринетт усмехается, закрывает глаза и отворачивается, делая шаг в сторону. Уходит, понимает Габриэль с такой болью, что ему становится невыносимо дышать без ее присутствия рядом. Уходит.       — И как тебе верить? — она поворачивается обратно, снова встречаясь с ним глазами, и к своей ненависти Габриэль видит в ее взгляде слезы. Из-за него. Он снова довел ее до слез. — Назови хотя бы одну причину, по которой я должна тебе поверить.       — Ты не должна, — срывающимся голосом говорит он, прикрывая глаза, но только на мгновение. — Ты ничего мне не должна, Маринетт. И если ты захочешь уйти, то я все пойму, но пока ты не уходишь, пока не говоришь мне, что это конец, я буду до последнего убеждать тебя, что все изменилось, — он не замечает, как делает к ней несколько растерянных шагов, и она не отстраняется, когда он тянется коснуться пальцами ее лица. Маринетт жмурится, прижимаясь к его руке, и у Габриэля щемит сердце. — Я другой человек, ты сделала меня другим. Я не смогу отпустить тебя, если ты захочешь уйти, но я не стану тебя держать, я тебе клянусь. Ничто не будет сделано против твоей воли. Пожалуйста, поверь мне… — Габриэль смотрит на нее, уставшую, потерянную, такую невозможно хрупкую, что не может даже представить, что было бы, если бы они расстались, как бы он без нее жил. Ему страшно это представлять, страшно об этом думать. Я люблю тебя, думает он с такой нежностью, что она забивается ему в легкие, не давая вдохнуть. Я так сильно люблю тебя, пожалуйста, прости меня.       — Я важна тебе? — спрашивает Маринетт шепотом, и Габриэль бездумно кивает, закрывая глаза. Больше жизни важна. Он не сможет без нее. — Ты обещаешь мне, что не повторится ничего из того, что происходило в Париже последние годы? Обещаешь? — она ловит его взгляд, и Габриэль почему-то улыбается.       — Обещаю, — отвечает он честно.       — Тогда ты должен знать, — добавляет она торопливо, отстраняясь, и улыбка мгновенно стирается с его губ. — Я Ледибаг.       — Оу, — произносит он, глядя на Маринетт так тупо, что почти уверен — на его лице не отражается ни единой мысли. Нет их и в его голове. — Судьба забавная штука.       Маринетт удивленно приподнимает брови, и Габриэль вздыхает, пытаясь взять себя в руки и разогнать застоявшиеся мысли. Он даже представить себе не может, каково Маринетт, которая, будучи Ледибаг, была со своим заклятым врагом. От этой мысли ему снова становится страшно.       — Тебе подходит, — еле слышно шепчет он, неуверенно опуская ладонь на ее плечо, потому что не чувствовал ни единого порыва отпустить ее от себя дальше, чем на шаг. — Подходит быть Ледибаг. Ты особенная, ты спасаешь людей, а я… — он сглатывает комок, отводя взгляд. — Я правда хочу стать лучше. Правда, Маринетт. Теперь еще сильнее, хотя я думал, что сильнее невозможно.       — Ты даже не представляешь, как я себя чувствовала, когда ты рассказал, — признается она внезапно, снова мягко от него отстраняясь, но на этот раз чтобы опуститься усталым и медленным движением на кровать. — Боже, сначала я подумала, что ты знаешь, что я Ледибаг, и хочешь использовать меня, а потом все эти мысли, и еще эта страна… — Маринетт кажется такой разбитой, опуская голову и пряча лицо в ладонях, что Габриэль не может заставить себя к ней подойти, хотя мгновение назад хотел поступить именно так: подойти к ней и больше никогда не выпускать из рук. — Тикки говорила, что с твоей стороны было бы глупо признаваться, если бы ты хотел таким образом заполучить талисманы, но я не знала, что думать, я была так растеряна, так напугана, я… — Маринетт поднимает голову, убирая руки, и Габриэль замечает, как сильно они дрожат — он по наитию сокращает между ними расстояние, опускаясь на колени, и сжимает ее пальцы, пытаясь показать поддержку. Маринетт не вырывает рук, но и не смотрит на него, крепко зажмурившись. — И мы уехали из Парижа, я не знала, смогу ли связаться с Нуаром, мне нужно было кому-то рассказать, и я, понимаешь, я… я перевоплотилась, пыталась ему дозвониться почти все это время, но он не отвечал, хотя я знала, что в это время он обычно на патруле, и я испугалась еще больше… — ее глаза внезапно наполняются слезами, и она поднимает на него взгляд. Габриэль замирает, не силах отвернуться от ее искренности, от ее страха, от ее исповеди, таких ярких, таких всецело ей принадлежащих. — Боже, Габриэль, и эти акумы последние несколько лет… Я думала, я сойду с ума.       — Прости, прости меня, — тут же произносит он дрожащим голосом, чуть приподнимаясь, и обнимает ее, крепко прижимая к себе, гладит по волосам, касается их губами, испуганный ее дрожью не меньше, чем она сама, и закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание и угомонить бешено стучащее о ребра сердце. Она его боится. Маринетт упирается ладонями ему в грудь, но не отодвигается, позволяя себя обнимать, и он слышит, как беззвучно она плачет, пряча лицо на его плече. Как же ей больно, и какой же он дурак. — Прости меня, Маринетт, я так виноват перед тобой… Мне так жаль, что все это случилось так…       — Тикки… говорила, что… не ощущает больше боли Нууру, и… и хранитель сказал, что та энергия рассеялась, я спрашивала… пару лет назад…       — продолжает Маринетт, давясь слезами, и Габриэль тоже крепко жмурится, поджимая губы. — Я думала… не знала, что думать, что случилось, акумы все еще появлялись, а я…       — Значит, ты знаешь, что я говорю правду, — шепчет Габриэль, прижимаясь губами к ее волосам, целуя их дрожащими быстрыми движениями. — Я больше не причиню тебе боли, я больше никогда к этому не вернусь, и я бы… я бы… ни за что не сделал так, как ты думала, не предал бы ни тебя, ни Нуара, просто не смог бы.       Маринетт все еще дрожит в его объятиях, а он все говорит и говорит, пытается подобрать слова, пытается объяснить ей, что не причинил бы ей боли, что любит ее — он умоляет ее не бояться, даже зная, что ничего не добьется одними лишь словами.       — Если хочешь, ты можешь сдать меня властям, — шепчет он ей на ухо, судорожно поглаживая ее плечи, целуя везде, куда может дотянуться, но тут же замирая. — Если это убедит тебя в моей преданности вам, я готов понести наказание за все, что совершил. Маринетт, я…       — Ты сошел с ума, — бормочет Маринетт сиплым голосом и чуть толкает его в грудь, чтобы взглянуть ему в глаза. Она вытирает катящиеся слезы ребром ладони и пытливо смотрит, поверхностно и быстро дыша, чтобы успокоиться. — Я не собираюсь сдавать тебя властям.       — Прости, я просто… — Габриэль запинается, когда она продолжает упорно на него смотреть. — Просто не знаю, как еще тебе доказать.       — Думаешь, я сдам тебя, чтобы тебя посадили, а потом буду ждать десять лет с тюрьмы? — вдруг хмыкает она не очень весело, снова вытирая слезы, и Габриэль непроизвольно тянется к ней, не сдерживаясь, и целует в уголок губ. Маринетт замирает, удивленно на него смотря, но он уже не может остановиться — день без нее слишком много для него, и он касается губами ее щеки, один раз, второй, третий, приподнимается, целует в лоб и боязливо останавливается, закрывая глаза. — Мне было очень сложно поверить, что ты изменился… особенно, что это из-за меня.       — Ты моя маленькая бабочка, Маринетт, — признается он так быстро, что не успевает следить за своими мыслями, торопливыми и безумными. — И ты наполняешь меня светом, я чувствую твои эмоции, твою любовь, и я люблю тебя.       — Надо же, сказал, — замечает как будто отстраненно Маринетт, приподнимая голову, и они встречаются глазами, растерянные, но успокоившиеся. — И тебе можно верить?       — Можно, — отвечает очень тихо Габриэль, когда Маринетт снова чуть тянется, целуя его в губы медленным, осторожным поцелуем, и, обхватывая ладонью за шею, тянет на себя. Как же он по ней скучал.       Губы у нее соленые от слез, мягкие и трепетно-нежные. Он целует ее в ответ, не веря своему счастью, почти дрожа от нахлынувшего облегчения — она не уйдет, он еще может все наладить, пусть не сразу, но у них еще все будет хорошо. Он сделает все, что угодно, чтобы она больше никогда из-за него не плакала, чтобы ее душа всегда оставалась спокойной. Все, что угодно.       Такая сильная и маленькая одновременно, его бабочка, его сердце — он обхватывает ее лицо руками, обнимает всей своей душой, прижимает к себе, целуя, целуя и целуя, не останавливаясь, потому что никогда не насытится. Он должен говорить ей о любви чаще, намного чаще, чтобы однажды она перестала сомневаться, чтобы она поверила и чтобы ему перестало быть так страшно остаться в одиночестве, потому что кто-то из них не был достаточно смел.       — Ты оговорился, — шепчет она ему в губы, чуть отстраняясь, и тянет на себя, откидываясь назад. Он приподнимается, упирается локтями по обе стороны от ее плеч и прижимается лбом к ее лбу, осторожно проводя пальцами по ее шее вниз.       — Оговорился?       — Да, ты не все мне рассказал, а говорил, что больше нет секретов, — Маринетт чуть приподнимает голову и ловит его губы, на мгновение замирая, но тут же отодвигаясь. — Ты знаешь Кота Нуара.       — Лишь от того, что это не мой секрет, — шепчет он, едва дрожа от любви к ней, и, чуть подумав, добавляет: — Но это правда.       — И он мне не сказал, — произносит Маринетт вдруг с какой-то странной, тяжелой горечью. — Какие же вы оба…       — Что? — неуверенно спрашивает Габриэль, когда она не заканчивает, но Маринетт только качает головой и снова касается его губ растерянным, усталым поцелуем.       Она обнимает его за талию и чуть подталкивает, осторожно укладывая на кровать рядом с собой. Маринетт все еще молчит, не пытаясь объяснить свои чувства, и Габриэль тоже не спешит говорить, слишком растерянный и погруженный в свои чувства, чтобы суметь найти правильные слова. Он очень хочет — но не получается.       Габриэль гладит ее по плечам и спине, нежно и ласково, перебирает ее волосы, рассоединяя спутавшиеся пряди, целует ее лицо, упоенный, прильнувший к священному источнику, и не может остановиться ни на мгновение, даже когда осознает, что Маринетт ему больше не отвечает. Он видит, что она не спит, чувствует это по ее дыханию, по напряженно сомкнувшимся на его спине рукам, но больше она никак не реагирует на его беспокойные прикосновения.       — Ты меня не простила, — шепчет он, глядя поверх ее волос в стену, начинающую постепенно утопать в тени с наступлением вечера. — По крайней мере, не до конца. Я прав?       — Это слишком сложно, Габриэль… — отвечает Маринетт шепотом. — Десяток лет не перекроешь парой извинений. Мне нужно привыкнуть к этой мысли.       — Хорошо… — севшим голосом соглашается Габриэль, прикрывая глаза, но Маринетт перехватывает его подбородок, заставляя опустить голову и посмотреть на себя.       — Но это не значит, что я уйду. Я буду с тобой, договорились? — она гладит его по щеке и выпускает его лицо, позволяя снова поднять взгляд на стену.       — Спасибо, — он снова целует ее в волосы и так и замирает, не в силах сдвинуться. — Надеюсь, это не потому, что ты думаешь, что если уйдешь, я вернусь к тому, что делал.       — Странный ты, — говорит она со слабой улыбкой в голосе. Он усмехается, понимая, что она права, что со стороны это правда выглядит странно, но ничего не может с собой сделать, он слишком напуган, слишком не хочет оставаться в одиночестве, и сама мысль о том, что Маринетт может его не любить причиняет ему боль.       — Прости, что тебе приходится со мной возиться, — говорит Габриэль, когда Маринетт чуть отстраняется, глядя ему в глаза. — Я не хотел бы, чтобы тебе было… неудобно или некомфортно со мной. Ты лучшее, что могло со мной случиться.       — Из тебя хороший льстец, мистер «буду нападать рано утром в течение нескольких лет, чтобы герои никогда не высыпались», — ехидно замечает Маринетт, торопливо целуя его в лоб, и Габриэль неуверенно тянется вслед за ней. — Хочу посмотреть на твое злодейское логово, когда вернемся. Чисто из любопытства, мимо какого окна я все эти годы пролетала и ничего не видела.       — Хорошо, — соглашается спокойно Габриэль, сглатывая горечь. Он чувствует себя маленьким, глупым мальчиком рядом с ней, такой взрослой, ответственной девушкой, на плечах которой была ответственность за весь Париж.       — Надо же, как быстро согласился, а я думала, тебе стыдно будет, — фыркает Маринетт и опускает голову на его плечо, обнимая одной рукой за грудь. Как она, такая маленькая и хрупкая, могла так долго бороться с ним и побеждать, каждый раз побеждать, когда у него не хватало смелости сделать последний шаг.       — Мне невыносимо стыдно, — говорит Габриэль хриплым от собравшегося в горле компа голосом. — Но… тебе там понравится, там красиво. И я хотел бы и сам, чтобы это не стояло больше между нами, чтобы все тайны были раскрыты.       — Ладно, тогда можешь рассказать мне все свои тайны, а то вдруг в следующий раз решишься перед какой-нибудь другой важной поездкой, — Маринетт гладит его по волосам, мягкая и трепетная, и Габриэль закрывает глаза.       — Не знаю даже, что именно ты хочешь услышать, — неловко смеётся он, чуть опуская голову.       — А что, много тайн, не знаешь, какую выбрать? — Маринетт опускает руку и накидывает на них краешек одеяла, зябко ежась из-за кондиционера. Габриэль обнимает ее чуть крепче, прижимая к себе, и невольно радуется, когда она не отстраняется, позволяя себя гладить. — С кем я вообще встречаюсь, человек со множеством лиц?       — О нет, все не столь плохо, — Габриэль приподнимает голову и быстро покрывает поцелуями ее лицо, не открывая глаза. — Ну я… я писал поэмы в старшей школе и одну даже опубликовали в журнале. Сойдет за постыдную тайну?       — Боже, я хочу это прочитать, — вдруг смеется она, обхватывая его лицо ладонями, и Габриэль наконец смотрит на нее, неуверенно улыбаясь. Она улыбается ему в ответ, поглаживая его лицо большими пальцами. — Ладно, сойдет за тайну. Еще какую-нибудь?       — Ну, эм… — снова задумывается Габриэль, опуская взгляд на ее щеку. — Не знаю… я никогда не напивался.       — Совсем? — она удивленно приподнимает брови. Он почти слышит, как она мысленно сопоставляет его возраст и это утверждение, и недоверчиво хмыкает про себя.       — Да, если честно, больше пары глотков ради вежливости я делал только единожды в институте, — Габриэль ощущает себя очень странно под яркими широко распахнутыми глазами Маринетт. — Но и тогда это было всего два бокала вина. Анри говорит, что я совершенно неправильный француз.       — Не могу поверить, это даже удивительнее, чем узнать, что ты Бражник, — смеется Маринетт, опускаясь пальцами по его лицу к шее. Габриэль закрывает глаза, откидывая назад голову, и коротко вздыхает, когда тонкие пальцы скользят по его ключицам. — И даже Анри не смог сбить тебя с пути, надо же.       — Как ты сказала на том приеме, ясность ума привлекает меня куда больше, — вздыхает Габриэль, едва не дрожа от каждого ее прикосновения и лишь усилием воли оставаясь рамках приличия даже когда Маринетт расстегивает первые пуговицы его рубашки. Она гладит его шею и грудь мягкими быстрыми прикосновениями, будто бы испытывая, и он тихо замирает, вцепившись пальцами в простыню и закрывая глаза. — Так более… более…       — Более?       — Я забыл, что хотел сказать, — бормочет Габриэль и, все же не выдержав, поворачивает голову, целуя Маринетт в приоткрытые мягкие губы.       Она отвечает ему осторожным движением, коснувшись пальцами волос и ласково погладив, и Габриэль, не находя в себе сил продолжить, призвать ее к чему-то еще, даже если она захочет, призывает себя дать им время. Так нельзя, это неправильно. Это не показывает его с лучшей стороны, совсем наоборот. Габриэль настороженно отстраняется, не открывая глаз, медленно целует ее в губы еще раз, не углубляя поцелуя, и еще раз, и еще, касается краешка ее губ, щеки, скулы, и просто крепко обнимает за талию, прижимая к себе и зарываясь носом в ее волосы. Он так сильно ее любит, что не представляет, что станет с его душой, если она его вдруг оставит. Ему некуда будет себя запереть, и его отчаяние затопит его с головой. Он так боится одиночества без нее.       — Я, кстати, спала, — очень тихо говорит Маринетт, опуская ладонь на его спину и осторожно поглаживая, нежно и почти успокаивающе. — Но проснулась от криков Анри на улице.       Габриэль замирает. Он вообще перестает дышать, прижимаясь к Маринетт и не открывая ноющих глаз. Он очень, очень хочет стать невидимым в этот миг, но знает, что ничего у него не получится. Как много она видела? Между ними не было ничего такого, но вдруг она видела, как они плакали? Или слышала… И если за свои откровения он был спокоен, ему нечего скрывать от Маринетт, то Анри явно не придет в восторг, и это тоже своего рода проблема.       — Прости…       — Ничего, я просто… зато когда ты пришел, мы смогли поговорить, — она поднимает руку и запускает ее в его волосы, мягко начиная массировать кончиками пальцев кожу. — Мне давно интересно, что за отношения вас связывают. Вы так любите друг друга, что мне становится всякий раз неловко.       — Это не такая любовь, — с жаром говорит Габриэль, приподнимаясь на локте и встречаясь с ней взглядом. В ее глазах нет злости или разочарования, но ему все равно становится невыносимо тревожно и больно от мысли, что она может подумать что-то не то. — Клянусь, Маринетт, — он склоняется, целуя ее в лоб, — я люблю, — в висок, — только тебя, — в глаз, в шею, в подбородок. Он целует ее всюду, где только может дотянуться, и даже не способен вдохнуть от охватившего его чувства и волнения.       — Габриэль, — смеется она, упираясь ладонью ему в грудь, когда он щекотно целует ее в шею, и чуть сдвигается, пытаясь увернуться, но он касается губами ее кожи с другой стороны, и она снова несдержанно хихикает, пытаясь подавить смех. — Мне щекотно!       — Прости, не могу остановиться, — бормочет Габриэль, проводя носом и губами одновременно снизу вверх, и Маринетт уже не сдерживается, смеясь и пытаясь откатиться от него. Когда у нее не выходит вырваться, она чуть толкает его в плечо и пытается отстраниться.       — Отстань, ты дурак что ли, — фыркает Маринетт и, извернувшись, упирается ладонью ему в губы, отстраняя от себя. Он перехватывает ее за запястье и целует ее руку, глядя ей прямо в глаза.       — Не отрицаю, но это теперь твои проблемы, — он опускает ее руку на кровать и нависает сверху, медленно и с чувством целуя ее в щеку.       — А ты и рад, — улыбается она, обнимая Габриэля за талию и удерживая, чтобы он ненароком не упал на нее сверху.       — Еще бы я был не рад, меня любит самая прекрасная девушка на планете, — он снова целует ее в щеку, в уголок губ и успокаивается, выпрямляясь. Глаза Маринетт светятся от удовольствия и нежности — Габриэль утонул бы в них, если бы была такая возможность.       — Надо же, и кто она? — она быстро-быстро моргает, стараясь не улыбаться, и он тоже пытается придать своему лицу серьезный вид, хотя губы его все равно дрожат, готовые вот-вот расплыться в улыбке.       — Администратор отеля на ресепшен, ты разве не видела?       Маринетт снова несильно толкает его в плечо и нарочито надувает губы, пытаясь отвернуться, когда Габриэль снова тянется ее поцеловать. Он убирает прядь волос с ее лица с щемящей нежностью и склоняется к самому уху, всетаки улыбаясь.       — Шучу, — он на мгновение прикусывает губами мочку, но тут же отстраняется и добавляет: — Я ей просто очень нравлюсь.       Маринетт смеется, отталкивая его и как-то очень ловко подминая под себя, выдергивая из угла подушку.       — Я уже говорила, что ты дурак? — хмыкает она, накрывая его лицо подушкой, и они пару мгновений упрямо борются, пытаясь оказаться сверху. Наконец Габриэль сдается и расслабляется, лишь сжимает кисть руки Маринетт, чтобы она не опустила подушку назад.       — Я повержен, ты победила, — тяжело дыша говорит Габриэль, не способный не улыбаться, улыбка будто бы приклеилась к его лицу. Он не мог без нее ни дня, и не представляет теперь, как прожил столько времени в страхе потерять Маринетт.       — Останешься со мной? — спрашивает она вдруг, наваливаясь на него сбоку и заглядывая в глаза, и Габриэль боязливо смотрит на нее в ответ, не уверенный, что правильно услышал. — Я отвыкла спать без тебя.       — Конечно, — бормочет он, едва находя слова от счастья и неверия, и Маринетт довольно целует его в щеку, ложась рядом. Он чуть переворачивается, обнимая ее за талию обеими руками и прижимая к своей груди, и она прижимается к нему в ответ, еще раз целуя куда-то в шею и укладываясь на его плече.       Ему так хорошо и уютно с ней. Он тоже не может спать без нее, не может даже вдохнуть без нее — отвык, не умеет, она нужна ему, ее взгляд, ее дыхание, прикосновение ее рук.       Она гладит его по волосам, постепенно все медленнее и медленнее, и в конце концов замирает, такая доверчивая и открытая, и он тоже закрывает глаза, прижимая ее к себе и погружаясь в ее тепло и в спокойствие, которое наполняет его уставшую душу.       

