Без названия

      Глава двадцать шестая              

***

      Габриэль перекладывает несколько бумаг с записями в другую сторону, пытаясь вчитаться в новый договор, который составили буквально за день до показа, и проклинает тот день, когда кто-то его сглазил. Он говорил Маринетт правду — у них не было еще ни одного показа, когда что-то не менялось в последний момент. Договор — самое лучшее из всех вариантов, потому что однажды у него вообще за десять минут до начала шоу главная модель сломала ногу и пришлось в срочном порядке менять концепцию, ставя на ее место Адриана. Габриэль тогда впервые в жизни видел сына таким разъяренным.       Он передергивает плечами и расстегивает еще одну пуговицу у ворота рубашки, потому что в номере почти нечем дышать. Нууру заботливо подталкивает к его руке персик и делает вокруг него несколько кругов. Как раз в этот момент дверь из ванной громко хлопает, и Габриэль вскидывает голову, рассеянно улыбаясь уже полностью собравшейся Маринетт.       — Ой, какой ты хорошенький! — восклицает она, прижимая телефон к груди, и вдруг хитро улыбается. — Ничего, если я тебя сфотографирую?       — Сфотографируй, — покорно соглашается он, снова отворачиваясь к бумагам, но на этот раз больше от смущения, чем от желания работать. Краем глаза он видит, как Маринетт поднимает телефон, и как раз в этот момент замечает какую-то несостыковку в бумагах — поднимает папку, чтобы посмотреть лучше, но Маринетт внезапно обнимает его рукой за шею. Он поднимает по наитию голову, смотря на нее, но взгляд Маринетт направлен в камеру. Щелкает вспышка. Габриэль недоуменно моргает. Маринетт звонко целует его в щеку и ложится рядом с бумагами, сразу начиная листать фотографии.       — Смотри, мы, и правда, отлично смотримся вместе, — улыбается Маринетт, показывая ему фото, и Габриэль чуть заторможенно кивает. — Можно выложить?       — Куда? — немного глупо спрашивает Габриэль, но заметив знакомый розовый значок, тушуется еще сильнее. Он чувствует себя таким отсталым, что не понимает, как Маринетт может желать выкладывать с ним фотографии, особенно, если они не в костюмах и не на приеме. — Да, конечно, ты можешь делать все, что угодно, ведь ты моя будущая жена.       — Как патетично, — смеется Маринетт, тыкается носом в его бедро и выпрямляется, тут же начиная накладывать фильтры на их совместную фотографию. — Я могу это написать, хочешь? Или просто выставить с сердечком вместо надписи?       Габриэль ощущает прилив такой нежности, что почти не отдает себе отчета, когда наклоняется, погладив Маринетт по плечу, и целует ее в волосы.       — Если ты напишешь или даже просто выложишь наше совместное фото, все журналисты сойдут с ума, — хмыкает он.       — Ничего страшного, им иногда полезно, — фыркает Маринетт, открывая «добавить фото» и выбирая несколько из тех, которые ей, очевидно, нравились больше всего. — Зато у тебя будет меньше претенденток на эту роль. Тебя можно отметить?       — Маринетт, — Габриэль тихо смеется, когда она недоуменно поднимает на него поразительно нежный взгляд. — Можешь не спрашивать.       — Ну мало ли, — пожимает она плечами, и он касается ее волос, спускаясь ниже по спине поглаживающим ласковым движением. — Ты ведь не привык к такому, не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно.       — Я привык к тому, что мои фотографии постоянно в сети, — пожимает плечами Габриэль, стараясь не показать вида, что его очень тронула забота Маринетт. Порой ему кажется, что когда он откроет глаза, все это растворится, но тогда он говорит себе, что никогда не смог бы придумать ничего столь же хорошего. Он смотрит на Маринетт, с высунутым от сосредоточенности кончиком языка редактирующую расположение фотографий, и в который раз думает о том, как сильно ее любит.       — Но не фотографии, на которых ты такой милашка! — Маринетт переворачивается на спину и поднимает телефон над головой. — Все, теперь все знают, что ты занят. Никаких досужих сплетен, только факты!       — Могу даже ответить, чтобы подтвердить, — Габриэль непроизвольно смеется с выражения ее лица, одновременно довольного и удивленного его       предложением. Он достает телефон откуда-то из складок покрывала, открывает приложение и, под пристальным и проницательным взглядом Маринетт, лайкает ее публикацию и добавляет ее в историю. — Видишь?       — Ого, какая жертва, — смеется Маринетт, откидывает в сторону телефон и, ловко переворачиваясь, оказывается сверху, подминая Габриэля под себя. Часть бумаг оказывается под ними, а часть слетает на пол, но Маринетт это совершенно не беспокоит, потому что она медленно начинает расстегивать его рубашку. — Сейчас я тогда тоже буду кое-что подтверждать…       Габриэлю оказалось не суждено узнать, что именно он получит, потому что дверь в их номер с грохотом распахивается, приводя их с Маринетт в крайнюю степень недоумения, пока не раздается знакомый надоедливый голос.       — Не могу поверить! — восклицает Анри едва не в ультразвуке. — Выставляете такие фотографии, без меня, даже без моего одобрения!.. У вас совесть есть? А как же мое благословение, а как же выбор правильных ракурсов, а как же макияж? Ах вы… боже, вы бы хоть закрывались, когда хотите непотребствами заниматься! — бодро переключается Анри, подходя ближе и начиная собирать с пола бумаги. — Габриэль, с тобой-то все понятно, вряд ли ты знаешь фишку с галстуком, но ты, Маринетт? Как многому вас надо учить, детки…       — А что, фотография неудачная? — не чувствуя ни капли стыда, интересуется Маринетт, садясь ровнее на кровати, и Габриэль смотрит на Анри снизу вверх, так и продолжая лежать и просто закинув голову. — Он ведь там такой… домашний.       — Даже я его таким не видел, — возмущается Анри, патетично прижимая к своей груди бумаги и документы, и вдруг раскидывает их во все стороны, раскинув руки. — Боже, я же теперь тебе сотню баксов должен! Ты женился раньше меня дважды, что за наглость, Габриэль? Это же я ловелас из нас двоих. Я чувствую себя униженным.       Маринетт так заливисто и ярко смеется, что они оба замирают, глядя на нее с восхищением, готовые ради нее снять Эйфелеву башню и переставить вверх основанием. Она будто само волшебство, и от самой мысли, что это светлое чудо принадлежит ему, у Габриэля начинает быстрее биться сердце.       — В том-то и дело, дорогой Анри, — с улыбкой говорит Габриэль, протягивая руку и хватая зазевавшегося друга за пиджак, чтобы притянуть к себе ближе. — Ты ловелас, до недавнего времени не желающий ничего серьезнее, чем хорошо провести время. Чего еще ты ожидал?       — Того, что буду выходить замуж и жениться каждое воскресенье, — фыркает Анри, даже не пытаясь отцепить его от себя. — Хочешь сказать, я непостоянный, да? Посмотрите-ка на этого засранца, — он склоняется, пытаясь расстегнуть рубашку Габриэля дальше, но тот ловко перекатывается на кровати поближе ко все еще хихикающей Маринетт и утыкается щекой в ее бедро.       — Нет, проблема не в этом, а в том, что ты даже слишком постоянный, — фыркает Габриэль и бросает быстрый взгляд на Маринетт, потому что она знает намного больше, чем он. Маринетт и правда смотрит на Анри с некоторой тревогой, будто ожидает нестандартной реакции, на что Анри чуть приподнимает бровь, и Маринетт качает в ответ головой. Габриэль решает проигнорировать этот их молчаливый диалог. — Но сотню баксов ты мне все равно должен.       Анри падает на кровать лицом вперед, отмечая свое поражение, и приподнимает одну руку вверх с поднятым указательным пальцем.       — За пять минут вы собрали около пятидесяти тысяч лайков, — глухо говорит он в ткань сбитого покрывала. — Так что совсем скоро вас разорвут на французский флаг журналисты, и мне не нужно будет ничего платить.       — Хотите, Анри, мы подождем, пока вы не выйдите замуж? — с улыбкой спрашивает Маринетт и, склоняясь к нему, нежно треплет по волосам. Габриэль смотрит на нее расширившимися от возмущения глазами, но она ему подмигивает и продолжает: — Правда, тогда вам еще не скоро удастся побыть моей подружкой невесты. Девичник, выбор платья… А кто еще мне сделает такой прекрасный макияж, как вы? — Маринетт улыбается, когда Анри резко поднимает голову, сияя как начищенная монетка. — Еще вы сможете спеть нам столько песен Фабиан, сколько вашей душе будет угодно. Можно даже не заказывать других певцов…       — И это все за сотню баксов? — Анри резко садится на колени, путаясь в покрывалах, и восторженно прижимает руки к груди. — Это просто праздник какой-то, я сплю, да? Ущипните меня, — Анри дергается, когда Габриэль покорно выполняет его просьбу, и возмущенно наставляет на него палец. — Ты!.. Я с тобой не разговариваю, правда, уже не помню, почему, но это совершенно не важно.       — Если ты думаешь, что я расстроился, то ты наивно ошибаешься, мой милый друг, — лениво говорит Габриэль, откатываясь в сторону за Маринетт, потому что замечает, как Анри замахивается на него листком бумаги. — К тому же, я знаю тебя, ты никогда не замолкаешь, даже когда нужно. Чувствую, эта свадьба будет также прекрасна, как прошлая, на которой ты несколько… перебрал с алкоголем и танцевал на столе, непонятно кого пытаясь соблазнить.       — Эмили, конечно, сам-то ты кому сдался, — фыркает Анри, отворачиваясь, и Габриэль закатывает глаза. Маринетт подозрительно молчит, но на нее никто из них не обращает внимания. — Ходишь вечно такой из себя красивый, а эмоций, как у булыжника.       — Ой, ты бьешь чувствами за нас двоих, — откликается Габриэль.       — И сына твоего люблю тоже, видимо, за двоих.       — Что? — Что?       — Ой, а я вас снимала! — резко вмешивается Маринетт, наваливаясь на Анри вместе с телефоном. — Ну, знаете, чтобы потом пересматривать. Анри, у Габриэля я уже выбила разрешение снимать его, когда мне захочется, и выкладывать, а вас можно?       — Звезда моя, я весь ваш, пока вы этого хотите, — мягко отзывается Анри, целуя ее руку.       — Адриан говорил, что вы в прошлом супермодель…       — Да какая же я супермодель, мне бы хотя бы до просто модели дотянуть, — смеется Анри, как ни в чем ни бывало, пододвигаясь еще ближе к Маринетт и заглядывая в ее телефон. — Я давно закончил карьеру, мне еще не было восемнадцати, когда…       Габриэль отключает звук. Он смотрит на Анри, словно тот предал все, что ему дорого, но тот демонстративно не замечает его взгляда. Как он мог такое сказать? Габриэль любит своего сына, всегда любил, даже если не умел этого показывать. Он защищал его во время битв… правда, нападал на Нуара, но он же не знал. Он не был хорошим отцом, но в чем точно нельзя его упрекнуть, так это в нелюбви. Ему было страшно, потому что он знал, какой опасный мир их окружает, ведь сам делал его столь непривлекательным местом.       Внутренне психанув, Габриэль с совершенно невозмутимым видом собирает разбросанные по кровати и полу бумаги, и усаживается подальше в подушки, пока Анри и Маринетт обсуждают видео и фотографии, которые они делали. Он не будет разговаривать с Анри, пока тот не попросит прощения — так он решает. Пусть в следующий раз думает, что говорит.       — У вас очень красивая внешность, Анри, — слышит он голос Маринетт как сквозь туман, но упорно опускает глаза на документы, которыми занимался до того, как она начала его фотографировать. — Уверена, если бы вы предложили себя в качестве модели, все бы оторвали вас с руками и ногами.       — Мне еще нужны мои руки и ноги, Бог с вами, Маринетт! — испуганно восклицает Анри, и Маринетт звонко смеется его шутливому актерству. Габриэлю приходится приложить все усилия, чтобы не улыбнуться, но он справляется и вновь погружается в чтение чрезвычайно собой довольный.       — Ну это же не по-настоящему, мы не дадим вас в обиду, — говорит Маринетт очень милым, мягким голосом, от которого даже лед обиды в груди Габриэля начинает таять. Она добавляет что-то еще, намного тише, и внезапно оказывается рядом с Габриэлем, осторожно опуская голову на его бедро. Он тут же рассеянно запускает руку в ее волосы, и в следующий миг слышит щелчок и «упс, забыл отключить звук».       — Как низко, — не выдерживает Габриэль, поднимая голову, — фотографировать исподтишка.       — Это я его попросила, любовь моя, не стоит, — сразу же говорит Маринетт, подлезая ему под руку и опуская голову ему на грудь. Злиться в таком положении уже не так интересно, потому что обида почти сразу уходит, но Габриэль все же награждает Анри недовольным взглядом. — Просто хочу, чтобы у нас было больше естественных фотографий.       — Не переживайте, Маринетт, он злится не из-за этого, — фыркает Анри и откидывает телефон в сторону прежде, чем лечь на ноги Габриэля и обнять их вместе с ногами Маринетт. — А из-за того, что я сказал, что он ледышка и не любит сына. Хотя на самом деле, я, конечно, же сказал не это, но он захотел услышать именно такую суть.       — Да-да, я сам виноват, все как всегда, — бормочет Габриэль, вопреки словам не пытаясь отодвинуть Анри куда подальше, но, чтобы тот не выглядел слишком довольным, опускает ему на макушку папку с документами, используя ее вместо поверхности и начиная листать.       — Я что, так сказал? — недовольно бурчит Анри, и на этот раз Маринетт, кашлянув, кивает, а затем крепче прижимается к Габриэлю. Работать так совершенно неудобно, но он готов перетерпеть любое неудобство ради того, чтобы Маринетт касалась его так нежно и чутко. По правде говоря и прикосновения Анри его не раздражают, ему хочется, чтобы тот его обнимал, хочется обнимать его в ответ. Габриэль понимает, что у Анри есть причины упрекать его, и чувствует, что и сам сказал что-то не то — такое случалось куда чаще, чем он хотел бы. Он как бы невзначай убирает бумаги с головы Анри и касается его мягких волос, чувствуя какое-то странное острое сожаление от того, что они уже очень давно не полностью черные.       — Вообще да, примерно так вы и сказали, — добавляет Маринетт, подтверждая свой кивок словами. — Зная, что кто-то, тем более близкий, уязвим, стоит относиться внимательнее к тому, что срывается с ваших губ. Это относится к вам обоим.       Габриэль вздрагивает, опуская голову, и встречается взглядом с Анри, внезапно таким грустным, что у него сердце превращается в камень.       — С моих губ срываются только поцелуи.       — Но будьте осторожнее, как бы эти поцелуи вас не погубили, — говорит Маринетт совсем изменившимся тоном, и ее рука на мгновение сжимается на груди Габриэля. Он не понимает ни смысла, ни причины, по которым Маринетт это говорит, и ему почему-то очень страшно, будто он в любую минуту может потерять Анри.       — И почему женщины всегда правы? — вздыхает Анри, переворачиваясь на спину, и раскидывает на их кровати руки так, что одной касается ноги Маринетт. Впрочем, он почти сразу сдвигает ладонь в сторону, и Габриэль подспудно чувствует за это благодарность. Ему не то чтобы не нравится внимание Анри к Маринетт, он доверяет им обоим в равной степени и знает, что эти прикосновения ничего не значат, но все же предпочел бы, чтобы они сводились к минимуму. Видимо, Анри это понимает. — Прости, Габриэль. Маринетт совершенно права, я перегнул палку.       Габриэль удивленно смотрит на него.       — В последние дни Адриан довольно часто говорит о тебе. Ты изменился в лучшую сторону, и он чувствует это, — Анри переводит на него взгляд и улыбается, но улыбка эта почему-то совсем не такая, как обычно: надломленная и уставшая. — Ты отлично справляешься, дружище.       А ты? хочет сорваться неосторожное с языка, но Габриэль поджимает губы, потому что Анри отворачивается и поднимается на ноги.       — Пойду я, мне еще с Ковалли сегодня надо встретиться, он обещал показать мне моделей, — звучит это так, словно он оправдывается и ищет повод, и когда Габриэль уже собирается предложить ему остаться, Маринетт вдруг кладет руку ему на колено и осторожно сжимает, не позволяя сказать ни слова. Анри выходит из номера так тихо, в сравнении с тем, как врывался сюда до этого, что кажется, будто кто-то выключил во всем мире звук. Габриэль чувствует себя странно, очень странно от этого ощущения — неправильного и душащего. У Анри что-то происходит, а он не делится — и это самое необычное сочетание, которое Габриэль слышал за всю свою жизнь.       — Что с ним? — открыто спрашивает Габриэль, зная, что Маринетт в курсе.       — Любовь, — вздыхает та, обнимая его за шею тоже как-то устало, и Габриэль опускается на подушки, смотря в потолок. Маринетт, замешкавшись, ложится рядом, и он обнимает ее за талию, прижимая к себе и закрывая глаза. Ему очень хочется знать, что происходит, и еще больше — хоть как-нибудь помочь, но он понимает, по какой причине Анри не желает делиться с ним. Он был очень плохим другом все эти годы, просто отвратительным, если быть откровенным, и теперь обижаться на Анри за то, что тот скрывал от него что-то важное — последнее, что Габриэлю стоит делать. Он сам постоянно так поступал:       недоговаривал, лгал, уходил от ответа. Он даже не понимает, почему они все еще друзья, потому что на месте Анри давно бы себя оставил. — Ему сейчас немного тяжело. Дай ему время, хорошо?       Он неопределенно кивает. Конечно, он даст ему время. Что он еще может сделать?       — Габриэль?.. — зовет тихонько Маринетт, и ее рука замирает у него в волосах. Габриэль чуть сдвигается, приподнимая голову и прижимаясь щекой к ее ключице, и вопросительно на нее смотрит, продолжая обнимать за талию.       — Можно снова тебя сфотографировать?       — Не спрашивай, — фыркает тот, отворачиваясь обратно и закрывая глаза. Он не знает, пытается ли она сменить тему, чтобы отвлечь его от плохих мыслей, но ухватывается за эту возможность с радостью. — Ты можешь делать со мной, что захочешь.       — Ну, я хочу выкладывать фотографии, но просто не уверена, что мне можно или насколько это будет уместно, — осторожно произносит Маринетт, снова гладя его по волосам, портя прическу, но Габриэлю уже давно все равно, что там у него на голове, пока она рядом.       — Не думай о мнении общественности, — бормочет он устало, так и не открывая глаз. — Я потом себе тоже что-нибудь добавлю.       — Это будет заявление покруче, чем в газете, — хмыкает она. — У тебя же там только благотворительные посты и фото с Неделей мод.       — Ну, а теперь будет еще и жена, — немного ревниво говорит он, крепче сжимая руки на талии Маринетт, и та тихонько хихикает, кажется, начиная его фотографировать.       — Мы еще не поженились, месье Агрест, — ехидничает Маринетт и, не успевает Габриэль ей даже возмущенно ответить, добавляет: — Я и старые тоже выложу, сразу несколько, каруселью. Тебе показать или сначала выложить?       — Выложи, — благодушно разрешает Габриэль, а буквально через несколько минут ожидания Маринетт касается его плеча ладонью, призывая открыть глаза, и начинает показывать фотографии. На одной из них он стоял в пиджаке и держал в руках очки и телефон, что-то с задумчивым видом рассматривая; на следующей они были уже вдвоем, и Маринетт целовала его в щеку; третью Габриэль узнал, потому что она делала ее недавно: одна из тех, где он сидел на кровати в ворохе документов, в помятой рубашке, без пиджака, в домашних очках и без прически, еще в Париже. Почему-то эта фотография особенно нравилась Маринетт, потому что он несколько раз видел, как она умиленно показывает ее то Анри, то Адриану, которые итак видели ее неоднократно.       — Ну как? Ты не против? — спрашивает Маринетт, когда он поднимает голову и встречается с ней взглядом. Она кусает губы, будто бы ожидает какой-то негативной реакции, и Габриэль, лишь мгновение помедлив, приподнимается выше, чтобы поцеловать Маринетт в уголок губ.       — Я ведь сказал, что нет, — тихо смеется он, прижимаясь губами к ее щеке, и тут же вновь устало опускаясь на ее плечо, зарываясь носом в мягкие волосы, пахнущие непривычным отельным шампунем с запахом абрикоса. — Пока ты не выставляешь наши интимные фотографии, все в порядке.       — Кто тебя знает, что для тебя интимно, — фыркает Маринетт, легонько проводя пальцами по его плечу. Это одновременно щекотно и очень приятно, поэтому Габриэль ежится, крепче прижимая ее к себе. — Ты у меня человекзагадка. Выставлю фотографию, где рубашка расстегнута больше, чем на одну пуговицу, а ты в суд обратишься за нарушение неприкосновенности личной жизни.       — На третьей фотографии она расстегнута на три пуговицы, — улыбается Габриэль, и Маринетт, сдерживая смех, щипает его за руку. — Я уверен, что ты знаешь, что стоит выставлять, а что — нет.       — Какая ужасная ответственность, — бормочет Маринетт нарочито недовольно. — Быть твоей женой не так-то и просто, верно? Теперь придется думать, что можно, а что нельзя.       — Тебе теперь все равно от меня не отделаться, — он снова приподнимается, смотря ей в глаза, и Маринетт снисходительно приподнимает брови, все же улыбаясь. — Ты сказала «да», все, обратной дороги нет. Надо было думать раньше, — Габриэль прислоняется носом к ее щеке, целует в подбородок, и Маринетт гладит его шею.       — О нет, в этом контракте нет пункта «забрать душу назад», да? — с преувеличенным беспокойством спрашивает Маринетт, чуть сжимает пальцы на его шее сзади, вызывая у Габриэля одним этим жестом вполне определенные физиологические потребности. Он фыркает, чуть опуская голову, и прикусывает нежную кожу под линией челюсти. Никуда он ее душу не отдаст. Он слишком долго ждал ее, чтобы перестать за нее бороться.       — А так хотелось? — усмехается он и легонько кусает за ключицу. — Извини, моя бабочка, надо было читать то, что мелким шрифтом до заключения контракта, а теперь уже поздно.       — Ладно, я не переживаю по этому поводу, — улыбается Маринетт — он слышит, как она улыбается, слышит каждую интонацию, мягкую, осторожную, полную любви и нежности. — Так я буду женой Бражника? Никогда бы не думала, что это будет звучать в моей голове.       — Всегда пожалуйста, — произносит сквозь смешок Габриэль, и Маринетт запускает руку в его волосы, чуть потянув назад, небольно, чтобы он посмотрел на нее, и он слушается, распахивая глаза. — Да, любовь моя?       — Просто все еще не могу поверить, что это все происходит, — она гладит его по затылку, убирая пряди за ухо, и Габриэль улыбается ей в ответ, рассеянный и завороженный ее прикосновениями. — Я очень счастлива с тобой.       Вместо ответа он целует ее, не закрывая глаз, глядя на нее с удовольствием и восхищением, наслаждаясь каждым мигом. Он ее так любит, как никого никогда не любил, и это совершенно точно не одержимость, не страсть, это что-то очень глубокое и важное, что помогает ему твердо стоять на ногах.       — Придется поверить, потому что дальше будет только лучше, — говорит Габриэль, отстраняясь от ее губ. — Хочешь, устроим настоящую фотосессию, чтобы ты убедилась, что все это реально?       — О-о-о, — удивленно и довольно тянет Маринетт, тут же разулыбавшись и обняв Габриэля. — Очень хочу. Когда вернемся в Париж?       — Да, у меня там знакомые фотографы. Выберешь локацию, тему, наряды. В общем, все, как пожелаешь.       Маринетт звонко целует его в щеку, всем своим видом показывая, как она довольна его предложением, и снова отстраняется, задумчиво глядя ему в глаза.       Габриэль замечает нечто странное в ее лице, какой-то важный, волнующий ее вопрос, и чуть напрягается, ожидая чего угодно. Он все еще не может привыкнуть к тому, что у них есть сейчас, и порой ждет неприятностей, даже если понимает, что самое сложное они уже перешли.       — А какой ты видишь нашу свадьбу? — вдруг спрашивает Маринетт, задумчиво заправляя волосы ему за ухо. — Тебе это, наверное, не очень интересно уже, второй раз ведь.       — Да, а если ты уже второй раз в жизни ешь мороженое, то тебе невкусно, — фыркает Габриэль, и Маринетт со смешком несильно пихает его в плечо. — А какую ты хочешь? И мне нельзя будет придумать для тебя платье, — на этих словах он вздыхает, понимая, что так и есть, и что, скорее всего, Маринетт будет разрабатывать его сама, но все равно отчего-то очень сильно хочет приложить к этому руку.       — Почему нельзя? — удивляется Маринетт, но тут же понимает, что он имеет в виду и негромко хмыкает. — А, точно, тебе нельзя видеть в нем невесту до свадьбы. Когда твой будущий муж всемирно известный дизайнер, эта проблема обретает поистине катастрофический характер, — она легонько касается его носа и улыбается. — Думаю, мы можем отказаться от этой традиции, как современные люди. Если тебе так хочется одеть меня, что странно, конечно, для молодоженов, почему бы и нет? Это же и твоя свадьба.       — Ну, по большей части, все там будет для тебя, — бормочет Габриэль, касаясь губами ее шеи и обнимая сильнее, чтобы прижать к себе, и Маринетт послушно чуть перекатывается на кровати, чтобы он мог удобнее лечь на ее плече. — Если ты захочешь соблюсти традицию, я буду делать все для этого. И я уверен, что ты создашь прекрасное платье. Скорее всего, я потеряю сознание от твоей красоты, так что надо передать Анри, чтобы он запасся лишней аптечкой.       Маринетт тихо смеется, явно не веря его заявлению, и касается его губ пальцем, который он тут же покрывает поцелуями. Он сделает ради нее такую свадьбу, что весь мир будет им завидовать, если только она этого пожелает.       — Кстати, ты в курсе, что я не шутила? — спрашивает Маринетт, поглаживая его губы и лицо. — Анри я забираю себе в качестве подружки невесты, так что тебе придется искать шафера где-нибудь на стороне.       — Я и так не собирался делать его шафером, — почти не лжет Габриэль, действительно довольный тем, что Маринетт возьмет себе Анри и он не будет в обиде на него. Габриэль не собирается ломать перед ним комедию или играть, что очень расстроен — он ни в коем случае не собирался исключать Анри из этого события, но в этот раз шафером хотел сделать Адриана и не представлял как сказать это чувствительному к таким вещам другу. Маринетт смотрит на него так удивленно, будто бы он признался, что у него есть татуировка, и Габриэль тут же поясняет: — Хочу, чтобы это был мой сын, но объяснить это Анри… сама понимаешь.       — Он отличный друг, он бы понял, — уверяет его Маринетт, но быстро с ним соглашается. — И все же хорошо, что я успела его «занять», теперь для него это не будет расстройством.       Габриэль утыкается носом в ее шею снова, зарываясь глубже.       — Анри будто бы наш ребенок, — глухо усмехается он. — И мы делим, кто и когда с ним будет сидеть.       Маринетт тихо хихикает, но тут же замолкает, поглаживая Габриэля по спине и плечам рассеянными движениями.       — Я, на самом деле, в жизни не встречала таких людей, — задумчиво говорит Маринетт нарушая тишину, когда Габриэль уже забывает, о чем они говорили. — Он удивительный и бесконечно искренний. Не хотелось бы, чтобы это событие стало для него грустным, так что… может быть даже, эта свадьба, по большей части, не для нас с тобой, а для него.       — Точно как с ребенком, — бормочет Габриэль, окончательно закрывая глаза и почти выпадая из реальности. В такие моменты, как этот, он чувствует себя в такой безопасности, что становится невыносимо тепло на душе. — Теперь ты мать двоих детей, и оба из них старше тебя.       — То ни одного, то целых два… — Маринетт проводит пальцами по его волосам, задумчиво замирает у шеи и добавляет: — Три, если считать тебя. Иногда ты тоже совсем как ребенок, которого нужно погладить по голове, накормить и уложить спать.       — Прости, — говорит Габриэль, даже ощущая в этот миг свою вину. Анри всегда ругал его за то, что у него нет чувства меры, но, впрочем, справедливо было бы сказать, что они оба довольно упертые. С Маринетт Габриэль больше не чувствует себя таким потерянным, и единственное, за что ему теперь страшно, что Анри не повезет также, как ему. — Надеюсь, ты не пожалеешь.       Маринетт приподнимается и упирается ладонью в его грудь, едва-едва прикасаясь губами к губам. Они смотрят друг на друга, кажется, так долго, что им больше не нужны слова. Габриэль знает, что она хочет сказать, и доверяет, боясь только одного — стать для нее обузой. Габриэль знает, как легко это сделать, как просто потерять себя, и не хочет такого для Маринетт, потому что вернуться к исходной точке уже не получится, потому что нет никакого сохранения, только настоящее и оно идет, неблагосклонно заворачивая жизнь в удивительную, странную и непредсказуемую спираль. Он хочет, чтобы Маринетт наслаждалась всем, что дает ей жизнь, даже если самого Габриэля с ней не будет.       — Я не пожалею, — тихо и спокойно говорит Маринетт и проводит по его губам кончиками пальцев прежде, чем поцеловать. Она снова начинает расстегивать его рубашку, и Габриэль обхватывает ее за талию, приподнимая к себе еще выше. Еще полгода назад он предпочел бы провести нервный вечер с техниками на месте завтрашнего шоу вместо отдыха и удовольствия, но того Габриэля больше нет. Этот Габриэль обнимает свою девушку, свою будущую жену, и позволяет себе быть здесь и сейчас. — Я впервые чувствую себя на своем месте, — Маринетт целует его в шею, опускается еще ниже, больше ничего не говоря, и Габриэль, запуская руку в ее волосы и откидывая назад голову, внезапно думает, что, возможно, когда они нашли друг друга не только он вернулся домой.       