***

             Глава двадцать вторая              

***

      Габриэль просыпается от того, что Маринетт его раздевает. Он не открывает глаз, с замиранием дыхания ожидая продолжения, но она лишь расстегивает его рубашку и пуговицу на брюках, а затем обнимает за талию крепче, прижимаясь головой к его ключице.       — Доброе утро, любовь моя, — бормочет Габриэль, утыкаясь губами в ее волосы, и неохотно открывает глаза. Маринетт поворачивает голову и касается губами его плеча.       — Прости, я тебя разбудила, — она проводит ладонью по его плечу, убирая ткань, и Габриэль чуть сдвигается, позволяя себя частично раздеть. — Не представляю, как ты вообще можешь уснуть в такой одежде.       — Она уже как моя вторая кожа, — неловко смеется Габриэль и, еще раз коснувшись ее кожи косым поцелуем, выпускает ее из объятий, садясь. Маринетт сзади тоже шевелится, сдвигая одеяло, и Габриэль осматривает уставшим взглядом комнату, не понимая, выспался он или нет, и вяло потягивается, развязывая галстук и стягивая его с шеи. — Сколько времени?       — Девять, — тут же откликается Маринетт, уже вставшая на ноги. Габриэль смотрит в ее сторону, и она улыбается ему. — Адриан вчера предлагал мне встретиться к десяти у выхода из отеля и пойти на пляж. Сходишь с нами? Думаю, Анри тоже будет, они в последнее время никуда не ходят друг без друга, как сиамские близнецы.       — Хорошо, — соглашается Габриэль таким голосом, что кажется, будто ему все равно, хотя, на самом деле, так и есть — ему все равно, куда идти, пока рядом будет Маринетт. — А ты куда?       — В душ, — Маринетт подхватывает полотенце с полки, не смотря в его сторону, и останавливается у зеркала, поправляя растрепавшиеся волосы.       Габриэль как-то рассеянно улыбается и чуть приподнимается, снимая брюки.       — Надеюсь, мои вещи в том чемодане, что забрала ты, — замечает Габриэль, направляясь следом за Маринетт в ванную комнату в одном белье и рубашке. — Иначе это будет очень интересный променад до моего номера.       — Наденешь какое-нибудь мое платье, — смеется Маринетт, скидывая ночную одежду на тумбочку и, не обращая никакого внимания на Габриэля, забирается в душевую кабину и закрывает дверцу. Он же подходит к раковине и ищет взглядом одноразовый набор, чтобы почистить зубы. — Анри будет в восторге, он все время говорит, что ты должен показывать свои ноги.       — Мир этого не переживет, — хмыкает Габриэль и победно цокает языком, наконец найдя на полках второй набор. Он замирает с щеткой над раковиной, прислушиваясь к шуму воды за спиной, и делает глубокий вдох. Это утро кажется ему почти сном, фантазийным миром, в который он провалился, как в нору, но он не хочет его покидать ни за что на свете. Он счастлив как никогда — за свет, который наполняет его, он готов заплатить какую угодно цену, если бы вдруг его можно было бы купить.       — Почему? — запоздало отзывается Маринетт, перекрикивая плеск воды. — У тебя ведь и правда шикарные ноги.       — Маринетт, — смущенно фыркает Габриэль, открывая кран и торопливо умывая лицо прохладной водой. — Не вгоняй меня в краску.       — Ой, посмотрите-ка на этого месье, — смеется Маринетт и выключает воду, пока Габриэль снова проводит ладонями по коже и приглаживает       растрепавшиеся с ночи волосы. Он опирается руками о края раковины и смотрит на свое отражение. То, что он видит, ему не нравится — новые морщины и синяки под глазами его расстраивают в последнее время куда больше, чем раньше. Маринетт, закутанная в огромное полотенце, незаметно подходит сзади и обнимает его за талию влажными руками. — Ты же знаешь, что ты самый красивый мужчина на земле, да? Или я недостаточно часто это говорю, и ты забыл.       — Ну, я сомневаюсь в том, что это так, но я тебе верю, — неуверенно отвечает Габриэль, и Маринетт отстраняется, подходя сбоку, тянет его к себе за ворот рубашки и коротко целует в губы. — Ладно, теперь точно верю.       — Помоги волосы высушить, пожалуйста, — Маринетт выскальзывает из ванной, едва он успевает опомниться, и он рассеянно улыбается ей вслед.       Он покорно идет следом, готовый хоть следы ее целовать, не то, что просто высушить волосы. Иногда ему кажется, что он помешался, что он обезумел от любви к ней, но потом она улыбается ему и все встает на свои места. Наверное, так и должно быть, просто слишком долго в его сердце не было места любви.       Габриэль садится за ней с расческой, прижимаясь коленом и внутренней стороной бедра к ее ноге, и дожидается, пока Маринетт включит фен. Он проводит по ее волосам, бережно и ласково, перебирает влажные пряди и то и дело склоняется, чтобы поцеловать горячую от бьющего в них воздуха кожу, от которой пахнет незнакомым мылом и этим особым запахом, свойственным только Маринетт.       — Я просила высушить волосы, а не соблазнять меня поцелуями, — смеется она неловко, чуть наклоняя в сторону голову, и Габриэль снова целует ее в плечо, сдерживая улыбку. — Ну все, мы же опоздаем.       — Ну я не против опоздать, — бормочет Габриэль, но тут же замирает, потому что Маринетт снова, хоть и с улыбкой, уходит от прикосновения. Он кивает и неловко проводит расческой по своему бедру. — Извини, ты права, вы же договорились.       — Дело вовсе не…       — Все хорошо, — он улыбается и тянется к ней с легким поцелуем, когда она поворачивает к нему голову сильнее. — Адриан ведь не будет против моего присутствия?       — Он бы сам за тобой побежал, если ты не пришел, — отвечает Маринетт, отвернувшись, и Габриэль отставляет в сторону фен. Она поднимается, торопливо собирая волосы, и отходит к шкафу. — Да и Анри наверняка бы тоже кидал камешки тебе в окно.       — Уж в этом я не сомневаюсь, — смеется Габриэль и тоже поднимается, направляясь за ней. Маринетт достает для него, к счастью, костюм и проводит рукой по складкам, придирчиво осматривая его. — Ничего, если помялся, мы же на пляж.       — Когда-нибудь, — обещает Маринетт, отдавая ему вещи и начиная копаться в шкафу, чтобы найти что-нибудь подходящее для себя, — я надену на тебя шорты и футболку. Мы будем гулять, все будут смотреть на тебя и завидовать мне.       — А так видимо не завидуют? — улыбается Габриэль, переодевая рубашку, и садится, чтобы надеть брюки. Он смотрит на Маринетт, не скрываясь, лаская взглядом ее спину, ноги, все тело, пока она не видит, слишком увлеченная процессом одевания. Он давно не рисовал что-то, кроме эскизов, но порой, когда он на нее смотрит, ему очень хочется вновь начать.       — Чего смотришь? — тут же фыркает Маринетт с долей смущения и кидает в него какую-то кофту, с точностью попадая в лицо и закрывая обзор. — Постыдился бы хоть! Я же незамужняя дама.       А хочешь? — едва не срывается с губ Габриэля, но он вовремя прикусывает щеку изнутри, прижимая к лицу кофту Маринетт, от которой пахнет ее духами. Ему и самому становится неловко за то, что он ее так разглядывает, но не делать этого он тоже не может.       — Ну я думал, у меня есть привилегии, — Габриэль аккуратно складывает кофту Маринетт и откладывает на край кровати, поднимаясь на ноги. — Хотя мне, конечно же, очень стыдно. Я ведь могу что-нибудь сделать, чтобы искупить вину?       — Надеть футболку? — улыбается Маринетт, и Габриэль виновато изгибает губы. — Ладно, тогда хотя бы не надевай пиджак. Мы же на море идем.       — Хорошо, — покорно соглашается он, откладывая пиджак в сторону, а в следующее мгновение Маринетт, поправив лямку своего платья, подходит к нему ближе и расстегивает несколько верхних пуговиц его рубашки, и, не успевает он ни возмутиться, ни сказать что-то «за», как она приподнимает его руки и закатывает рукава до локтей осторожными, размеренными движениями, полными ловкости. — Как-то это слишком…       — У тебя такие красивые руки, — прерывает его Маринетт, рассеянно погладив ладони, и вдруг прижимается щекой к его пальцам, закрывая глаза. — Не прячь их за рукавами. Так ты выглядишь очень расслабленным. А ты ведь на отдыхе.       Габриэль хочет сказать, что они приехали сюда работать, но снова прикусывает язык. В этом нет никакого смысла, это и не важно, он не хочет спорить с Маринетт по таким пустякам, не после того, как они едва помирились. Он неуверенно смотрит на собственные руки и поднимает голову. Маринетт ему улыбается, открывает глаза и взгляд ее, полный тепла, говорит только о любви и восхищении.       Он гладит ее по щеке и склоняется, нежно и невинно целуя ее в губы.       — Все, что захочешь, — Габриэль проводит большим пальцем по ее щеке. — Тебе очень идет это платье. Оно из моей двадцать третьей коллекции, лимитированная версия… Не могу поверить, что ты стояла за ним целую ночь.       — А ты мне чуть все не испортил, — внезапно говорит Маринетт, тыкает его в грудь, но тут же разговаривается и тянет за руку на выход, не обращая внимания на его искреннее изумление. — Как тебе вообще пришла в голову мысль напасть на Париж в этот момент? Самые ожидаемые продажи сезона, хм, не разрушить ли мне весь первый округ? В общем, я вернулась, а мое место уже заняли. Людям не было никакого дела до всего этого, наверное, если бы земля пошла трещинами и разверзся под ногами Ад, они бы просто начали скидывать туда тех, кто лезет без очереди…       — Боже, — неловко смеется Габриэль, крепко сжимая пальцами ее ладонь. — Мне жаль, правда. Зато теперь тебе не нужно стоять в очереди, просто скажи мне, и я создам платье специально для тебя. Хочешь, съездим в море, наберем жемчужин, и я пришью их к твоим тканям.       — Ты такой романтичный, — умиляется Маринетт, замирая посреди коридора, и снова целует его в щеку.       Габриэль чувствует себя очень довольным от того, что подобрал правильные слова. Он знает, что принес в жизнь Маринетт много сложностей, как и знает, что за все ему никогда не извиниться, но он будет стараться изо дня в день, пока не нивелирует все последствия своих действий в прошлом.       — Это не сложно рядом с такой девушкой, как ты, — он обнимает ее за талию, увлекая дальше. — Сшить для тебя платье — самое малое, что я могу сделать, чтобы показать тебе свою любовь.       — Тебе и не нужно, — спокойно говорит Маринетт, прижимаясь к нему крепче, чтобы без проблем пройти вместе через дверь. На улице уже жарко, несмотря на ранний час, и Габриэль как никогда благодарен Маринетт за то, что та заставила его оставить пиджак в номере.       — Не нужно?       — Да, я и так чувствую твою любовь, тебе не нужно ничего доказывать, — она отстраняется, но берет его за руку, крепко переплетая пальцы. — Вчера я в порыве злости… в общем, возможно это выглядело довольно нелицеприятно. Но я была напугана и злилась, и в целом…       — Ты имеешь на это право, — поспешно говорит Габриэль, прерывая ее прежде, чем она снова скажет, что не верила в его любовь. — Все в порядке.       — Я и сейчас злюсь, когда думаю обо всех этих потерянных годах, — Маринетт крепче сжимает его руку. — Но нет, в твоей любви я не сомневаюсь.       — Спасибо, — неуверенно и тихо говорит Габриэль, глядя прямо перед собой. У него нет ни малейшей уверенности в том, что это однажды снова не встанет между ними, но он не собирается отступать — ради Маринетт.       — И не то чтобы мы не будем потом возвращаться к этой теме, — снова произносит Маринетт несколько потерянно, смотря на него коротко и будто бы неуверенно. Габриэль думает, как это выглядит с ее стороны, и почему-то смущается. Она почти всю свою жизнь боролась против него, его акум, защищала Париж, наверняка вела расследование с целью вычислить его личность и обезвредить его, а в итоге нашла на конкурсе дизайнеров, влюбившись в фактического работодателя. Если бы его жизнь не была в достаточной степени ироничной, он бы нашел это забавным, но это больше угнетало. Он делал ей больно, но, больше всего его убивает то знание, что он делал больно очень многим. Он не думал о ней, пока она не стала ему близка, но это мог быть кто угодно. Если бы он рискнул сейчас поговорить со всеми теми людьми, которых акуманизировал, с их семьями, попросить у них прощения, то вряд ли бы они на него даже посмотрели. Им действительно есть что обсудить. — Но не накручивай себя, Габриэль, — Маринетт ласково гладит его ладонь пальцами, выводя на улицу. — Расскажешь, зачем все это было? И кто еще знает, кроме Анри? Адриан, он?..       — Я ему первому рассказал, — отвечает не очень уверенно Габриэль. — Еще до того, как мы начали с тобой встречаться.       — Это логично, — соглашается Маринетт, не глядя на него, но в голосе ее нет никакого упрека. — Он ведь твой сын, наверняка для него это важно, даже важнее, чем для меня. Как он отреагировал?       — У нас был очень сложный разговор, — тихо говорит Габриэль, ощущая, как быстро бьется его сердце где-то в горле, и очень стараясь его унять. Он почти не видит, куда они идут, и просто доверяется Маринетт. — Ты не стала слушать, когда я хотел рассказать тебе, почему это делал, но, наверное, это тоже очень важно, и не только для Адриана, — Габриэль останавливается и поворачивается к Маринетт, еле слышно вздыхая. Чтобы решиться на это, ему нужна вся его смелость, которой он в себе не особо чувствует. — Я хотел вернуть ему мать. Я надеялся, в какой-то мере порой, что талисманы заберут меня, а вернут Эмили, это было бы справедливой платой. Не знаю, почему я не думал, что они могут забрать у меня сына, — Габриэль отводит взгляд. — Я пойму, если слышать для тебя это даже более неприятно, чем знать, что я тот, кто так долго портил тебе жизнь.       — Твои чувства… они логичны, — осторожно произносит Маринетт, опуская глаза, и не очень уверенно касается ладонью его плеча, слабо погладив. — Я понимаю твои мотивы, но я рада, что ты от них отказался.       — Ты стала моим последним толчком, — улыбаясь, говорит Габриэль очень тихо. — Даже если ты решишь, что больше не хочешь быть со мной, ты имеешь право это знать. Я благодарен тебе за эти месяцы и за твою любовь, и, если уйдешь, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если она тебе когда-нибудь понадобится…       — Ты так часто произносишь «уйдешь», что мне кажется, будто ты этого и ждешь, — Маринетт поправляет его волосы, гладит висок и щеку, и Габриэль смотрит на нее глубоко несчастным, но полным любви и тревоги взглядом — она отвечает на его взгляд нежностью и абсолютной заботой. Она не похожа на человека, который собирается уйти. — Я не хочу уходить, мне просто немного сложно, но это нормально. Такое иногда бывает в отношениях, мы пройдем через это, вернемся в Париж, будем вместе работать, и все, что захочешь.       — Спасибо, — снова благодарит он, совершенно искренне, едва дыша от грусти, которая охватывает его, когда он думает обо всем этом, и от благодарности к этой девушке, которая не только изменила его жизнь, но и принимает его таким, какой он есть, не пытаясь ничего исправить даже если стоило бы. — Конечно, я этого не жду, я этого боюсь, хотя это, наверное, одно и тоже, только с разными полюсами. В любом случае, я хочу, чтобы тебе было хорошо, даже если без меня. Это самое главное.       — Ну без тебя не будет, — она приподнимается на носочки и целует его в щеку прежде, чем увлечь снова вперед. — Так что придется тебе еще немного постараться ради меня… ради нас с тобой. Мне кажется, это того стоит, правда же?       — Я готов стараться ради тебя сколько угодно, — он приподнимает ее руку и целует пальцы. Маринетт ничего не отвечает и до пляжа они идут молча, каждый раздумывая о своем. Габриэль чувствует себя таким уязвимым и растерянным, что не может даже собрать свои мысли, панически мечущиеся в голове. Ему грустно, а он даже не может понять, почему, не может уловить причину, и лишь купается в прохладных волнах этого чувства, сжимающего его горло всякий раз, когда он пытается вдохнуть. Маринетт любит его, она обещает быть с ним и не винит его за причины, по которым он стал Бражником четырнадцать лет назад, даже если все еще злится, и это должно его радовать, но он все равно чувствует себя неправильным, недостойным этого принятия. Она любит его, а он не может даже до конца порадоваться этому, не может себя отпустить, и это тоже не то, что Маринетт заслуживает.       Но мысли эти отходят немного на задний план стоит им спуститься по лестнице к пляжу, в этот час и сезон почти пустому. Габриэль сразу замечает Адриана и Анри — они валяются на песке, о чем-то в шутку споря и пытаясь засыпать друг друга. Их смех и крики наполняют пляж так, будто кроме них на нем еще человек сто. Габриэль невольно улыбается.       — Господь всемогущий! — восклицает Анри, замечая их, и выскальзывает из рук Адриана, ловко поднимаясь на ноги. — Кого я вижу и, боже мой, я кажется ослеп, mamma mia! Маринетт, что вы за волшебница, раз сделали нашего Габриэля еще горячее?       — Место занято, дорогой Анри, — смеется Маринетт и целует его в щеку, но почти сразу оказывается в объятиях Адриана. Она что-то говорит ему на ухо и тот рассеянно кивает, улыбаясь и не отводя взгляда от Габриэля. — Мы пойдем окунемся, ладно? Расположитесь пока…       — Ах, какова! — восклицает Анри и тянет Габриэля за руку к месту, где они с Адрианом уже оставили свои вещи. — Ну что за женщина, а?       — Ты неисправим, — ворчит Габриэль, настороженно опускаясь на расстеленный и уже засыпанный частично песком плед. — Неужели даже с появлением в твоей жизни любимого человека ты не прекратишь волочиться за всем, что не прибито к полу?       Анри смотрит на него так возмущенно, что Габриэль тут же замолкает и отводит глаза. После вчерашней ночи ему удивительно неловко рядом с другом, и хотя он никак не показывает, что воспоминания о ней заставляют его жалеть, он все равно чувствует повисшее между ними напряжение.       — Вообще-то вы моя семья, — замечает Анри все еще с некоторой доли удивления и даже обиды. — Это все равно, как если бы я пытался приударить за своей сестрой. Ну что вот ты за человек такой?       — Плохой, — тут же говорит Габриэль и хватает его за руку, не позволяя отойти в сторону. — Прости, Анри, я ведь не имел в виду ничего такого, я просто пошутил. Я никогда не думал, что ты можешь быть неверен тому, кто тебя любит.       — Не плохой, а дурной — разные вещи, — он быстро треплет его по волосам и отходит в сторону, будто бы не желая больше, чтобы Габриэль его касался. Габриэль прикусывает изнутри щеку и отворачивается, чтобы не видеть этого неуверенного отказа в серых беспокойных глазах. — Купаться ты не пойдешь, да? Все еще размышляю о том, а нет ли у тебя каких-нибудь щупалец или, может, постыдной татуировки на самом…       — Анри!       — Ушел! — Анри уворачивается от брошенного в него полотенца и убегает в сторону Маринетт и Адриана, плескающихся в слабых волнах. Габриэль чуть раздвигает ноги, опускает согнутые руки на колени и упирается головой в сгиб локтя, закрывая глаза. Все так сложно. И одновременно все так просто. У него есть любимая девушка, семья, лучший друг, у него есть работа, возможности — и все равно он ощущает себя так, будто все ломает на своем пути. Ему страшно, непривычно и даже больно — с тех пор, как он решил отказаться от талисманов, он будто бы ломает и ломает себя, безудержно, постоянно, каждое мгновение. Но за разломами никого нет, тот человек едва родился и он еще не способен себя проявить. Габриэль очень боится ошибиться. И все равно идет вперед, потому что другого выхода у него нет. Он и не хочет искать другой выход.       Безрадостные его размышления прерывает внезапный поток теплой воды сверху. От неожиданности Габриэль еле слышно вскрикивает и молниеносно хватает за руку Анри, который не успевает отскочить и так и замирает над ним с пустым ведром. Габриэль молча поднимает голову еще выше и щурится, глядя в глаза Анри без какого-либо выражения на лице.       Анри роняет ведро. И в следующий миг, будто это оказалось спусковым крючком, Габриэль подскакивает и одним резким движением валит его на песок, подминая под себя. Он почти с остервенением начинает засыпать его песком, игнорируя кашель Анри, которому песок засыпается в рот. Первое время Анри сопротивляется, пытаясь его скинуть, но затем замирает, тяжело дыша и крепко жмурясь, и смиряется со своей участью.       — Что у вас произошло? — слышит Габриэль за своей спиной изумленное восклицание Маринетт, и Анри тут же откидывает голову назад, раскидывает в сторону руки, как морская звезда, и высовывает язык.       — Менфя убфили, — невнятно говорит Анри, брыкая ногой, когда Габриэль тыкает ему в бок пальцем. — Бефпофядно.       Маринетт смеется и склоняется к ним, нежно поправляя влажные волосы Габриэля, спадающие ему на лоб.       — О нет! — восклицает Адриан и протискивается к ним с крайне драматическим видом, опуская одну руку на его грудь, а другую на плечо. — Кто же теперь будет есть со мной по ночам печенье?       — Печенье? — Анри резко поднимается, смахивая песок, и едва не сносит вовремя отскочившего Габриэля с ног. — Кто-то сказал печенье?       — Ты ожил! — Адриан кидается его обнимать, крепко прижимая к себе за шею, и Анри, невероятно довольный, обнимает его в ответ, снова откидываясь назад, но уже вместе с Адрианом.       — Ради тебя и твоих глаз я воскресну даже от яда, — Анри тянется и целует его в щеку, не обращая никакого внимания на смущение Адриана. Габриэль улыбается, глядя на них, и тянется к Маринетт, привлекая ее к себе за талию и утыкаясь носом в волосы, пахнущие морской пеной.       — Давай я лучше из тебя русалку сделаю?..       — Тебе сколько лет, Анри? — вмешивается Габриэль, стараясь не рассмеяться, и друг довольно чувствительно пинает его в лодыжку, вынуждая отойти еще дальше и оттянуть следом за собой совершенно не упирающуюся Маринетт.       — Мне гордые сорок пять, а тебе? — Анри выпускает из объятий Адриана и снова укладывается на песке, совершенно готовый к тому, чтобы из него сделали мифическое существо. — Если после двадцати пяти твоим единственным развлечением остается заплатить налоги, то зачем тогда все это? Быть ребенком куда интереснее, чем быть взрослым.       — Ну, детям нельзя печенье перед обедом, а взрослым можно, так что быть взрослым не так уж плохо, — отвечает Адриан, и Анри щелкает его по носу.       — Взрослым можно делать очень много и других интересных штук, Адриан, я расскажу тебе как-нибудь, когда ты в самом деле перестанешь быть ребенком.       — Эй! — возмущенно тянет и сыпет песок прямо Анри в волосы.       — За что-о? — Анри отфыркивается, пытаясь увернуться, но Адриан ловко оказывается на его бедрах и вжимает в песок так сильно, что Габриэль уже готов кинуться спасать друга от сына.       — За то, что считаешь меня ребенком, — он прижимает Анри к земле еще сильнее и тут же перекатывается, садясь на песке и вытягивая перед собой ноги. Габриэль касается его волос, убирая песчинки и улыбается. Адриан не был ребенком так давно, что у него сжимается сердце, когда он думает об этом. Ни у него, ни у Маринетт не было юности из-за него, была только одна сплошная ответственность, которая сделала их куда старше, чем они с Анри когда-либо будут.       — Ты что, правда обиделся, малыш? — Анри шевелит ногами, стараясь выбраться, и Маринетт, сжалившись, спешит ему на помощь. — Да ла-адно тебе…       — Пап, ты что-нибудь слышишь? Потому что я слышу только ветер и морские волны, — откликается Адриан, закрывая глаза и подпирая голову ладонями.       — О нет, я же не хотел, Габриэль, скажи ему, что я не хотел, — у Анри появляется такое заискивающее выражение на лице, какое Габриэль не видел у него уже давно. Внезапно он понимает, что скорее всего это следствие их вчерашнего конфликта и хмурится, не зная, как им помочь, ведь они оба ему очень дороги. Он растерянно смотрит на Маринетт.       Анри тем временем сам подползает к нему и подталкивает головой его руку, опускаясь затылком на его бедро. Адриан коротко смеется и хотя тут же хмурится, все же опускает ладонь в его волосы, убирая часть песка.       — В следующий раз не сработает твой кошачий взгляд, — говорит Адриан, и хотя это звучит как шутка, Габриэль все равно слышит в его словах предупреждение. Что же между ними такое произошло?       — Хорошо, как скажешь, ты очень большой и взрослый мальчик, — фыркает Анри, тыкая в Адриана какой-то ракушкой, и Маринетт тихо хихикает, закрывая губы ладонью, чтобы не показать веселья.       — Ну вот советую не забывать, — говорит Адриан и поднимает голову, встречая взгляд Габриэля. Он улыбается сыну, не убирая руки с его волос, и еле заметно кивает, поддерживая его в стремлении отстоять свою взрослость. — Какие у нас планы?       — Сегодня мы отдыхаем, — говорит Габриэль, наблюдая за тем, как Анри возится у ног Адриана. — Анри, несмотря на свое поведение сейчас, подписал очень выгодный контракт, так что мы можем это отметить.       — Что не так с моим поведением?! — удивленно спрашивает Анри, поднимая на них глаза. — Я всегда такой! Поэтому вы меня и любите.       — Мы тебя любим вопреки, а не поэтому, — немного назло ему хмыкает Габриэль, почти с умилением наблюдая, как Анри переводит взгляд с одного на другого и в конце концов останавливает его на Маринетт, которая улыбается ему с нежностью, как ребенку.       — Вы самый чудесный человек в мире, Анри, не слушайте никого, — Маринетт гладит его по плечу и приподнимается, отряхивая колени от песка. — И заслуживаете небольшого персонального вечера. Я согласна с Габриэлем, мы должны для вас что-нибудь организовать. Я могу даже шарики по номеру развесить.       Маринетт улыбается. Она такая светлая, что от нее, кажется, исходит что-то почти божественное — и судя по выражению лица Анри, тот тоже это осознает. Маринетт из тех людей, которым совершенно все равно, как выглядят и ведут себя другие люди, пока она находит их достойными. У нее для всех находится доброе слово, она подает нищим, слушает уличных музыкантов, дает бесплатные советы и, да, самое главное, все еще спасает Париж, защищая его от преступности. Она никогда и ничего не просит взамен, и даже не думает, что мир ей что-то должен. Его сын такой же, это и делает их героями, а его, Габриэля, отсутствие этих качеств сделало злодеем.       Внезапно настигшая его мысль о том, что он недостоин Нууру и по хорошему ему надо бы его отдать оседает внутри так тяжело, что у него темнеет в глазах. Лишь воспоминание о том, что говорил ему сам квами, удерживает его сознание в рамках. Нууру считает, что ему стоит повременить с самобичеваниями, и если он хочет доказать Маринетт и Адриану, что готов меняться и помогать, отступать ему точно сейчас не следует.       Его предплечья касается теплая, уверенная ладонь, и Габриэль находит себя на автомате шагающим куда-то в сторону, ближе к воде. Он неуверенно смотрит на Адриана, отводящего его чуть дальше от Маринетт и Анри, которые в четыре руки начинают пытаться вытряхнуть песок из волос, и покорно идет следом.       — Ты в порядке? — спрашивает Адриан, и Габриэль поспешно кивает, улыбаясь ему почти виновато. Конечно, он в порядке. Он никогда не был настолько в порядке за последние четырнадцать лет, как сейчас. При всех страхах, тревогах, неурядицах, боли — нет, даже при всем этом он не был столь же в порядке хоть когда-нибудь. Это невероятное облегчение — больше не чувствовать холод внутри, больше не окунаться в отчаяние, в злость. Он все еще беспомощный перед этой жизнью, он все еще порой не знает, что чувствует и что должен чувствовать, но улыбка Маринетт и одобрение Адриана будто бы солнечным лучом прорезают этот мрак всякий раз, когда он сгущается над его головой.       — Просто подумал о том, что я не очень-то похож на героя, — Габриэль смотрит на аквамариновые волны, набегающие на берег, и рассеянно улыбается. — Наверное, чтобы быть героем, нужен особый характер, а мне это не дано.       — Никто не рождается героем, пап, — вздыхает Адриан, поддевает ногой маленькую красивую ракушку и тут же склоняется, поднимая ее. — Более того, я убежден, что никто не рождается человеком. Как-то давно Ледибаг сказала мне, что вид и суть это не одно и тоже, и что у этого слова могут быть совершенно разные значения. Я совершенно с ней согласен и уверен, что мы делаем себя сами. У тебя на это просто ушло чуть больше времени, вот и все.       Ледибаг. Габриэль до сих пор свыкается с мыслью, что его Маринетт и самая прославленная героиня Парижа — один и тот же человек. Но то, что говорит Адриан, он уже однажды слышал из ее уст. Не в такой форме, но она действительно упоминала, что без определенных качеств они были бы просто животными.       — Значит, ты не считаешь, что мне следует вернуть талисман?       — Это слишком жестоко, — усмехается Адриан и склоняет голову, очищая ракушку от песка. — А коты, в сущности своей, хорошие.       Габриэль кивает, улыбаясь Адриану с невероятной, глубокой нежностью. После вчерашней ночи он будто бы заново обрел опору, будто бы земля перестала уплывать из-под его ног и он, наконец, смог расслабиться. Он думает, что ему стоит поговорить с Адрианом, поговорить вновь — о его матери, о своих поступках, рассказать, что он действительно его любит и всегда любил, извиниться за то, что был неоправданно жесток с ним когда-то. Анри прав, когда говорит, что подвергать ребенка таким нагрузкам в модельном бизнесе было несправедливо и неправильно, что он едва его не погубил, но тогда, в то время Габриэль был уверен, что поступает как лучше, что делает для сына доброе дело.       Но нет, нет, ничего не может его оправдать, он и не хочет себя оправдывать. Габриэль желает лишь заслужить его доверие, желает, чтобы Адриан знал, что априори любим, чтобы у них будет еще нечто, что он упустил за все эти года. Четырнадцать лет.       — Ты… — Габриэль начинает говорить, но голос его срывается. Адриан смотрит на него удивленно и с тревогой, но не подгоняет, позволяя собраться с мыслями. — Ты не согласишься сходить со мной куда-нибудь?       — Почему ты спрашиваешь меня об этом так, будто я тебя за это в море сброшу?       — удивленно приподнимает брови Адриан и мельком смотрит назад, на Анри и Маринетт, которые уже успели одеться и теперь что-то пытаются посмотреть на планшете, пытаясь спрятаться от палящего солнца. — Разумеется, я хочу провести с тобой время, ты такой странный…       — Не знаю, — Габриэль неловко пожимает плечами и пытается заставить себя взглянуть сыну в глаза, но терпит неудачу. — Я был тебе не самым лучшим отцом, поэтому не удивлюсь, если ты мне не доверяешь.       — Прости, — еле слышно говорит Адриан, сжимая в ладони ракушку, но почти сразу расслабляясь. Он смотрит Габриэлю в глаза, серьезно и спокойно, но так, будто сам хочет спрятаться, не продолжать этот разговор, не делиться ничем, что было у него на душе. Габриэль совершенно его за это не винит, но ему все равно тяжело видеть, как глубоко он когда-то ранил Адриана. — Просто есть вещи, которые ты не поймешь, и это… Мы с тобой только начали нормально общаться, я не хочу тебя потерять.       — Ты меня не потеряешь, — горячо говорит Габриэль, обхватывая его за плечи и сжимая даже слишком сильно. Он тут же отступает, но Адриан удерживает его за руку. — Но ты и не обязан делиться со мной всем, просто обещай, что если тебе будет нужна помощь, если кто-то причинит тебе боль, ты не побоишься прийти ко мне?       — Не переживай так сильно, со мной ведь все хорошо, — смеется Адриан и, обняв его за плечи, уводит к Маринетт и Анри. Его взгляд, радостный и сияющий, цепляется за Анри, который как раз в этот момент поднимает голову и машет им рукой. Габриэль видит, как они рады друг другу, видит, но не может понять, что за чувство обуревает его, когда ощущает эту глубокую связь. — Если честно, отец, мне еще никогда в жизни не было так хорошо.       Он вкладывает в руку Габриэля ракушку и ускоряет шаг, чуть его опережая. Адриан быстро целует Маринетт в волосы, потянувшись за одеждой, и о чем-то радостно заговаривает с Анри, но о чем именно Габриэль не прислушивается. Он смотрит на лежащую в раскрытой ладони перламутровую раковину, чуть треснутую по краям, и закрывает глаза.       Мне кажется, это того стоит, правда же?       Он чувствует нежное прикосновение к своему плечу, но не открывает глаз, не глядя обнимая Маринетт за талию и прижимая к себе так крепко, что у него самого щемит душу. Габриэль прислушивается к шуму волн, к свисту ветра и к крикам птиц, к ощущению, которое дарует ему теплое тело в объятиях, и позволяет себе поверить, что все это он заслуживает, что каждое чувство, что он переживает, принадлежит только ему и никто никогда это не отнимет. ***              Примечание к части       Поддержать автора и поздравить с днем рождения:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцать третья              

***

      — Сейчас, — Габриэль смотрит на часы на запястье, встряхивая рукой, — пять часов вечера, а ты уже навеселе. Селить тебя в комнате с баром было огромной ошибкой.       Анри медленно отводит взгляд от лица Маринетт и смотрит на него с таким видом, будто тот закрывает ему обзор на самое прекрасное видение в жизни. Так как во рту у него сразу несколько кисточек, парировать его заявление он никак не может, кроме как попытаться устыдить его взглядом. Габриэль закатывает глаза.       — Ну папа, — Адриан, лежащий на разворошенной кровати среди разных палеток и косметичек, отрывается от экрана своего телефона. — Мы всего лишь по бокалу выпили, ничего такого.        — Еще и моего сына спаиваешь, зараза, — бурчит он и возмущенно поджимает губы, когда ему в живот прилетает кисточка. — И Маринетт оставь в покое, она и так красивая, без всей этой твоей магии макияжа.       — Маринетт, — наконец произносит Анри, разжимая губы с зажатыми между ними кисточками. — Ты выбрала себе в спутники жизни самого вредного и бестактного мужчину всей планеты! Принимай мои соболезнования.       — Ну он же сказал, что я красивая, так что все не так плохо, — фыркает Маринетт, бросая на Габриэля быстрый взгляд. Он улыбается в ответ, настолько влюбленный, что мгновенно забывает, о чем они спорят и что они здесь делают. — Будет тебе, Габриэль, для него это важно, — Маринетт склоняется к довольно засиявшему Анри и быстро целует его в щеку, добавляя умиленным голосом: — Такой славный.       — Скажите, когда начать ревновать, — ворчит Габриэль, снова глядя на часы, смущаясь тому, как над ним засмеялись сразу в три голоса. Часы все также упорно показывают пять часов, и он просто наблюдает за тем, как ползет секундная стрелка, чтобы не смотреть никому в глаза. Порой он все равно чувствует себя лишним, он так многого не понимает, не знает, как ему себя вести, что делать и говорить, несмотря на то, что ближе людей в его жизни нет и никогда не было.       — Не забудь внести это в своей тайм-журнал: «Восемнадцать тридцать, тире, приревновать Маринетт к Анри, запятая, потому что он красивее и умнее меня, точка», — говорит Анри, сияя довольной улыбкой, и возвращается к своей работе, добавляя последние штрихи. Он делает несколько взмахов кисточкой и поворачивает Маринетт к ним, показывая ее с такой гордостью, будто сам сделал. — Ну? Не слышу оваций!       — Ах, принцесса, если бы я мог, я бы посоперничал со своим отцом, — валяя дурака, говорит Адриан, прижимает ладонь к груди и сползает с кровати, припадая на одно колено, чтобы потянуться к руке Маринетт. Девушка замирает, и внезапно Габриэль замечает, как ее лицо неуловимо меняется. Она смотрит на Адриана широко распахнутыми глазами, тыкает ему прямо в нос пушистой частью кисточки, которую сжимает в руках, и несколько раз открывает и закрывает рот.       Габриэль делает к ней шаг с четким осознанием того, что сейчас произойдет, но она не обращает на него никакого внимания.       — Ты, — Маринетт задыхается от возмущения и окидывает в сторону кисточку. Адриан замирает на мгновение, наблюдая за ней с опаской, и напрягается, готовясь в любой момент спрятаться.       — Ты знаешь, это… ты меня немного пугаешь, — нервно усмехается он и оборачивается на Габриэля, который виновато разводит руками, не зная, чем ему помочь.       — Ты, — повторяет она с нечитаемой интонацией, медленно поднимаясь на ноги, и Адриан мгновенно садится обратно на кровать, не сводя с ее лица взгляда. — Глупый кошак!       — Это не я! — удивленно возмущается Адриан, окончательно вскакивая на ноги, когда в него летит пресловутая кисточка для макияжа.       — Я тебе звонила три часа подряд, — Маринетт пытается кинуть в него палеткой, но Анри выхватывает коробочку из ее рук с возмущенным писком «это же Том Форд», и тогда она, не поколебавшись, продолжает бросать в Адриана, едва успевающего уворачиваться, все, что подворачивается под руку. — Три часа! Вы оба, ты и твой отец, — она задыхается от возмущения, наступает на штору и едва не падает, — однажды вы сведете меня с ума!       — Я не…       — Зачем тебе вообще телефон и твоя эта палка? — Маринетт останавливается, тяжело дыша, и смотрит на него с прищуром. — Глупый, глупый кошак!       — Но я не… моя Леди? — Адриан внезапно останавливается, поворачиваясь к ней с таким удивлением, что на последних шагах спотыкается о свою ногу и летит прямо Анри в руки. Тот ловит его с поразительной ловкостью и тут же ставит на ноги. — Это шутка?       — Шутка — это то, что ты узнал личность Бражника и даже не заикнулся! — бросает Маринетт, снова приподнимая руку, и Адриан пугливо дергается, прячась за Анри. Маринетт переводит на него взгляд и внезапно пугается, зажимая себе рот ладонью. — Анри…       — А, все в порядке, я все знаю: и про Бражника, и про Нуара, и про Ледибаг тоже догадывался, — меланхолично фыркает тот, но тут же теряет самообладание, потому что в него синхронно с разных сторон летят полотенце и кисточка. — За что?!       — Ты догадывался про Ледибаг?       — Вы молчали про Бражника!       — А почему Нуар никому не интересен? — тут же искренне возмущается Адриан, так и не вышедший из укрытия. — Быстро же про меня забыли.       — Сейчас я о тебе как вспомню…       — Разве про тебя можно забыть, малыш? — перебивает Маринетт Анри, заводит руку назад и довольно ловко обнимает Адриана за талию, прижимая к себе. — Бросьте, любимые мои, как я мог сказать хоть кому-то из вас? Это тайны, которые принадлежат только их владельцам. Может быть, я и выгляжу безрассудным, но, поверьте, тайны хранить умею.       — Это такая нелепая ситуация, почти чертов ситком, — вдруг нервно усмехается Маринетт и садится в кресло у окна с таким видом, будто у нее подкашиваются ноги. — Что еще мы должны узнать? Что ты, Анри, супергерой?       — Ну, если честно, да! — с довольно серьезным видом отвечает тот и, не выпуская Адриана, из рук, вдруг тыкает в сторону Маринетт пальцем. — Ты вообще видела этот макияж? А еще вот это, — он вдруг лезет к себе во внутренний карман пиджака и достает оттуда немного дезориентированного, удивленного Дуусу под неровный, громкий вздох Маринетт и задушенный писк — Адриана. — Ну, раз уж мы все карты открываем.       — Я влюблен в Анри, — тут же благополучно выпаливает Адриан, и Анри смотрит на него такими широко распахнутыми глазами, что Габриэль даже не успевает возмутиться.       — Мы с Котом Нуаром целовались, — перенимает эстафету Маринетт, складывая руки на груди, и закидывая голову назад. — А еще он звал меня замуж.       Габриэль замирает, чувствуя, как крепко и болезненно сжимается его сердце. Он сразу же забывает о том, что переживал о словах Адриана — в частности потому, что не особо-то верит в это странное заявление, — и отворачивается.       — Что, правда? — любопытствует Адриан совершенно невинным голосом, и Габриэль бросает на него искоса быстрый взгляд, пытаясь понять, шутят они или говорят всерьез.       — Ага, ты просто забыл, у нас и котята есть, — Маринетт вздыхает и опускается в кресле ниже, закидывая голову назад. — Ну, раз уж мы открываем все карты.       — Ладно, тогда мы с Габриэлем спали вместе, — спокойно добавляет Анри и, когда заполучает себе все внимание, улыбается и добавляет: — В Токио. Голые. И пьяные.       — Так вот, что было в Токио, — многозначительно тянет Маринетт, и они с Адрианом внезапно переглядываются.       — Я ночевал на улице.       — Я беременна.       — Черт, ты победила, — неловко смеется он, смущенно отворачиваясь, и Габриэль совершенно неожиданно чувствует, что земля уходит у него из-под ног. Он хватается рукой за первое, что ему попадается, и находит взглядом подскочившую к нему Маринетт, мгновенно придержавшую его за талию.       — Ты правда беременна? — неуверенно уточняет он, боясь услышать ответ, и Маринетт смущенно улыбается, торопливо поправляя его волосы.       — Нет, нет, насколько мне известно, не волнуйся, ты так побледнел, — она продолжает улыбаться, неловкая и еще более смущенная, и Габриэль окончательно теряется, не зная, как реагировать и что вообще думать. Эта ситуация кажется ему настолько нереальной и абсурдной, что он едва находит возможность дышать.       — Я… — Габриэль замолкает, не зная, что сказать. По сравнению с остальными он, кажется, даже слишком уязвим, раз вместо того, чтобы поддержать шутку, реагирует именно так, будто все, что они говорят, правда. Ему это не нравится. — Прости.       — Я бы не стала сообщать это так, — Маринетт приподнимается на носочки и очень нежно целует его в лоб. Она гладит его по щеке с легкой усталостью, и он неуверенно улыбается ей в ответ. — Ты же у меня такой впечатлительный.       Габриэль прикусывает губу, глядя в ее большие, ласковые глаза. Ему одновременно неловко и странно, и страшно, и он будто бы весь изнутри дрожит от напряжения — все, что с ними происходит последние двое суток кажется ему абсурдным сном.       — Ну вот, а я уже решил, что стану дядей, — расстроенно вздыхает Анри и крепче обнимает Адриана за талию, прижимая к себе. — Ну, значит, мы с тобой сделаем маленьких кото-павлинчиков. Ты не против?       — Это будет странное потомство, — неловко произносит Адриан, смотря ему прямо в глаза, и Габриэль просто отворачивается, обещая себя обдумать все это потом. Слишком много чувств, он не может за ними уследить, и они как беспокойные бабочки носятся в его сознании, не способные найти себе места. Он бы очень хотел побыть сейчас наедине с Маринетт и обсудить с ней происходящее или хотя бы просто провести время вместе, без разговоров, потому что он все еще очень сильно скучает по моментам, которые они уделяют исключительно друг другу, и не может придумать никакого оправдания этому желанию.       — Ты в порядке? — Маринетт все еще гладит его по шее, и Габриэль неуверенно улыбается ей в ответ, бормоча согласие. — Хочешь чего-нибудь?       Тебя, — думает Габриэль, но вслух ничего не говорит, лишь медленно качает головой. Маринетт улыбается, осматривает его, убеждаясь, что с ним действительно все хорошо и отстраняется.       — Так, ну, — подает голос Анри, звонко хлопнув в ладони. — Предлагаю сейчас налить нам всем немного выпить и присесть поговорить более обстоятельно. Мне кажется, все же вот так просто со всеми нашими тайнами нам не ужиться.       Говорить Габриэль не очень хочет. Он хочет обнимать Маринетт, гладить по ее идеальным волосам и слушать, как она рассказывает о прошлом. Или о будущем. Или о несуществующих мирах. Или обо всем сразу. Он очень любит ее слушать, он готов слушать ее часами. Она рассказывает ему истории и ему становится легче, проще примиряться с реальностью. Но и этот мир ему теперь нравится. Нравится легкость, с которой Маринетт и Адриан относятся друг к другу, нравится нежность, с которой Анри гладит по волосам его сына, нравится искренняя братская любовь Анри к нему, которую он получил, хотя ни капли не заслуживает. Нравится каждый миг рядом с ними, потому что они, такие разные, все же семья. И он ни на что это не променяет, потому что так долго был один — бесконечно долго, будто целую вечность, будто тот великан из рассказа Маринетт, летящий сквозь необъятную вселенную.       — Немного вина ведь не повредит? — улыбается Анри, касаясь ладонью запястья Габриэля, и вкладывает в его пальцы тонкую ножку бокала. — Очнись, спящая красавица, потому что теперь я не смогу разбудить тебя поцелуем — дело чести.       Габриэль соглашается с ним коротким кивком и присаживается на край кровати, на которой уже, с другой стороны, прижавшись к изголовью, сидят Адриан и Маринетт. Они мельком ему улыбаются и снова склоняются друг к другу: Адриан гладит руки Маринетт, будто бы не понимает, как такие маленькие крошечные пальцы могли выдерживать такую огромную ответственность и спасать Париж раз за разом, не зная усталости. Габриэль тоже не понимает, и ему очень стыдно, что им пришлось так скоро повзрослеть — из-за него.       — Значит, ты Кот Нуар, — задумчиво и тихо говорит Маринетт, прислоняясь виском к плечу Адриана и покачивая вино в бокале.       — А ты все еще моя Леди, — улыбается Адриан, продолжая нежно гладить ее пальцы, с обожанием, с искренней любовью, такой чистой, что она никогда не смогла бы перейти во что-то большее. Ледибаг для него идеал, недостижимый, как мечта. Габриэль даже не может себя заставить ревновать, когда осознает это — понимает, что не к чему, и что его сын никогда бы не поступил бы с ним столь подло.       — Тебе стоило рассказать мне раньше, я ведь была от тебя без ума, — с рассеянной улыбкой говорит Маринетт, прикрывая глаза. — Скажи мне кто об этом в коллеже, я бы превратилась в соляной столб на месте. Надоедливый Кот Нуар и несравненный Адриан Агрест — один человек, ах!       — А я был без ума от тебя. Возможно, из нас бы получилась хорошая пара… супергероев, — Адриан приподнимает ее руку и целует пальцы. — Но ты навсегда останешься моим идеалом, моя Леди.       — Как хорошо, что это все-таки ты…       Они замолкают, и Анри с Габриэлем тоже не стремятся ничего говорить. Тихонько тикают часы на полке. В открытое окно тянет соленый морской воздух, ставший чуть прохладнее к вечеру, когда дневная жара пошла на убыль. Анри, сидящий на полу, приятно прижимается плечом к бедру Габриэля; до него доносится запах его одеколона, сладкого и легкого, и шампуня, и чего-то терпкого, похожего на массажное масло. Габриэль проводит ладонью по мягким волосам Анри и представляет, как они длинными локонами ниспадают ему на плечи. Иногда Габриэль скучает по его волосам. Конечно, он скучает по прошлому, но тот образ Анри — веселый, беззаботный, молодой, с сияющими удивительными глазами и шапкой чуть вьющихся черных волос, навсегда останется в его сердце как напоминание о молодости. Может быть, тогда он даже любил его, но кто теперь может сказать наверняка?       Анри опускает затылок на кровать и смотрит на Габриэля снизу вверх:       — И почему я такой красивый?       — Да уж, природа тебя не обделила, — тихо усмехается Габриэль и проводит рукой по острой линии челюсти, любуясь прекрасными чертами лица. Не замечать его красоту мог только слепой.       — Здорово было бы, будь у меня жена или там, муж, неважно, и дети, и меня не волновали бы никакие амурные дела на старости лет, — также тихо отвечает Анри, прикрывая глаза. Он говорит так, будто не хочет, чтобы его услышали, но до Габриэля все равно доносится смысл его слов. Он улыбается и продолжает его гладить, успокаивающе, ласково, чтобы напомнить, что все с ним в порядке, он не один и у него еще все будет хорошо.       — Хочешь сказать, мы старые? — Габриэль смотрит на Маринетт, и та улыбается ему так ярко, что он чувствует себя моложе, чем в семнадцать.       — А ты можешь сделать сальто назад?       — Что?.. — он не сразу понимает, что именно говорит Анри, слишком увлеченный тем, что наблюдает, как по шее Маринетт ползет красная капелька вина. Анри толкает его в бедро, вынуждая вновь обратить на него внимание, и шутливо хмурится. — Нет, но при чем тут это?       Он и в двадцать лет не мог сделать сальто назад и не понимает, зачем это вообще кому-то может быть нужно. Разве это хоть сколько-то определяет их ценность, их право быть счастливыми, иметь семью, заводить новые романы и надеяться на лучшее? Раньше Габриэль, не задумываясь, согласился бы с Анри и впал бы в еще большую депрессию, неспособный позволить себе то, что является базовой потребностью почти любого человека, но не теперь.       — Я вот не могу и не смогу уже. Если я неудачно повернусь, у меня спину защемит, и я после этого не старый, да? — глаза Анри внезапно подозрительно блестят, и Габриэль хмурится, пытаясь понять в этот миг, то же такое с его лучшим другом происходит. Анри приподнимает голову и делает большой глоток из своего бокала, даже не смакуя вкус.       — Надо же, тебя накрыло волной философии, — Габриэль осторожно наклоняется и забирает из руки Анри бокал, игнорируя возмущенно распахнувшиеся глаза. — Хватит с тебя на сегодня.       — Истина в вине, несчастный, — Анри пытается дотянуться до его руки, в которой он отводит от него бокал, но Габриэль лишь чуть отталкивает его локтем и убирает вино на столик справа, отправляя туда же и свой бокал.       — В вине, а не в похмелье с утра, — Габриэль щелкает Анри по носу, и друг обиженно надувает губы, отстраняясь. — Хватит говорю.       — Даже напиться не даешь, ну что ты за…       — Анри, — Габриэль смотрит на него строго, нахмурив брови, затем оборачивается на Маринетт с Адрианом, которые на мгновение прекращают говорить, отвлекаясь на их борьбу, и пожимает плечами. Анри все еще обиженно пыхтит, поэтому Габриэль с тихим вздохом поднимается и садится рядом с ним на пол, приподнимая за подбородок его голову. — Ты пьешь с тех пор, как мы сюда приехали, еще и дрянь всякую куришь. Что с тобой? Ты ведь сам вчера сказал, что теперь у тебя есть к чему стремиться.       — Я боюсь, — вздыхает Анри, опуская голову на его плечо. — Боюсь, что ничего не получится, что я недостаточно хорош для таких отношений и… что просто потеряю вообще все, что имеет для меня значение. Если что-то пойдет не так, я просто останусь совершенно один, и все же не хочу останавливаться.       Габриэль смотрит на руки Анри, мнущие его пиджак, и недоуменно приподнимает брови. Это что-то новенькое. С чего бы ему бросать Анри, если что-то у него не сложится с его любовью? Только если…       — Анри, ты же не делаешь никаких глупостей? — испуганным шепотом спрашивает Габриэль и тянется к его рукам, сильнее закатывая рубашку, чтобы проверить вены. Взгляд, которым в этот момент награждает его Анри, яснее чистых рук говорит о том, что Габриэль в данный промежуток времени ведет себя как последняя скотина. С секундной задержкой Анри сбрасывает его пальцы и отворачивается.       — Никогда бы не подумал, что ты считаешь, будто я на что-то подсяду. Двадцать пять лет дружбы для тебя шутка?       — Я не считаю, просто я ведь не знаю, с кем ты встречаешься… — пытается оправдаться Габриэль, хоть и понимает, что уже слишком поздно. Анри смотрит на него, как на предателя, дрожащими пальцами расправляя рукава рубашки, и Габриэль и сам чувствует себя предателем, особенно после того откровенного разговора. Как он вообще мог так с ним поступить, даже подумать?..       — Ну, значит, лучше тебе и не знать дальше с таким отношением, — Анри отворачивается и смотрит в открытое окно, на кусочек моря, по которому гуляют отблески клонящегося к закату солнца. Габриэль не знает, что сказать, как оправдаться, выпросить прощение. Ему так обидно за Анри, что в этот миг он снова себя ненавидит, ему тошно от самого своего существования, раз он раз за разом продолжает причинять боль близким людям.       Адриан с Маринетт продолжают тихо переговариваться о старых супергеройских делах, и Габриэль в какой-то мере рад, что они не слышали, как сильно он ошибся, насколько ужасный поступок по отношению к Анри совершил, но с другой стороны ему хочется, чтобы и они тоже понимали, с кем имеют дело. Габриэль так хочет измениться, но его сущность просто выскакивает всякий раз, стоит ему только немного ослабить контроль.       — Прости меня, — шепчет он, не выдержав, и Анри тяжело вздыхает, будто бы больше всего на свете хочет, чтобы Габриэль замолчал, но он просто не может себе это позволить. — Если что-то пойдет не так, я буду рядом, я не стану тебя ни за что осуждать. Поверь мне, пожалуйста, я приму что угодно.       — Очень сомневаюсь, что ты это примешь, — фыркает Анри, но все же смотрит на него, спокойно, без прежней обиды, просто немного устало и растерянно. — Моя любовь не отвратительна и не имеет ничего общего с наркотиками. Он не ребенок, хоть и моложе меня, а взрослый самостоятельный человек, принимающий свои решения. Просто для тебя это… будет все равно очень странно.       Если бы можно было еще сильнее его запутать, он бы запутался. Габриэль с трудом переваривает его монолог, закрывает глаза, изо всех сил пытаясь справиться с неуместным любопытством, и снова робко касается руки Анри. На этот раз он его не сбрасывает.       — Я не тороплю тебя, — спокойно говорит Габриэль. — И про возраст понимаю, сам постоянно об этом думаю. Но мы ведь тоже люди, даже если начинаем все заново так поздно. Уверен, как бы все не сложилось, оно того стоит, — он встречается глазами с Анри и улыбается кончиками губ. — Маринетт так сказала, а мы ведь верим Маринетт?       Губы Анри дрожат от сдерживаемой улыбки, но в следующую секунду он всетаки сдается и негромко смеется, чуть толкая его в бок локтем.       — Знаешь же, какие аргументы приводить, — Анри снова наваливается на него всем телом, и Габриэль облегченно вздыхает, потому что обиженный Анри, как и злой Анри — это нечто непривычное и очень страшное, с чем Габриэль не горит желанием встречаться вновь. — Не могу на тебя долго обижаться, такой ты харизматичный засранец, ужас, правда же, Дуусу?       Габриэль только в этот миг замечает выглядывающего из-под ноги Анри квами и, слабо ему улыбнувшись, приоткрывает свой пиджак, выманивая из кармана Нууру. Тот неуверенно вылетает и тут же оказывается снесенным Дуусу, кинувшимся его обнимать.       — О, у вас тут собрание квами, — внезапно восклицает за их спинами Адриан, наваливаясь на них и обнимая за плечи одной рукой Габриэля, другой Анри. — А наших примут?       — Ты еще спрашиваешь, бесстыдник, — возмущенно подает голос Плагг, вылетая откуда-то из-под рубашки Адриана, и хитро щурит глазки, поглядывая на Анри, невинно ему улыбнувшемуся и приложившего палец к губам. Габриэль провожает своенравного черного квами немного удивленным взглядом и пытается обернуться, чтобы найти Маринетт, но внезапно нигде ее не видит.       — А…       — В ванной, — фыркает Адриан прежде, чем Габриэль успевает испугаться, и поворачивается к Анри. — О чем говорили, пока мы там вспоминали прошлое?       — О том, что я ужасно старый, — драматично отвечает Анри, прижимая руку к груди, и хитро смотрит на Адриана. — Габриэль совершенно уверен, что только поцелуй прекрасного молодого принца снимет это проклятие. Проверим?       — Я такого не говорил… — начинает Габриэль, но Анри уже целует его сына в губы, пока Адриан от изумления просто распахивает шире глаза, даже не начав сопротивляться. Наконец Анри с довольным видом отстраняется и посылает возмущенному Габриэлю воздушный поцелуй. — У тебя точно порой не все дома.       Прости, Адриан, я правда не советовал ему тебя целовать.       — Но мне кажется, он стал моложе, — внезапно смеется Адриан, тем не менее красный от смущения до самой шеи. — Да, Маринетт? Если это работает, то к концу месяца отец сравняется с нами по возрасту.       — Ну уж нет, — возмущенно говорит Маринетт, подходя ближе и опускаясь на пол между ног Габриэля, чтобы прислониться к его груди, уютно устраиваясь в его объятиях. — Я не согласна на такое. Я уже говорила, что мужчины его возраста намного сексуальнее и не откажусь от своих слов. Так что заканчивайте там со своей магией.       — Не бойся, Маринетт, такими способностями обладает только Кот Нуар, — подмигивает ей Анри и подставляется под руку Адриана, когда тот ласково гладит его по волосам. — Тайная супергеройская сила, недоступная большинству.       — Тогда развлекайтесь, сколько влезет, — улыбается Маринетт и прежде, чем Габриэль собирается уточнить, что именно они вообще имеют в виду, расстегивает маленькую сумочку, которую постоянно носит с собой. Оттуда на них доброжелательно смотрят большие синие глазки. — Тикки, ты можешь присоединиться к остальным.       — Так вот он какой, твой Бражник, — грудным голоском говорит Тикки, облетая голову Габриэля вокруг несколько раз и останавливаясь перед его лицом. — Не чувствую ничего плохого, — резюмирует она, и почему-то от этой рецензии Габриэлю становится легче дышать, будто бы одно слово Тикки отвернуло бы от него Маринетт навсегда. Квами улыбается ему, прижимая лапки к своим щекам, а затем упархивает к остальным, оставив их в некоторой растерянности смотреть друг на друга.       — Она похожа на тебя, — внезапно говорит Габриэль, сам не замечая, как его мысли трансформируются в слова. Но это правда. Странным образом квами его близких очень похожи на своих владельцев, и лишь Нууру едва ли напоминает Габриэля. Это одновременно больно и рождает надежду — возможно, однажды он станет достаточно достойным того, чтобы быть с Нууру, и станет на него тоже похожим.       — Только в тысячу раз мудрее, — с искренней нежностью и любовью говорит Маринетт, снова прижимаясь к Габриэлю, и он обнимает ее за плечи. Он думает о том, что она тоже кладезь мудрости, что ее души хватило бы, чтобы очистить весь Париж от зла, как ее силы устраняли все последствия злодейского вмешательства. Он думает о том, что она никогда не обидела бы лучшего друга, пытаясь защитить его, и от нее никогда не скрывали бы что-то лишь потому, что ждут от нее зла. Габриэль вовсе не обижается на Анри, он радуется за него и терпеливо ждет, но ему горько не оправдывать его ожиданий настолько, и еще горше, что в глубине души он сам боится, что может его не принять.       Вот только он сделает все возможное, чтобы этого не случилось. Он будет защищать свою семью и больше никогда не допустит, чтобы им было больно — только не от его действий. Габриэль никогда не чувствовал себя настолько полноценным, настолько наполненным, как в последние месяцы, и меньше всего на свете хочет вновь остаться в одиночестве. Он знает, что может случится все, что угодно. Знает, что жизнь — это набор юного химика в руках человека, который не читал инструкцию, — черт его знает, чего ожидать. Но также он знает, что сделает все, что в его силах, чтобы не разочаровать тех, кого любит, снова.       

***

             Глава двадцать четвертая              

***

      Габриэль лежит у нее на животе и слушает, как бьется ее сердце и как размеренно и спокойно она дышит. Ее тонкие нежные пальцы перебирают его волосы, изредка соскальзывая к шее, чтобы погладить, без единого намека, но так, что по рукам Габриэля каждый раз скользят мурашки.       — Я была такой неуклюжей в средней школе, — тихо говорит Маринетт и неловко смеется. — Правда, я могла уронить книгу, наклониться, чтобы поднять, уронить рюкзак, попытаться собрать вывалившиеся вещи и замарать туфли в как специально для меня пролитом йогурте. И все это за один раз. Я уже не говорю, какой квест меня в этом случае ждал, пока я пыталась эти туфли помыть. А заодно и половину коллежа.       Габриэль тихо усмехается и гладит ее по бедру. С тех пор она действительно изменилась, обрела грацию, которой можно только восхищаться — когда она идет по подиуму во время показа, едва ли кто-то подумает, что она когда-то была неуклюжей. Что уж говорить о слаженности, с которой она работает над черновым созданием одежды и выкроек для нее. Габриэль не устает ею восхищаться.       — А я в средней школе был весьма… м-м-м… непопулярен, — Габриэль поворачивает голову и проводит носом по животу Маринетт, вдыхая ее запах с нескрываемым удовольствием. — Другие ученики находили меня странным из-за моей одержимости рисованием. И, поверь мне, я правда был одержим, будто бы в затянувшейся гипомании.       — Думаю, теперь они жалеют о том, что не были с тобой дружны, — говорит Маринетт и тихо хмыкает, когда ладонь Габриэля ползет по ее бедру. — И куда вы, месье?       — А нельзя, да? — преувеличенно сокрушенно спрашивает Габриэль и тут же возвращает руку на место, крепче прижимаясь к Маринетт. Она тихо смеется и тянется к нему, заставляя Габриэля приподняться выше, чтобы поцеловать. Ее нежные пальцы зарываются в его волосы приятными, чувствительными прикосновениями — Габриэль закрывает глаза, отвечая на ее поцелуи порывисто и с желанием, каждым своим движением показывая, как она важна для него. Он хочет навсегда остаться с ней в этом моменте, хочет, чтобы вечер никогда не наступал, чтобы они могли наслаждаться друг другом ближайшую вечность, не беспокоясь о необходимости работать или общаться с другими людьми. Габриэлю достаточно только Маринетт, он не может ею насытиться. Его тело и его душа желают ее каждое мгновение.       — Нет, если ты хочешь сегодня успеть на прием, — Маринетт, запыхавшись, все же отстраняется от его губ и накрывает их кончиками пальцев. — Это ведь очень важный вечер, от которого зависит успех показа, ты сам это говорил.       Габриэль с неохотой с ней соглашается и садится. Показ, на самом деле, не столь важен, как договор, который они подписали, но Габриэль не привык делать что-то спустя рукава. Он выкладывается всегда на сто процентов, он не спит ночами, не ест и не пьет, он первым оказывается на месте происшествия, если что-то идет не так, он стоит за спинами звуковиков и монтажеров, сценаристов и операторов, швей и архитекторов — и, даже если его не видно, всегда направляет процесс. Он никогда и никому не доверял свою работу, кроме Анри, а теперь еще и Маринетт, но даже делегируя он привык принимать на себя всю тяжесть ответственности. Даже если это показ для частных лиц. Даже если журналисты смогут максимум — получить интервью у гостей, даже если байеры в этот раз не получат ни одной возможности увидеть эту коллекцию, потому что она сразу перейдет в частную собственность Ковалли, минуя шоурумы. Он не может просто махнуть на это рукой, иначе модный дом Агрест не был бы столь могущественен даже на спаде своей популярности.       Хотя с появлением Маринетт даже самый пессимистичный критик не может сказать, что модный дом Агрест теряет свою влиятельность, напротив, все говорит об обратном: огромная фотосессия для американского «W», прекрасные отзывы критиков из «Vogue» самых разных стран, нескончаемые заказы крупных магазинов, заказы от влиятельных людей самого разного порядка и, самое главное, начавшиеся переговоры с Анной Винтур, которая выражает очень явное желание, чтобы Маринетт в рамках бренда создала для нее платье на Met Gala в этом году. Винтур никогда к ним не обращалась, даже если всегда относилась благосклонно, впрочем, не пощадив в худшие годы — и лишь благодаря очарованию Анри они все же остались на плаву и сумели сгладить углы. В общем и целом их модный дом давно не был на такой вершине, и Габриэль готов работать еще больше, чтобы на ней остаться — теперь уже ради Маринетт и ее будущего.       Ему нравится с ней работать, ему нравится создавать с ней новое, он вдохновляется ею, но также он понимает, что если шум спадет и они вновь покатятся по наклонной, ему нужно будет убедить Маринетт принять предложения других модных домов, потому что ее уже ждут в модном доме Маккуин, да и из Сааб интересовались полдюжины раз, не меньше. А что будет, когда они узнают, что она ищет работу? Им придется построить отдельный дом для писем, не иначе.       Только вот…       Габриэль смотрит на Маринетт, которая выбирается из-под простыней и растерянно рассматривает платья, которые он создал специально для нее, зная, что им придется часто ходить на званые вечера в Италии. Он сомневается, что Маринетт согласится его покинуть. Да и сам он едва ли способен будет отказаться от работы с ней, даже если так для нее будет лучше. Он пытается убедить себя, что действительно поступит по совести, но помнит слова Маринетт о том, что их сотрудничество для нее стоит того, чтобы рискнуть, и боится, что действительно попросит ее поставить на карту все.       — Сейчас подойдет это синее, — говорит Габриэль, откладывает костюм для себя и подходит к Маринетт ближе. Он старается подавить ненужные мысли, но они преследуют его, куда бы он не пошел. — Строгое, но не слишком, не вызывающее, но и не скучное. Как раз для такого рода приемов. Ковалли будет рассматривать нас и прикидывать, насколько может нам доверять, мы, в свою очередь, будем делать тоже самое.       — И что, мое платье может как-то повлиять на его решение?       — Порой удачно подобранное платье останавливает гипотетические войны, — полушутя говорит Габриэль и целует Маринетт в плечо. — Так что не стоит недооценивать такую силу.       — Ого, какая я, оказывается, могущественная, — усмехается Маринетт, поворачиваясь к нему боком и обнимая одной рукой за шею. — Способности Ледибаг нервно курят в сторонке.       — О, если говорить о тебе, то тебе не нужен даже костюм, чтобы останавливать войны, — шепчет ей на ухо Габриэль, обнимая еще крепче и прижимая к себе. — Ты уже это доказала, когда одним взглядом остановила очень долгую войну за Париж.       Маринетт рассеянно улыбается, но обнимать его не прекращает, подставляясь под его поцелуи, и Габриэль не теряет возможность, принимая все, что Маринетт захочет ему дать. Он скользит губами по ее шее, по плечу, подольше останавливается на выступающей косточке, целует ее спину, шею сзади, проводит носом по линии роста волос и выпрямляется, снова прижимая Маринетт к себе. Он не хочет, чтобы она уходила, даже если это будет всего лишь рабочий момент. Ему кажется, что в этом случае мир перестанет для него существовать, взорвется, соберется заново из тех же атомов, но будет уже не тем, совершенно не тем, и он не сможет к нему привыкнуть. Для него это так же дико, как поднести листок бумаги к огню и обнаружить, что он мокрый. Он просто не может себе этого представить.       — И какой костюм поможет остановить войну, которая сейчас идет в тебе? — спокойно спрашивает Маринетт, поворачиваясь к нему лицом и опуская руки на его плечи, безуспешно разглаживая помявшуюся рубашку.       — И как ты узнала?       — Ну я ведь Ледибаг, у меня чутье на сильные эмоции, — слабо улыбается Маринетт, но он видит, что она не оставит его в покое, пока он не даст маломальски убедительное объяснение или не попросит дать ему время. — Ты можешь мне доверять, Габриэль.       — Я тебе доверяю, — поспешно говорит Габриэль и со вздохом делает несколько шагов назад, чтобы опуститься вместе с Маринетт в кресло. — Мысли об этой встрече, о переговорах и этом показе, который не имеет никакого значения для мира моды и, тем не менее, играет большую роль для модного дома Агрест… в общем, я не уверен, что все будет гладко. Может быть, год-два, пока действует эффект новизны, но что потом?       — Потом мы придумаем что-нибудь новое, — немного растерянно отвечает Маринетт, серьезно глядя ему в глаза. — Это ведь еще не произошло.       — Но я не хочу, чтобы в этом случае ты шла ко дну вместе со мной, — морщится Габриэль, сжимая Маринетт в объятиях крепче. — Критики отзываются о тебе так, что пара лет и ты сможешь встать на мое место, а потом и превзойти. Поверь, я знаю, о чем говорю, у меня чутье на талант.       — Но я не хочу…       — Я знаю, и не потребую от тебя того, чего ты делать не хочешь, я помню твои слова о выборе, — Габриэль опускает голову. — Но прошу тебя подумать об этом еще раз, когда придет время. И не отказываться от других проектов.       Маринетт ничего не отвечает, перебирая пальцы на его руке, напряженно застывшая в его объятиях, но он терпеливо ждет, не подгоняя ее, не пытаясь навязать ей свое мнение. Он просто хочет, чтобы она знала, что как бы тяжело ему ни было, он поймет и сделает все, чтобы ее карьера пошла дальше, намного дальше, чем ему когда-либо светило.       Наконец Маринетт обхватывает его за щеки двумя руками и заставляет поднять голову, заглядывая в глаза.       — Это будет не сегодня, — тихо, но твердо говорит она. — Мы не знаем, что будет завтра и как изменится мнение критиков, не знаем, какой я проснусь через неделю, месяц, год, будут ли у меня достойные идеи и захочу ли я продолжать. Сегодня так, как есть, и я буду стараться и работать, но для тебя. А что будет потом — мы подумаем потом, — Маринетт осторожно поднимается и протягивает ему руку, за которую он охотно хватается и тоже встает. — Сейчас же мы команда, и, как ваш первый помощник, я советую вам сбавить обороты и просто собраться на этот важный вечер.       — Звучит вдохновляюще, — улыбается Габриэль и действительно следует ее совету. Ему и правда становится намного легче. И правда, лучшее, что он может сделать для их дела — быть сейчас, здесь, ведь существует только сегодня, это конкретное мгновение. Он переодевается в белый костюм, закрепляет нашейный платок брошью и поправляет под ним талисман, без которого до сих пор не отходил никуда дальше пары метров.       Габриэль помогает Маринетт застегнуть платье и восхищенно проводит ладонями по ее плечам, разглядывая поверх ее головы в зеркало. Прическу и макияж Анри сделал ей еще несколько часов назад, и каким-то изумительным образом сумел отразить нюансы этого платья, даже его на ней не увидев.       — Ох, Анри волшебник… — подтверждает его мысли Маринетт, поправляя выбившийся из прически локон, и со всех сторон оглядывает себя в зеркало. — Что ж, даже если войну еще раз я не остановлю, все равно это очень красиво. Что на шею надеть? Мне кажется, она слишком открытая…       — Сейчас, — Габриэль открывает шкатулку, стоящую на косметическом столике, и перебирает украшения, которые они привезли с собой. Он не подбирал их строго под платья, открывая возможности для фантазии, и теперь считал это решение самым удачным. Он выбирает довольно скромное серебряное колье треугольной формы под размер выреза и небольшое украшение в волосы в тон. — Не идеально, но пусть так и будет, это кажется более… естественным при таком платье и прическе.       — Так точно, мастер, — с легкой усмешкой соглашается Маринетт, пока Габриэль застегивает колье на ее шее. Как только застежка, наконец, поддается его немного одеревеневшим от восхищения и волнения пальцам, будто почувствовав, в дверь деликатно постучали.       — Вы скоро? — заглядывает к ним Анри, но тут же распахивает дверь полностью, смотря то на Габриэля, то на Маринетт. — Господь свидетель, вы совершенны. Как удачно я сделал макияж, посмотри, Адриан! — он восторженно оборачивается к неловко замершему за его спиной Адриану и тянет его на себя за руку, а затем переводит взгляд на Габриэля. — А твое лицо как всегда бесконечно скучное. Мог бы хоть глаза подвести, к темному платку очень хорошо было бы…       — Анри.       — И сделать небольшой контуринг скул, чтобы…       — Анри, нет, — отрезает Габриэль, неохотно выпускает Маринетт из объятий и окидывает взглядом сына. Выглядит Адриан безупречно, и это осознание наполняет его сердце гордостью.       — Да, никто никогда не слушает Анри, — продолжает ворчать тот, разворачиваясь на каблуках и подхватывая Адриана под локоть. — А я, между прочим, больше тридцати лет как в этом дерь…       Дверь тихо закрывается, отрезая от них продолжение фразы. Габриэль со вздохом поворачивается к Маринетт и снова проводит пальцами по ее плечам, больше всего на свете желая остаться сейчас с ней.       — Не думаю, что вежливо будет отказываться, — она будто бы читает его мысли, и Габриэль тянется коснуться губами ее губ в немом сожалении от ее слов и окончательно выпрямляется.       — Я бы хотел, — шепчет он, едва касаясь ее слуха этими словами, и берет за руку, крепко сжимая маленькую ладонь. Они выходят в коридор следом за Анри и Адрианом, и он чуть замедляет шаг, желая провести с ней наедине как можно больше времени. — Хотел бы притвориться, что нет никакого вечера, и Ковалли, и работы, и сбежать куда-нибудь с тобой.       Маринетт смотрит на него таким странным, почти грустным взглядом, что он и сам перенимает ее чувства. Он не знает, с чем они связаны, но надеется, что это лишь сожаления о том, что они не могут получить.       — И что бы ты делал?       — Любил бы тебя, — еле слышно вздыхает Габриэль, и прикрывает глаза, когда ее большой палец начинает ласково гладить его ладонь. — И заслуживал бы твое прощение за все, что я когда-либо сделал плохого.       — Теперь ведь все хорошо, Габриэль, — улыбается Маринетт ровной, спокойной улыбкой, которая всегда рождает в его душе ураган. — Хотя, конечно, мне есть что тебе высказать! Я получила тройку по истории из-за того случая с акумой год назад, когда ты напал утром, часов в пять, и я не смогла подготовиться к зачету, — она смотрит на него с нарочитым укором, и Габриэль непроизвольно усмехается, скромно опуская взгляд в сторону. Она такая нежная, волнующая. Прощает его. — Жаль, что мы тогда еще не были знакомы, вдруг бы ты договорился с преподавателем, убедил его, что я очень хорошо знаю историю моды.       — Извини, — виновато произносит Габриэль, улыбаясь кончиком губ. — Обещаю больше не нападать на Париж по утрам.       — Я запомню, месье, — она приподнимает брови, тыча его в плечо пальцем, и замирает перед самой дверью в ресторан, торопливо потянув его на себя за ворот пиджака и, когда Габриэль послушно пригибается, целуя его в губы. — В любом случае: спасибо, что теперь ты со мной полностью честен.       — Я очень боюсь потерять тебя, — шепчет он, когда они переступают порог, заходя внутрь, и медленно идут в сторону столика, который предполагаемо принадлежал им.       — Уже поздно об этом волноваться, — отвечает Маринетт, кидая на него быстрый взгляд. — Я же обещала тебе, что не уйду.       — Не хочу, чтобы дело было только в обещании, Маринетт, — Габриэль сжимает пальцы на ее талии, вынуждая остановиться, и уповает только на то, что людям в ресторане нет до их разговоров никакого дела, потому что отложить его он не мог и не хотел. Она смотрит на него, едва растерянная, но уверенная в каждом своем движении, и Габриэль все больше замечает в ее чертах жесткую своенравность Ледибаг, держащую их на плаву все эти годы. Она такая, потому что когда-то он решил, будто имеет право строить другой мир. Такая — потому что он заставил ее повзрослеть, маленькую девочку, даже не окончившую школу. Такая — потому что когда он бил, ей приходилось учиться блокировать его удары, чтобы не было больно. И за все эти годы борьбы он даже ни разу не смотрел им прямо в глаза. Ему никогда еще не было так отвратительно от самого себя, но он все рискует — рискует, потому что больше не может молчать. Все внутри него кричит и мечется, как будто пытаясь вырваться из груди, когда он думает о том, сколько боли он ей причинил когда-то, сколько сейчас и чего требует. — Хочу, чтобы ты любила меня.       И не хочу, чтобы это было так лишь потому, что в какой-то вселенной другой Бражник, с моим лицом, загадал такое желание.       — Я люблю тебя, — соглашается Маринетт с потерянной улыбкой и мимолетно гладит его по руке, которой он все еще сжимает ее талию. Габриэль выпускает ее, позволяя отойти на несколько шагов, и отводит взгляд. Он не имеет права просить, но все равно просит, и она дает, безвозмездно и навсегда — даже если когда-нибудь их пути разойдутся, он все равно будет помнить ее любовь, каждую частичку, подаренную ему Маринетт. Он не думал, что может смотреть на мир не через окно своего маленького убежища, не знал, что глаза акумы — лишь очередная призма его искаженного восприятия, в которой были лишь ненависть и боль, и не догадывался, что у реальности, настоящей, не той, которую он хотел построить, всегда есть на него свои планы.       Он не хотел ее любить. Но он любит, и эта любовь — самое драгоценное, что он мог когда-нибудь получить.       — Наконец-то, а мне казалось, вы навсегда пропали, — не очень довольно произносит Анри, перехватывая Габриэля и Маринетт за руки, и ставит их по бокам от себя, крепко обнимая обоих за талию. — Разрешите мне вас всех официально перезнакомить! Эммануэль, это Габриэль и Маринетт, с Адрианом вы уже успели представиться, ну, а меня все знают — как меня можно не знать? — Анри звонко целует тыльную сторону ладони растерявшейся Маринетт и отодвигает перед ней стул, помогая сесть. Габриэль молча провожает ее взглядом и садится рядом, когда Анри несильно пихает его в бок, показывая на свободный стул.       — Очень рад, очень рад, — Эммануэль едва не светится от удовольствия, приподнимается, протягивая к Маринетт обе руки, и сжимает ими ее маленькие пальцы, показывая признательность. — Sei bella come una rosa in un giardino di primavera[8], — лепечет он на итальянском, не прекращая улыбаться, и Маринетт смущенно вспыхивает.       Габриэль смотрит на него не очень довольно, хоть и понимает, что это не значит, что Эммануэль действительно попытается ухаживать за его возлюбленной, и уж тем более, что Маринетт это придется по душе. Эммануэль ловит его взгляд, подмигивает и тянется к Анри, чтобы поцеловать его руку совершенно невинным, спокойным жестом, лишенным бахвальства или вызова.       — Но мне больше по душе тюльпаны, — добавляет Эммануэль, выпуская руку немного удивленного Анри, и присаживаясь напротив. Маринетт бросает быстрый взгляд на Адриана, и вежливо улыбается, приоткрывая ряд ровных зубов.       — Значит, я тюльпан? — усмехается Анри, усаживаясь лишь когда убеждается, что все довольны и сидят на своих местах. — Не слишком ли он простой? Чувствую себя обделенным.       — Тюльпан — это символ любви и счастья, — Эммануэль мило улыбается, чуть наклоняясь к нему через стол. — Я пришлю вам букет, чтобы вы убедились, какой яркой и изысканной бывает простота.       — Надо же, — все еще немного удивленно отвечает Анри и чуть наклоняется к Маринетт, рядом с которой сидит. — Меня кадрят или мне это снится?       — Только не говорите, что для вас это в новинку, — негромко отвечает Маринетт, опуская голову так низко, чтобы не было видно, что ее губы шевелятся. Габриэль склоняется к ним, притворяясь, что помогает Маринетт расправить складки салфетки на коленях, и бросает на Эммануэля, к счастью, отвлекшегося, быстрый взгляд.       — Он говорил только о тебе, мой друг, так что не думаю, что это лишь вежливость, — говорит Габриэль, быстро целует руку Маринетт, чуть приподняв ее над столом, и снова садится ровно. — Ваш интерес к нашему модному дому рождает прекрасное взаимное сотрудничество. Мы благодарим вас за шаги, которые вы сделали, чтобы укрепить наш союз, — говорит он много громче, с улыбкой обращаясь к Эммануэлю. — Мы, разумеется, тоже готовы идти вам навстречу в любых сложных вопросах.       — Разумеется, — еле слышно говорит Адриан рядом с ним, так тихо, что даже Габриэль не уверен, что он действительно что-то сказал.       — Для меня это все большое удовольствие, я давно смотрел на вас, — Эммануэль бросает на Анри быстрый, пытливый взгляд, но тот делает вид, что не замечает его, и Габриэль немного нервно на него смотрит, не представляя, как поведет себя Анри теперь, когда подобное внимание для него может быть скорее неприятным. — Полагаю, учитывая то, как прошла Неделя моды, я могу рассчитывать только на самые лучшие результаты.       — Я убежден, что мы создали замечательную коллекцию для показа, в итальянском духе, — Габриэль осторожно берет Маринетт за руку и улыбается еще шире. — Маринетт, la mia amata[9], удивительно тонко уловила настроение, которое только подчеркнет вашу косметику.       Габриэль никогда не был силен в светских беседах, предпочитая молчать, но сейчас всеми фибрами души ощущает, что Анри не настроен беседовать с Эммануэлем. Это не появляется ровным счетом никак, едва ли их спонсор чтолибо понимает, но Габриэль знает своего друга четверть века и всегда понимает, когда что-то не так. И готов поддержать его, потому что знает, какой сложный и непростой период сейчас в его личной жизни.       — Здесь я готов остаться в тени, — улыбается Эммануэль и кивает официанту, который принес им вино. Он забирает бутылку и на правах хозяина наливает сначала Маринетт, а затем склоняется к бокалу Анри. — Что, впрочем, невозможно, когда за дело берется такой прославленный визажист.       — Я всего лишь делаю свое дело, — мягко отвечает тот, с коротким, кротким смехом приподнимая руки, будто сдавался ему на покаяние. — Как у Габриэля есть муза, так и у меня — я работаю с моделями большую часть своей жизни, они мое вдохновение.       — Жаль, что я не модель, — открыто улыбается Эммануэль, подавая Анри бокал прямо в руки, и тот вежливо улыбается ему в ответ, принимая вино так, чтобы не коснуться чужих пальцев. Габриэль улыбается про себя, чувствуя нежность по отношению к другу, который остается верным кому-то таинственному, даже вдали от него. Габриэль никогда не сомневался в его верности, но ему все равно бесконечно приятно наблюдать, как преображается его друг от этой любви, при том, что Эммануэль не кажется ему отталкивающим, даже наоборот — его натура, схожая с темпераментом Анри, делает его привлекательным как внешне, так и внутренне, и непроизвольно он располагает к себе, даже если Габриэль поначалу этого не осознал.       — Это тяжелый труд, — продолжает Анри диалог и чуть поспешно отстраняется, когда Эммануэль выпрямляется, чтобы налить вина Габриэлю и Адриану. — Возможно, вы поймете, о чем я говорю, если посмотрите на Адриана, он тоже модель и, несомненно, тоже часть моего вдохновения, — его голос не дрожит и звучит вполне естественно, но Адриан, поднявший бокал почти сразу, как его наполнили, внезапно давится вином и громко кашляет, привлекая к себе внимание.       Габриэль тут же подскакивает помочь сыну, как и Анри с Эммануэлем, и лишь Маринетт, к его огромному изумлению, просто пинает Адриана под столом, да так, что он мгновенно замолкает, глядя на нее слезящимися глазами. Габриэль смотрит на нее тоже, пытаясь понять, зачем она это сделала, но не находит удовлетворительного ответа на свой вопрос.       — Ох, малыш, осторожнее, — говорит Анри и протягивает Адриану носовой платок через весь стол. Тот в ответ хрипит что-то смущенное, изо всех сил пытаясь задавить новые приступы кашля, и утыкается взглядом в свои колени. Все остальные тут же тактично делают вид, что ничего не происходит, позволяя ему без стеснения взять себя в руки, и поворачиваются друг к другу. — Как я и говорил, невозможно не вдохновиться, когда рядом столь прекрасные люди.       — А вы с Адрианом, — внезапно спрашивает Эммануэль, что звучало бы грубо, если бы не его особое очарование, за которое ему можно было простить любопытство, — состоите в родстве или вроде того? Простите, невозможно не заметить, что вас всех связывают близкие отношения. Я даже подумал, что вы с Габриэлем братья.       — Мы с Габриэлем братья, — почти возмущается Анри и смеется, чуть отпивая из своего бокала, — но, к сожалению, не по крови. Только духовно.       — И вы помогали ему воспитывать сына? — тут же с искренним удивлением спрашивает Эммануэль, упираясь подбородком в ладонь, и Маринетт вдруг негромко покашливает, обращая на себя его внимание.       — Прошу прощения, что перебиваю вас, Эммануэль, — улыбается она так широко и довольно, что Габриэль тоже едва не давится воздухом, заставляя себя промолчать. — Но я весь вечер смотрю на ваши прекрасные волосы — простите мне это замечание, если сможете, — признавайтесь, у вас в роду есть какиенибудь лесные эльфы?       — Что вы, только если вы прелестная нимфа, — отвечает тот легким как ветер смехом. — Это всего лишь удачная родословная и чистый морской воздух.       Габриэль невольно дотрагивается до своих волос, которым было далеко до пышной шевелюры Эммануэля, как бы он не старался за ними ухаживать. Маринетт, к счастью, его жест не замечает, или притворяется, что не замечает, за что он ей очень благодарен, но вот взгляд Адриана, который он на него бросает, очень выразителен. Габриэль пожимает плечами и прячется за бокалом.       — Кто знает, может и нимфа, у каждого свои секреты, — Маринетт подмигивает мужчине и очаровательно улыбается. Габриэль отворачивается, радуясь, что наконец принесли еду, и изо всех сил старается казаться расслабленным и не показывать, что его расстраивает все происходящее. Он вовсе не так представлял себе этот вечер и то, что происходит выбивает его из колеи — начиная от рьяного желания Маринетт обратить на себя внимание Эммануэля и кончая совершенно неоднозначной реакцией Адриана на все происходящее.       Внезапно ладонь Маринетт ложится на его колено и осторожно поглаживает, пока сама девушка что-то спокойно объясняет Эммануэлю — что именно, Габриэль пропускает мимо ушей, потому что слышит только биение собственного заволновавшегося сердца.       — У вас удивительного цвета глаза, mio caro[10], — улыбается Эммануэль, смотря на Анри в упор, и тот чуть склоняет голову, как бы благодаря за комплимент. — По образованию, к слову, я журналист и фотограф, и я бы очень хотел запечатлеть ваше прекрасное лицо на фотографиях. Уверен, они не смогут передать вашу изысканную красоту, но вдруг — кто знает — когда-нибудь я смогу попросить у вас ваш автограф.       — Бросьте, Эммануэль, вы весь вечер вгоняете меня в краску, — Анри чуть улыбается, но губы его почему-то дрожат. — Я столько комплиментов не слышал даже от родной мамы.       — Мне совершенно несложно говорить вам все эти слова, правда часто дается очень легко, — мягко отвечает Эммануэль, будто бы совершенно забыв о том, что до этого они обсуждали конкретные предложения насчет показа, и не отводя от Анри пытливого взгляда. — Но прошу простить меня, если вам это неприятно: как ценитель прекрасного я привык говорить о красоте вслух, не только в своем сознании, а вы занимаете все мои мысли, come la luna che occupa tutto il cielo[11].       — У вашей страны красивый язык, — благосклонно отвечает на комплимент Анри, чуть прикрыв глаза и снова улыбнувшись. Его взгляд опускается в его бокал с вином, и Габриэль смотрит на Маринетт, пытаясь понять, о чем она думает, но она не замечает его внимания, слишком сосредоточенная на диалоге. — Как и ваши слова обо мне тоже красивы. Всем приятно слышать подобное в свой адрес, Эммануэль.       — Что-то мне не очень хорошо, — внезапно произносит Адриан, резко поднимаясь на ноги, и Маринетт дергается, смотря на него. — Прошу извинить меня, но мне надо отойти.       — Cos'e' successo?[12] — удивленно спрашивает Эммануэль, тоже вставая, но Анри поднимается первым, опуская руку ему на плечо.       — Все в порядке, я сам схожу. Вам не о чем беспокоиться.       — Что-то не так? — несмотря на уверения Анри, Эммануэль обеспокоенно оборачивается, пытаясь понять, что произошло. Габриэль тоже в тревоге прикусывает губу, раздумывая, не стоит ли ему пойти следом за ними, но все же останавливает себя, зная, что Анри Адриан скорее откроется, чем ему.       — Возможно, сказался перелет, Адриан очень их не любит, — отвечает Маринетт, опережая замешкавшегося Габриэля. — Тяжелая дорога, чужая страна, невероятная жара, вы же понимаете…       Она лжет. Но почему она лжет? — растерянно думает Габриэль, удивляясь самообладанию Маринетт. В отличие от Анри, у которого перед каждым полетом случаются едва ли не истерики, Адриан никогда и ни на что не жалуется. Есть что-то, чего он не понимает, и что определенно испортит им эту поездку. Внизу живота начинает неприятно тянуть, но Габриэль продолжает улыбаться, совершенно бессмысленным взглядом рассматривая выход из ресторана, в котором исчезли его близкие.       Они еще некоторое время поддерживают беседу, обсуждают дела, изучение языков, но довольно неестественно, натянуто, будто пытаясь друг друга переговорить. Эммануэль не теряет интерес к ним, но Габриэль видит, что он расстроен, даже если улыбается так ярко и широко, что можно ослепнуть, поэтому постепенно сворачивает диалог, пока не наступает момент, когда можно безболезненно его закончить.       — Жаль, что ваш сын заболел, — с искренним беспокойством говорит Эммануэль, когда они поднимаются, чтобы закончить ужин. Габриэль вежливо склоняет голову.       — Благодарю вас, уверен, он в полном порядке под присмотром Анри, — говорит Габриэль и протягивает ему руку. — Доброй ночи, Эммануэль.       — Габриэль, — он чуть сжимает его пальцы и склоняется, целуя в щеку. — Маринетт, — к ней он не тянется, лишь берет за руку и вежливо целует тыльную сторону ладони, блеснув улыбкой. — Хорошего вам вечера.       Он кланяется и растворяется в толпе, и Габриэль с Маринетт следуют его примеру. Едва оказавшись в тишине коридора, Габриэль понимает, как сильно устал от шума, от бесконечных, бесполезных, лишенных всякого смысла разговоров, от необходимости улыбаться, когда тревожно, от маски, прилипшей к лицу так, что она уже въелась в душу. Ему нужно побыть с Маринетт наедине, нужно убедиться, что у них все в порядке, что она действительно простила его. Он просто хочет ее обнять.       Он прижимает Маринетт к себе, когда они останавливаются у лифта, и коротко прислоняется к ее волосам, вздыхая. От нее пахнет знакомыми духами, пудрой и лосьоном для тела — этот запах для него воплощение самой сути любви.       — Все хорошо? — тихо спрашивает Маринетт, нежно касаясь его запястья. Он выдыхает и улыбается. С ней всегда хорошо, ему всегда рядом с ней легче. Он не знает, что это за магия, не знает, как сумел заслужить это и можно ли вообще заслужить счастье, но одно понимает точно — больше он никогда не вернется в то болото, из которого Маринетт его вытащила. Он больше не собирается прыгать с края, чтобы найти неведомые вселенные. Она спрашивала его, вернется ли он назад, но та дорога для него давно закрыта и он никогда, никогда больше не решится открыть эту дверь.       Маринетт приподнимается на носочки и целует его в линию челюсти. Габриэль довольно улыбается.       — Как думаешь, стоит сходить к Адриану? — спрашивает он, когда Маринетт осторожным движением опускается поцелуем ниже, касаясь губами шеи. — Их нет довольно долго.       — Я думаю, они придут сами, — мягко отвечает Маринетт, обнимая его руку и прижимаясь щекой к плечу. — Уверена, они зайдут перед сном, так что можем подождать их в номере.       — Разумеется, — бормочет Габриэль, пропуская девушку вперед в лифт, но почти сразу прижимая ее к себе, когда двери закрываются. Он раздумывает обо всем происходящем те несколько минут, пока они едут наверх и заходят в номер Маринетт, который негласно стал их общим, и никак не может прийти к какомуто выводу. Все кажется ему таким странным, и он чувствует себя таким уставшим и потерянным, потому что не может помочь своим близким.       Маринетт нежно развязывает с его шее платок и касается ладонью его щеки.       — Не переживай, Габриэль, — говорит она, продолжая гладить его, пока он не начинает чувствовать себя чуть лучше. — Адриан не болен, с ним все в порядке. Ты ведь мне доверяешь? Я точно знаю причину, по которой ему сегодня стало плохо, но это не моя тайна. И, тем не менее, с ним все будет хорошо.       — Значит, знают все, кроме меня? — немного криво усмехается Габриэль и благодарно прижимается к ее руке, действительно почувствовав облегчение от слов Маринетт, ведь доверяет ей даже больше, чем самому себе. — Очень неприятное чувство, ты была права.       Маринетт приподнимается на носочки и касается губами его губ.       — Прости, Габриэль, но я и сама узнала случайно, по большей части это догадки, которые не стоит озвучивать, — Маринетт отстраняется и делает пару шагов в сторону ванной, откидывая его платок на кровать. — А сейчас, может быть, прекратишь себя накручивать и поможешь мне снять платье?       Она подмигивает ему и изящной походкой удаляется в ванну, пока Габриэль глупо замирает, глядя ей в след. Он верит Маринетт, раз она говорит, что все в порядке, и позволяет себе отпустить тревогу, впервые в жизни доверяясь комуто настолько, что меняет даже образ своих мыслей.       Он сбрасывает с плеч пиджак, отправляет его к платку на кровать и направляется следом за Маринетт, больше не допуская никаких сомнений. ***              Глава двадцать пятая              

***

      Габриэль касается губами нежной кожи на ее шее и проводит по ней носом выше. Маринетт тихо смеется, пытаясь оттолкнуть его от себя, упирается в плечо, но почему-то вместо этого притягивает к себе ближе. От нее пахнет миндальным маслом и ванилью, и ее любимыми духами, от запаха которых у него сводит судорогой мысли.       — Увидят же, — шепчет Маринетт, но, вопреки своим словам, запускает руку в его волосы и откидывает голову назад, крепче прижимаясь к стене в небольшой темной нише, скрытой от глаз высоким растением. Габриэль в ответ вздыхает и гладит Маринетт по спине, вынуждая чуть выгнуться. — Как же твоя репутация?       — Это не страшно, я ведь с тобой, — тихо отвечает Габриэль и все-таки отстраняется, потому что видит, что Маринетт некомфортно. Он лишь мягко касается ее губ нежным, спокойным поцелуем и глядит по щеке. Ее огромные васильковые глаза смотрят ему прямо в душу. — Я тебе кое-что задолжал…       — Правда? — нежно улыбается Маринетт и опускает ладонь с его волос на шею сзади, чуть поглаживая пальцами. — И что же?       — Закроешь глаза?       Маринетт выполняет его просьбу без вопросов. Это доверие пленяет Габриэля, делает его сердце податливым, словно воск, и если мгновение назад он еще немного сомневался в том, что собирается сделать, то сейчас у него нет ни единой тревожной мысли. Он хочет принадлежать ей полностью, хочет, чтобы она знала — он готов ряди нее отпустить прошлое и вновь научиться чувствовать, научиться создавать и созидать, а не только разрушать.       Слова ничего не значат, пока это только слова.       Габриэль бережно ведет ее по коридору в пустой в этот час холл отеля. Администратор за стойкой вежливо улыбается и отворачивается, когда Габриэль, знаками показав, что ему нужно, проводит Маринетт к большому черному роялю, стоявшему в глубине помещения. Он приметил его сразу, как только они приехали, и лишь надеялся теперь, что он стоит здесь не просто для красоты.       — Однажды я очень обидел тебя, — говорит Габриэль, останавливаясь и поворачивая Маринетт к себе лицом. Она удивленно распахивает глаза и смотрит на него в немом ожидании, непонимающая и немного встревоженная. — Я оттолкнул тебя, хотя ты этого не заслуживала и мне жаль по сей день, что я так поступил, хоть ты и простила меня.       Маринетт переводит взгляд на рояль и все понимает. Он видит, что она понимает — она неуверенно прикусывает губу и крепко сжимает его пальцы, не позволяя отнять руку.       — Тебе не обязательно это делать, — мягко говорит она. — Я не в обиде на тебя, ты не должен играть мне, если не хочешь.       — Но я хочу, — он склоняется и целует ее в щеку прежде, чем отступить и сесть за рояль под ее растерянным взглядом. — Ты позволишь?       Маринетт запускает руку в его волосы и замирает, без слов позволяя ему делать то, что он хочет. Он не знает, готов ли к этому, не знает, какие чувства вызовет в нем его порыв, но точно знает, что очень этого хочет. Что-то рвется из него впервые за четырнадцать лет, и он готов, наконец, выпустить ту часть себя, которую посадил в клетку и которая едва не зачахла без вдохновения.       Он касается клавиш, робко, на пробу рождая первые звуки. Он знает, что хочет ей сказать, и надеется, что Маринетт его услышит и поймет.       Музыка — это ты.       И если прямо сейчас она сделает шаг назад, он решит, что солнце погасло. Но она не отступает, она касается пальцами его виска, будто хочет прочитать мысли, она рядом, он чувствует ее дыхание, ее тепло, и тишина в паузах между неуверенными нотами не кажется забытьем.       Он закрывает глаза, перехватывает эту тонкую ниточку золотистого света — от ее души к своей; она — путь, который уводит его от страданий, чуть прикрытая листьями тропа в глубокий лес, где солнечные лучи бликами отражаются в ночной росе, где спокойствие и безопасность, где ничего не происходит, но без тягучего, бессмысленного ощущения пустоты.       Габриэль чувствует, как бьется в нем музыка, впервые за столько лет наконец чувствует ее, и она выливается через пальцы на клавиши, и он все увереннее, все четче передает ее звуки, он знает — Маринетт слышит ее душой, слышит каждую заминку и каждую новую ноту, потому что это все — его жизнь, льющаяся перед ней так легко, что ему не нужно задумываться о том, кем он является. Совсем не страшно — перед ней. Маринетт — его музыка, его сон без звезд, самый громкий звук и самая глубокая тишина.       Он прошел такой длинный путь, даже если переставал бороться, чтобы отыскать ее, и теперь ему нечего было ей сказать, больше нет слов, только звук — звенящий, горький и радостный, дрожащий как крылья, как ресницы, на которых остаются капельки слез.       Музыка — все, что остается. И он больше не потеряет веру. Он будет верить, пока Маринетт рядом, он будет знать, что мир — не такое плохое место, когда она улыбается, и никогда не позволит себе поверить, что он не заслуживает того, что имеет, хотя бы потому, что любовь не нужно заслуживать.       Он наконец чувствует себя живым рядом с Маринетт, он чувствует, как раскрывается, как раковина внутри него, порой полная дегтя, постепенно растворяется, а боль уходит. Это такой долгий, такой сложный процесс, но он упрямо делает шаг за шагом, чувствуя себя так, будто входит в очищающее волшебное озеро. Он не узнает того человека, которым был всего полгода назад. Он не уверен, что вообще существовал — он был кем-то другим, его подменили, он играл роль, из которой теперь вырос.       Габриэль заканчивает, неуверенно опускает руки на колени и выпрямляется еще сильнее, ожидая реакции Маринетт. Ему почему-то все еще страшно взглянуть на нее, хотя он знает, чувствует, что не увидит ничего плохого в ее глазах.       — Теперь я понимаю, почему ты не сыграл тогда, — тихо говорит Маринетт, опуская ладони на его плечи, обнимая его сзади и прижимаясь лицом к его волосам. Ее прерывистое дыхание касается его шеи, руки крепко сжимаются на лацканах пиджака — она обнимает его так, словно он может исчезнуть. Габриэль осторожно поворачивается, все еще заключенный в ее объятия, и обнимает Маринетт в ответ. Он приподнимает ее голову, заглядывает в блестящие синие глаза и целует приоткрытые губы. Он не знает, что еще сказать, не знает, как объяснить свой поступок, рассказать, какие мысли привели его к этому моменту.       Габриэль до сих пор отчетливо ощущает тот миг, когда понял, что обязан ей сыграть. Они просматривали подиум для близящегося с невыносимой скоростью показа, и Маринетт заметила неочевидную проблему, которая могла бы сильно усложнить им жизнь, если бы десятки моделей разом начали выходить на подиум. Он не успел даже подумать о том, как можно было бы ее устранить, а Маринетт уже подняла техников и организаторов, так ловко и смело общаясь с не слишком довольными работниками, что ни у кого не возникло даже намерения возмущаться.       А потом она повернулась к Габриэлю и улыбнулась. И эта улыбка значила «я буду рядом, чтобы помочь тебе». Эта улыбка говорила: «Не бойся, теперь ты не один, теперь мы с тобой идем вместе и я возьму на себя половину твоих забот». Он смотрел на Маринетт и смотрел, даже после того, как она отвернулась, и его словно прошибло молнией с ног до головы — он должен сыграть ей, должен рассказать, что чувствует он, должен доказать ей, чтобы она поверила — он тоже всегда будет рядом, когда ей понадобится плечо, ей больше не обязательно постоянно быть сильной, она может больше не бояться.       — Спасибо, — тихо говорит Габриэль, обнимая ее лицо ладонями и улыбаясь.       Маринетт улыбается ему в ответ и касается губами его губ, не закрывая глаз.       Он любит ее, беспрекословно, невероятно трепетно и так сильно, что от ее взгляда сжимаются легкие. Он готов скандировать эти слова всему миру, заявить о своей любви каждому, кто только попадется ему на пути, чтобы все знали, как сильно он влюблен, как сильно хочет быть с ней. Она вдохнула в него жизнь, она и есть его жизнь, и если можно представить иную, то он не хочет и не собирается. Он боится думать, что было бы, если бы он загадал желание — любое. Ее могло бы не быть. Они могли бы не встретиться. И она бы не любила его.       Мир без ее любви Габриэль боится даже придумать.       Он погряз бы в своей боли, в своей ненависти, в разрушающей, темной сути своей личности — уничтожил бы половину мира и близких людей в придачу, никогда не узнал бы, что такое любить — потому что без Маринетт не может быть любви.       Он гладит ее по нежным щекам, касается пальцами трепещущих, как крылья, ресниц, склоняется, снова целуя, покрывая легкими прикосновениями каждый дюйм кожи. Маринетт смеется, прижимая его к себе ближе, когда он спускается вниз к ее шее, и так они замирают — он едва касается губами ее кожи, она чуть сжимает пальцами его волосы, обнимая за голову.       — О чем ты думаешь?       Габриэль осторожно приподнимает голову, чтобы руки Маринетт не соскользнули вниз, и смотрит ей в глаза, коротко улыбаясь.       — Удивляюсь, что никогда раньше не видел мир таким, — говорит он, даже не задумываясь. — Мне всегда казалось, что я что-то вроде камня в бурном течении океана: никогда не был склонен к сентиментальности. А теперь вижу так много, будто кто-то снял с меня очень темные очки. Иногда я даже боюсь этого чувства.       — Мир представляется нам таким, каким мы готовы его увидеть, — мягко говорит Маринетт и целует его в лоб, долго, будто ставит печать на его душе. — Видимо, теперь ты готов.       — Это ты мне его показала, — шепчет Габриэль, цепляясь за нее, и Маринетт гладит его по рукам, которыми он ее обнимает. Ему казалось, что любовь будет ему мешать, что дышать с ней будет трудно, потому что он будет бояться каждого своего шага, будет бояться того, что все повторится, но теперь оказывается, что без Маринетт он не может даже вдохнуть. — Не хватит слов, чтобы описать, как я благодарен за тебя.       — Ну благодарить тут надо моих родителей, они постарались довольно хорошо, раз их дочь смогла заинтересовать самого знаменитого дизайнера Франции, — улыбается Маринетт, и Габриэль беззвучно фыркает, смотря на нее, не способный ни отвернуться, ни моргнуть.       — Я обязательно передам им свою благодарность.       — О да, они очень хотят поговорить с тобой, — многозначительно тянет она, и Габриэль испуганно замирает, чуть отстраняясь от нее.       — Что я сделал? — на всякий случай уточняет он, боясь услышать, что он им не по душе и они хотят, чтобы он отстал от их дочери, но Маринетт только осторожно смеется и оставляет на его губах короткий поцелуй.       — Появился в моей жизни, а я очень сильно тебя полюбила, — отвечает Маринетт с улыбкой, погладив его по щеке. — Ты им понравился тогда. Они догадались, что ты мне нравишься и что я привела тебя туда… м, для их негласного одобрения. А теперь они хотят, ну, знаешь, — она как-то смущенно и неуверенно гладит его по волосам, заправляя их за уши, — познакомиться официально, как с моим… парнем?.. Звучит как-то недостаточно статусно. С моим мужчиной.       — Добавила «парню» десяток лишних лет, — хмыкает с долей паники Габриэль, стараясь не думать о том, что ему предстоит пережить еще одну встречу с родителями девушки, которую он любит больше жизни.       — Ну, согласись, тебе не шестнадцать, чтобы ты был моим парнем, — смеется Маринетт, и ее смех чуть развеивает его страхи, потому что если она так счастлива с ним, ему не нужно беспокоится о том, что он скажет ее родителям. — Зато как звучит, а? Мой мужчина. Красиво, статусно, хоть в паспорт записывай.       Габриэль прикусывает щеку изнутри, чтобы не сказать лишнего, и случайно отклоняется назад, нажимая локтем на клавиши — раздается неприятный звук, и они тут же выпрямляются с таким видом, будто среди ночи забрались в чужой дом и наступили на банную утку.       Они смотрят друг на друга и неловко хихикают, потому что из-за стойки высовывается администратор, чтобы проверить, что они делают.       — Да уж, не шестнадцать, — соглашается Габриэль, когда они успокаиваются. Слова Маринетт, сказанные минутой ранее, не выходят в него из головы, поэтому он берет ее за руку, прижимает к своей груди, и неуверенно откашливается, пока она, хорошо зная его, просто ждет, когда он соберется с мыслями. — А что твои родители говорили обо мне? Я им точно понравился? Всетаки я ровесник твоего отца…       — Ну, когда он ушел, мама мне подмигнула и сказала, что и сама бы… — Маринетт многозначительно замолкает, кашлянув, и Габриэль внезапно ощущает резкое смущение. — В общем, маме ты точно понравился, я бы даже сказала: очень. Она в тебе души не чает. А папа ходит с таким выражением на лице, будто только осознал, что его дочери больше не четыре, — Маринетт виновато улыбается.       — Я даже не знаю, что ужаснее, то, что я понравился твоей маме в       определенном плане, или то, что твой отец прозрел из-за меня, — бормочет Габриэль, вызывая по большей части своей легкой паникой смех Маринетт, чем сочувствие. Он совершенно на нее за это не в обиде, потому что, возможно, это и правда со стороны выглядит забавно — Габриэль и сам не понимает, почему так беспокоится, но ему важно, чтобы родители Маринетт знали, что он надежный человек, что он не причинит ей боль — больше никогда, — и будет для нее каменной стеной.       Он очень им благодарен за дар, который они принесли в этот мир, и всегда будет.       — Не переживай, — Маринетт целует его в переносицу и улыбается. — В крайнем случае возьмем с собой Анри. Он так их очарует, что они обо всем забудут.       — Я бомба, а он тот, кто ее обезвредит, — не очень уверенно фыркает Габриэль. — Как и всегда. Может, и поженимся потом тоже втроем?       — Ну уж нет, я буду чувствовать себя лишней в вашей великой любви, — смеется Маринетт и садится на его колено, устраиваясь поудобнее. — Да и родители тогда вообще о нас забудут, и будут идентифицировать по Анри.       — В нашей великой любви? — Габриэль хмурится, глядя Маринетт в глаза и пытаясь понять, это она так ревнует или шутит. Они сразу обговорили, что Анри для нее не соперник, к тому же сейчас она знает о нем даже больше, чем сам Габриэль, но вдруг… Он не хочет, чтобы она чувствовала себя обделенной даже в этом.       — В ней никому нет места, — Маринетт пытается разгладить пальцами его лоб, но Габриэль только сильнее хмурится. — Никому и ничему, порой даже вам самим.       — Не могу понять, что чувствовать по этому поводу, — растерянно бормочет он.       — Это не плохо, — поясняет Маринетт, снова убирая и без того растрепанные волосы Габриэля за уши, будто бы забавляясь тому, что они постоянно выпадают без специальных средств. — Может быть, порой странно, но не плохо. Ваша любовь помогала вам много лет до меня и Адриана, и будет помогать еще столько же. Правда, порой у меня ощущение, что я вас разделила… в какой-то мере.       — Маринет… — голос Габриэля внезапно срывается на смешок, и он закрывает глаза, прислоняясь к ее плечу и трясясь от беззвучного смеха.       — Чего это ты смеешься? — негодует она, несильно пихая его в плечо, но он сильнее опускает голову, чтобы она не видела выражения его лица. — Габриэль!       — Прости… просто мне показалось это забавным, — выдает он так тихо, что едва слышит сам себя. — Мы с Анри ведь просто друзья.       — Ну что за глупая бабочка, — фыркает Маринетт и, судя по тону голоса, закатывает глаза. — Я же не имела в виду романтическую любовь, скорее уж, родственную, если на то пошло. На самом деле, вы выглядите как старые мужья. Смотрел «Грешников»? Так вот точь-в-точь, только что не так часто проклинаете друг друга.       — Ничего подобного, — вскидывает голову Габриэль, продолжая беззвучно смеяться, теперь уже из-за этого нелепого сравнения. — Какие странные мысли приходят тебе в голову, и это после того, как я излил тебе душу, сыграв впервые за пятнадцать лет? Еще и старый.       — Ну Габриэль, — с раздраженным стоном тянет Маринетт, откидывая назад голову и тут же смотря на него в упор. — Пошли в номер? Покажу, как сильно мне понравилась твоя игра.       — Если ты так ставишь вопрос… — усмехается Габриэль и, не позволяя Маринетт подняться, берет ее на руки и встает. Для него она ничего не весит, но Маринетт все равно крепко цепляется за его шею, при этом спокойно расслабляясь на его руках и доверчиво прижимаясь к его шее. Он прижимает ее еще ближе к себе, когда заходит в лифт, и касается губами ее волос. — Для тебя есть место в любой сфере моей жизни, — еле слышно говорит он под мирный гул мотора, и улыбается, когда вместо ответа Маринетт касается его шеи губами.       У двери Габриэль ставит ее на ноги и начинает хлопать себя по карманам в поисках ключей от номера. Когда он уже решает, что потерял их, Маринетт просто достает их из сумочки и приподнимает прямо над его лицом.       — Что, не внесешь меня через порог, как суженую?       — Ну для начала мне нужно научиться не терять ключи всякий раз, когда я выхожу из номера, — улыбается Габриэль, забирает их из руки Маринетт и быстро целует в щеку, одновременно распахивая перед ней дверь. Он подхватывает ее на руки снова, переносит через порог, снова ставит на ноги и, приподняв ее голову за подбородок, целует у ключицы, прижимая ее к себе. Маринетт доверчиво к нему жмется, откидывая голову дальше и открывая ему больше пространства для поцелуев, и Габриэль, сдерживая улыбку, послушно целует ее под ухом.       — Завтра нам куда-нибудь надо? — немного устало спрашивает Маринетт, жмурясь от удовольствия, когда он поднимается выше, быстро целуя ее в губы.       — Тебе нет, а я должен буду снова поехать на место проведения показа, — Габриэль гладит ее по волосам, убирая назад мягкие пряди и пропуская их через пальцы. — Но ты можешь сходить со мной, как сегодня.       — Не хотел меня брать? — улыбается она, подставляясь под его поцелуи, и он охотно касается ее губами везде, куда может достать. Маринетт проводит открытыми ладонями выше, забираясь под пиджак, и замирает.       — Мне намного приятнее работать с тобой, к тому же, ты незаменима, просто вдруг ты хотела отдохнуть, — он приподнимает голову и целует ее сомкнутые губы, сразу же отстраняясь. — Нас ждет очень напряженная неделя, так что это было бы кстати. Снова ни сна, ни отдыха, ни купания без одежды в море…       — Не могу представить, чтобы ты согласился купаться в море без одежды, — тихо смеется Маринетт и прикусывает губу, запуская одну руку в его волосы и парой небрежных движений уничтожая прическу. — Это как увидеть тебя в трениках. Я тебя на одну рубашку-то еле уговорила…       — Ты хочешь разрушить мою психику? — неловко смеется Габриэль, и Маринетт возмущенно на него смотрит, касаясь пальцем ее щеки. — Или, может, свою?       — Бессовестный! — причитает она, тут же целуя в то место, которого касалась. — Я читала, что когда мужчины, которые в повседневности носят классическую одежду, надевают что-то простое, то автоматически становятся еще привлекательнее.       — Что же ты это такое читала? — улыбается Габриэль, осторожно укладывая Маринетт на кровать, и она тянет его за собой, не позволяя выпрямиться.       — Тебя не заставить переодеться, да? — она улыбается, довольная и яркая, и ловит его губы коротким, торопливым поцелуем. — Вы такой упертый, месье Агрест.       — Это передается с фамилией, — Габриэль тянется к ней, упираясь локтями по бокам от нее, и целует в шею, заставляя снова чуть приподнять голову, и, когда она это делает, вдруг шепчет, так тихо, что едва слышит сам себя: — Не хочешь примерить ее и проверить это?       Маринетт замирает. Он физически чувствует, как она напрягается, и жмурится, прижимаясь к ее шее губами. Это вырывается у него до того, как он успевает даже понять, что именно собирается сказать, и он даже не уверен, что это не плод его воображения, не шутка сознания.       Маринетт сжимает его рубашку сзади и чуть тянет наверх, пытаясь заглянуть ему в глаза. Габриэль упорно остается на месте, и она сдается, еле слышно вздыхая.       — Примерить? А если размер не подойдет? — неуверенно шутит она в ответ, проводя руками по его спине вверх и вниз.       — Ну, ты не модель, — отвечает он немного растерянно, опуская голову чуть ниже, почти упираясь губами в ее плечо. — Тебе не придется идти на уступки, чтобы носить то, что не по размеру, выберешь что-нибудь другое.       — Ох, Габриэль, — Маринетт все-таки отстраняет его, упираясь ладонью в его плечо, и смотрит на него серьезно и растерянно одновременно. Он неловко улыбается и проводит рукой по ее щеке, планируя плавно скользнуть ниже, но она снова его останавливает. — Ты обиделся.       — Вовсе нет, — он перехватывает ее руку и касается тонких пальцев поцелуем, чтобы доказать ей, но все же не смотрит на нее, потому что чувствует, что так не сможет ее обмануть.       — Кого ты хочешь обмануть, — Маринетт обхватывает его подбородок и приподнимает голову, осторожно и ласково. — Я не имела в виду, что хочу выбрать кого-нибудь другого, ты сам себе это придумал.       — Я ничего такого не говорил, — слабо сопротивляется Габриэль, но Маринетт хмурится, и ему приходится сдаться, снова опуская глаза. — Прости. Как думаешь, скоро придут Анри и Адриан? — он довольно быстро садится, окончательно отстраняясь, и видит, как Маринетт обессиленно прикрывает глаза, когда он пытается сменить тему. Ему страшно и, возможно, в глубине души действительно обидно, и сейчас он не готов обсуждать происходящее, раз получил отказ, но и сменить тему оказывается не самой удачной идеей.       — Не думаю, — тихо говорит Маринетт и едва слышно вздыхает. Этот вздох кажется ему невероятно пронзительным и полным тоски, и ему снова становится так совестно за то, что он опять все испортил, что он едва способен оставаться на месте. Он думает о том, что она, должно быть, очень от него устала за эти несколько дней, и что-то внутри него начинает дрожать. Она такая сильная, у нее будто бы стальной стержень внутри, а что он может ей предложить? Бесконечную уязвимость за гниющим панцирем, который уже даже не защищает.       — Я… Прости, — снова неуверенно говорит он и на мгновение прижимает пальцы к глазам. — Хочешь, я уйду?       — Куда? — Маринетт широко распахивает глаза и тоже садится, глядя на него со странным выражением на лице. — Сбежать решил?       — Я не… — он поднимает на нее глаза и замирает, обрывая себя на середине очередного оправдания. Он совершенно не знает, что ему делать. Да, он не планировал произносить те слова, но они были произнесены, потому что он действительно этого хочет. Он не сможет прожить без нее ни дня и прекрасно знает это. — И почему в таких ситуациях я вечно чувствую себя дураком? — неловко спрашивает он, заставляя себя чуть улыбнуться, и Маринетт смотрит на него с иронией, тоже улыбнувшись кончиком губ.       — Потому что так и есть, — отвечает она спокойно, и Габриэль непроизвольно хмыкает, отворачиваясь и упираясь взглядом в постеленный на кровати плед так, будто он был его спасательным кругом посреди бушующего океана.       — Что ж, хоть что-то в этой жизни закономерно, — после недолгого молчания произносит он, и Маринетт вдруг снова вздыхает.       — Послушай, — Маринетт протягивает руку и убирает с его лба упавшие пряди. Он бросает на нее быстрый взгляд из-под ресниц, но тут же снова смотрит на плед, цепляясь за него еще упорнее. Отчего-то он очень не хочет, чтобы она заканчивала фразу, не хочет услышать, что именно ему нужно знать, даже если понимает, что это что-то очень важное. Он чувствует, что ему снова будет очень больно, и он не уверен, что сможет скрыть это от Маринетт. — Если хочешь получить прямой ответ, не стоит задавать такие вопросы шуткой. Я знаю, ты оберегаешь себя и, может, даже не хотел спрашивать и теперь тебе страшно, но я не обижусь, если это так, — она опускает руку и тихо добавляет: — Мне ведь тоже страшно открываться.       — Это не шутка, ты же знаешь, я не умею шутить, и, тем более, когда это касается наших отношений, — Габриэль чуть улыбается, встречаясь с ней глазами, но Маринетт не улыбается в ответ, и он закрывает на мгновение глаза, заставляя себя собраться с силами. — Ты права, прости меня. Значит, в следующий раз буду спрашивать по-другому.       — Вот именно, Габриэль, это не шутка, а ты спросил это так, будто я могу снять твою фамилию, — Маринетт несильно ударяет его по ноге и со вздохом тянется, обнимая его за шею. Габриэль тут же обнимает ее в ответ, не желая отпускать ни на мгновение, и приподнимает, пересаживая частично на свое колено. — Видишь, я еще ее не «примерила», а уже чертовски упертая. Может, это и через поцелуи передается?       — Ты выйдешь за меня? — внезапно снова спрашивает он, когда Маринетт чуть опускает голову, все еще беспокойная и волнующаяся, и она медленно отстраняется, снова смотря на него, только теперь не только с удивлением, но и с настороженностью, и Габриэль, подавив чувство страха, несильно сжимает пальцы на ее талии и добавляет: — Пожалуйста, выходи за меня, Маринетт.       — Ого, ты так просишь… — начинает было Маринетт, но тут же замолкает и делает глубокий вдох, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В них столько волнения, и страха, и надежды, и робкой радости, что у него перехватывает дыхание. Он крепко сжимает челюсть, ожидая вердикта, и старается не проиграть тревоге, ярко вспыхнувшей в каждой клеточке его тела. Маринетт запускает руки в его волосы, пропускает пряди через пальцы и, наконец, прижимается ладонями к его шее сзади. — Да, хорошо, я выйду за тебя.       — Если бы ты говорила еще медленнее, меня бы хватил удар, — признается быстрее, чем успевает подумать, Габриэль и устало прислоняется лбом к ее плечу.       — Ох, ну простите, пожалуйста, — с сарказмом отвечает та, несильно пихая его в плечо.       — Я же такой старый, — смеется в ответ Габриэль, поднимая обратно голову и встречаясь с ней взглядами. Ему снова почти спокойно на душе, за исключением той простой мысли, что она действительно согласилась. — Очень старый.       — Нет, ты просто глупый, а для глупости возраст не важен, — она улыбается так, что он ни на мгновение не верит, что она считает его глупым, и касается его носа кончиком пальца. — Но это все равно ненастоящее предложение.       — О нет, — нарочито стонет он, обхватывая ее за талию чуть крепче, чем прежде, и роняя обратно на кровать, чтобы обнять полностью и зарыться лицом в ее грудь. — Что я сделал не так?       — Кольцо, — смеется она, прижимая его голову к себе и обхватывая сразу двумя ногами за бедра. — Анри вон тебе обещал голубей натренировать, чтобы они несли его.       — У меня сейчас нет с собой дрессированных голубей, но если хочешь, Анри принесет тебе кольцо в зубах, — произносит он с улыбкой, целуя ее над грудью, и Маринетт гладит его по волосам. — Хорошо, вот, держи, — он чуть приподнимается, неловко наклоняясь в бок, и снимает одно из колец с руки, протягивая его ей. — Теперь ты выйдешь за меня?       — Раз тебе так сильно этого хочется, — отвечает она смущенно, послушно принимая кольцо и надевая его на большой палец. — Так и быть.       — Теперь ты Маринетт Агрест, если не по паспорту, то по духу, — улыбается Габриэль, все еще немного нервничая от того, что это с ними происходит, и прижимает ее руку к своим губам. — Спасибо, что выбрала меня, моя бабочка. ***