***

             Примечание к части Прошу обратить внимание: указанная изначально в шапке работы метка "элементы слэша" на данной главе обретает свой максимальный пик, поэтому читателям, которые не приемлют подобного (что удивительно на моей странице), советуем завершить чтение работы на главе 18. Спасибо!       Глава двадцать седьмая              

***

      Соленые брызги бьют Маринетт в лицо. Пена подползает к самой кромке ее кед, пока она сидит в позе лотоса прямо на песке и мелких камнях. Она жмурится, подставляя лицо воде, такая одухотворенная и свободная, с распущенными по плечам волосами и в расстегнутой рубашке. Габриэль не может на нее налюбоваться. Ему хорошо, ему нравится, как изменилась его жизнь и больше не страшно, совсем — ему не по чему скучать, только не по тому одиночеству, которое съедало его, не по темной комнате, не по безумию, заполняющему его разум. Теперь он свободен от самого себя, и даже если что-то изменится сейчас, он никогда не вернется назад.       — Люблю море, — говорит Анри и бросает в воду камушек, который тут же подхватывает соленый бурлящий поток. — Оно напоминает мне о том, кто я такой и зачем я здесь.       Габриэль смотрит на него, задумчиво прикусывая губу. Анри редко говорит то, что на самом деле у него на душе, а даже если говорит, то обычно тут же выворачивает наизнанку прежде, чем его собеседник успевает открыть рот. Но не с Маринетт. С ней он говорит так, будто делает первые шаги из укрытия, в котором прятался всю жизнь, и учится чувствовать. В какой-то мере Маринетт их всех спасает.       — Я никогда не видела море до этой поездки.       — Серьезно? — Анри отрывается от своего занятия и подходит ближе, останавливаясь между ними. Он опускает одну руку на плечо Маринетт, а другую на шею Габриэля сзади. — А как же Ницца? Тулуза? Да у нас даже океан есть! Ты будто всю жизнь проспала.       — Так и есть, — рассеянно улыбается Маринетт и опускает голову, наблюдая за тем, как просачивается песок между ее пальцев, когда она ведет рукой вверх и вниз. — Спала так долго… Мне нельзя было покидать Париж, вы же понимаете. Я была к нему привязана, а он ко мне.       — Теперь ты свободна, — с тихой горечью говорит Габриэль, понимая, что это его вина. Он забрал у нее годы жизни, забрал возможности, о которых она могла только мечтать. Она могла получить намного больше, если бы не оказалась в самом деле почти физически привязанной к Парижу. Ему нужно было закончить все это намного раньше, он никогда не простит себе, что в первый миг, когда к нему пришло осознание того, что он поступает неправильно, у него не хватило смелости это сделать. Когда-то он запер во всем этом безумии не только себя, но и еще двух человек — и совсем не метафорически. От этого он никогда не сможет отмыться.       — Теперь да, — Маринетт склоняется к нему, целует в губы и спокойно поднимается, отряхивая песок со своих брюк. — Вернусь назад, пока Адриан не понял, что мы его там бросили с Эммануэлем. Он нам этого не простит как минимум до ужина, — она подмигивает Анри и легкой походкой возвращается к зданию, в котором через четырнадцать часов должен был пройти показ. Они оба провожают ее взглядами, а затем смотрят друг на друга.       — Кажется, все идет хорошо, — наконец, говорит Анри, нарушая молчание. — Первый раз такое. Ну, я, конечно, еще держу в уме, что может случится внезапный тайфун и нас всех просто…       — Спасибо за поддержку, — усмехается Габриэль, но почти сразу снова становится серьезным и отворачивается к морю до того, как Анри понимает, что означает выражение на его лице. — Анри, ты ведь… ты ведь знаешь, что можешь ко мне прийти за помощью, да? — Габриэль проводит рукой по волосам, чувствуя себя глупо. Они уже столько раз говорили об этом, он так отчаянно пытался дознаться, что происходит с его другом, и все же эта недосказанность пугает его сильнее, чем он мог себе прежде представить. Ему так обидно, что Анри приходилось жить с этим годами, терпеть от него упреки, насмешки, что он обнимал Габриэля, даже если тот отталкивал, и никогда не останавливался, сколько бы боли он ему не причинял. Теперь он на его месте, и едва способен спать и работать, не думая о том, что такого ужасного носит в себе его друг.       — Что ты там опять вбил себе в голову? — Анри чуть толкает его, но тут же притягивает к себе, обнимая, и Габриэль охотно прислоняется к его ногам. — Давай, раскрывай новые теории заговора. Хм-м… думаешь, я встречаюсь с представителем неземной расы? Это было бы довольно логично, кстати, и почему мне это сразу в голову не пришло? Вот было бы уморительно на твое лицо взглянуть.       — Да, безумно смешно, — ворчит Габриэль и поднимается, отряхивая песок с брюк. — Я серьезно вообще-то, ты вчера сам не свой от нас ушел.       — Боже, ты не даешь даже насладиться любовными страданиями, ну что за человек! — восклицает Анри, направляясь следом за ним к зданию. Габриэль смотрит на него так хмуро, что он тут же закатывает глаза. — У меня все лучше не придумаешь, золотце, хватит наводить тоску. Завтра показ, все восхитительно, у тебя идеальная будущая жена, чертовски шикарный сын и горячий друг, что тебе еще-то надо от жизни? Даже маленькое милое существо по вечерам тебе делает массаж головы…       — Нууру не делает мне массаж, — возмущается Габриэль и смотрит на Анри с прищуром, но тот от него отмахивается. — Ты что, эксплуатируешь так Дуусу?       — Ну, во-первых, не эксплуатирую, кто бы тут учил, как с квами обращаться, — говорит Анри, даже не глядя на него. — А, во-вторых, ему очень нравится в них ползать почему-то. Ему приятно, мне приятно — что в этом плохого?       — Анри! — Габриэль резко останавливается, и Анри смотрит на него испуганно округлившимися глазами. — Ты что, встречаешься с Дуусу?       Между ними повисает красноречивая неловкая пауза, нарушаемая лишь шелестом ветра и шумом прибоя. Где-то над их головами пронзительно кричит чайка.       — Ты дурак?       — Почему все меня об этом спрашивают? — от выражения лица Анри, абсолютно ошарашенного, ему становится немного легче, хотя теперь его посещает чувство, что в какой-то мере вопрос Анри к нему вполне применим.       — Потому что, черт-тебя-дери-Агрест, сложно об этом не задуматься хоть раз, когда начинаешь с тобой общаться, — Анри встряхивает волосами и снова начинает идти, постепенно начиная посмеиваться. — Господи, с Дуусу!.. Не-не, надо было предположить, что я встречаюсь с умным пылесосом Жаком. Или моим мини-баром. Я еще умный дом недавно установил, может, у меня и с ним роман?       — Что ты передергиваешь? — раздраженно и смущенно спрашивает Габриэль, плетясь следом за ним. — Дуусу разумное существо, так что, может, это и было бы странно, но вполне обосновано. Квами ведь когда-то были людьми.       — Мой мини-бар, может быть, тоже разумное существо, иначе как объяснить… Погоди, что? — Анри сбавляет шаг и смотрит на Габриэля с недоверием. — Квами были людьми?       — Да, у каждого своя история, — он смотрит на свой пиджак, надеясь, что Нууру не против, что он рассказывает его историю, но квами не подает ему никаких сигналов остановиться. — Нууру заключила в талисман его возлюбленная. Я не знаю, что случилось с Дуусу, но, может быть, он тебе откроется, если ты спросишь.       — Не хочу бередить его раны, расскажет, если у нас будет вечер откровений, а у него не будет выбора, — отмахивается Анри, чуть устало улыбнувшись, и внезапно останавливается у ярко-цветущего дерева, улыбаясь и опуская ближайшую ветку.       — Ты чего? — удивленно спрашивает Габриэль.       — Люблю сирень, — произносит Анри, закрывая глаза и практически прислоняясь носом к фиолетовым цветам. — И тебя, Габриэль, люблю.       — Я тоже тебя люблю, — улыбается уголками губ тот, подходя к нему ближе, но только чтобы зайти за ветви и спрятаться от солнца. — Тебя легко любить, Анри, — внезапно добавляет он. — Уверен, тот человек, из-за которого ты не находишь себе места, тоже тебя полюбит.       — Он любит, — спокойно соглашается Анри, но с его лица моментально пропадает умиротворение и радость, и Габриэль корит себя за то, что снова поднял этот вопрос, но уже не может остановиться. — Ты поймешь потом, насколько сложные это отношения, но я пока не готов говорить о них. Точнее, я готов, но этот человек…       — Ты не хочешь обсуждать это из-за него? — уточняет Габриэль, но Анри не отвечает, сосредоточенно что-то выискивая среди мелких точек цветов на увесистой ветке.       — Нашел! — он вздрагивает от радости и тянется к дальнему концу ветки, едва не заваливаясь назад, но вовремя хватаясь за толстый сук. Ни капли не огорченный своим почти-падением, он срывает цветочек и протягивает его на открытой ладони Габриэлю. Он растерянно его забирает, подносит к глазам, а затем снова смотрит на Анри. — Цветок с пятью листьями, говорят, приносит счастье и удачу, — поясняет Анри, рассеянно и радостно улыбаясь. — А мне всегда казалось, что дело не в самом цветочке, а в ищущем. Тот, кто счастлив, всегда видит больше и чувствует глубже, поэтому и замечает такие мелочи чаще.       — Возможно, — спокойно говорит Габриэль, протягивая ему цветок обратно, и Анри, без задней мысли, берет его с раскрытой ладони губами и съедает. — Значит, ты счастлив?       — Да, и напуган, но должен притворяться, что понимаю, что происходит, ради него, — Анри поднимает на него свои светлые глаза. — Это очень просто делать, когда он мне улыбается. Я защищаю его, ты должен понимать, и стану защищать даже от самого себя, если понадобится.       — Ты вводишь меня в еще большее заблуждение своими признаниями, Анри, — вдруг ласково улыбается Габриэль и тянет к нему руку, погладив его по локтю. — Я понимаю тебя и всегда пойму. Ты можешь доверять мне. И я буду ждать, когда ты сможешь со мной поделиться, можешь не волноваться о том, что я подумаю.       — Это твой сын, — неожиданно выдает Анри, смотря ему прямо в глаза, и Габриэль находит себя резко усмехающимся.       — Что? — он чуть приподнимает брови, будто ожидая, что в последний момент Анри закатит глаза и скажет, что это шутка, но тот только поджимает губы, не отворачиваясь.       — Это Адриан, Габриэль, — повторяет он еще медленнее, но также громко, и Габриэль, кажется, понимает, что именно в этот раз перед показом пойдет не так.       Он делает глубокий вдох и касается пальцами шеи, потому что воздух как-то странно отказывается проходить, он кажется чужим. Как и все в этом мире. Он видимо, ослеп, раз ничего не замечал. Или так старался закрывать глаза, слишком боясь признать очевидное. Габриэлю нужно больше воздуха. Он начинает прерывистыми движениями расстегивать рубашку, пытаясь сдернуть галстук, не развязывая, но у него не получается, и это приводит его в отчаяние, в непонятную, странную форму самоненависти.       Его руки мягко отводят в сторону и помогают. Габриэль сосредотачивает взгляд на Анри, который расстегивает его рубашку и криво усмехается.       — Хотелось бы мне знать, — хрипло говорит Габриэль, не пытаясь его оттолкнуть, — что вы там придумали? Наверное, каждую свободную минуту обсуждали, как самый ужасный отец и друг прикажет вам расстаться или будет обижаться и ненавидеть вас, или скажет, что больше не хочет вас видеть. Такие у вас были варианты?       Голос его срывается.       — Я уже сказал, что защищал его, — неожиданно очень твердо, почти жестко говорит Анри и сжимает пальцами его плечи. — Но и тебя тоже. Если хочешь сказать, что это было не нужно, то посмотри на себя, ты белее мела и у тебя истерика.       — У меня нет истерики, — отвечает Габриэль, но понимает, что, вообще-то, так и есть. Он наконец судорожно выдыхает и закрывает глаза, все еще чувствуя руки Анри на своих плечах. Вот, что знала об Анри Маринетт, и вот, почему Адриан относится к Эммануэлю с пренебрежением — теперь все становится так очевидно, словно Габриэль наконец сложил последний кусочек пазла в середину картины и понял, что она из себя представляет, а до этого складывал наугад. — А как… давно?       — Ну, пару месяцев, наверное, — осторожно отвечает Анри, пригладив пиджак Габриэля, и он распахивает глаза. — Я бы никогда не подошел к нему первым, если ты хочешь спросить об этом, и я бы никогда ни к чему его не прину…       — Анри, — Габриэль наконец заставляет свой голос звучать ровнее и перехватывает дрожащую руку друга. — Теперь истерика у тебя.       — Да, и я это не скрываю, — Анри нервно смеется, но тут же замолкает, глядя ему прямо в глаза так, словно не знал, то ли ему броситься сражаться, то ли плакать. — Это был самый… самый страшный момент в моей жизни, а ты еще вдруг начал задыхаться и все это…       — Тише, — Габриэль сжимает его ладонь и обнимает свободной рукой за плечи, неуверенно касаясь губами его волос. — Тише, давай успокоимся, ты и я, вместе. Помнишь технику? Делаем вдох, считаем до трех ударов сердца, и выдох.       Анри подчиняется, бездумно поглаживая Габриэля по плечу и спине. Дышать становится намного легче. Он осторожно отстраняет от себя Анри и смотрит в его беспокойные серые глаза.       — Я не придумал свои чувства, — твердо говорит Анри. — Мы начали больше общаться, когда появилась Маринетт, очень много, на самом деле, и он такой… удивительный человек. Я люблю, как он улыбается, и как разговаривает, его чистый разум и огромное сердце, и это… я ничего не путаю, Габриэль, правда, но я ни за что не сделал бы первый шаг, не допустил бы, чтобы ему было неловко.       — Я верю те… — начинает Габриэль, но Анри снова его перебивает, опуская глаза:       — И мы очень часто говорили об этом. На самом деле, почти постоянно первое время, мы обсудили все возможные и невозможные детали, чтобы убедиться, потому что, ты сам понимаешь, это все слишком серьезно, и, я даже признаюсь, мне было страшно…       — Я верю тебе, — повторяет Габриэль с нажимом, заставляя Анри замолчать, и стискивает его пальцы, привлекая внимание. — Успокойся. Не нужно оправдываться передо мной. Вы взрослые люди, и вам не нужно мое одобрение.       — Оно нужно, — спорит Анри, нахмурившись. — Но не то чтобы на что-то повлияет.       — Ах, ну да, точно, — слабо улыбается Габриэль, и Анри смотрит на него с настороженностью, прищурившись. — Когда ты говорил, помнишь, еще в Париже, что Адриан в кого-то влюблен, но не признается?..       — Я не знал, что он имеет в виду меня, — произносит Анри, опуская глаза, и вдруг вздыхает, закрывая лицо ладонью и проводя ей вверх, касаясь волос. — Я думал, он говорит о какой-то модели или что-то вроде того…       — А я решил, что это Ледибаг, — криво усмехается Габриэль. — Когда узнал, что он Нуар, это было первое, что пришло мне в голову, ведь я их видел и слышал, когда они были вдвоем, и он так…       — Ну да, когда-то Адриан был в нее влюблен, он же недавно это говорил, — отмахивается Анри, все еще дрожа в полуобъятиях Габриэля, но уже не так явно паникуя. — Но на тот момент уже нет. В общем… я не знал, и чуть не сошел с ума, пока он не признался. После показа, недели через полторы мы пошли отмечать успех только вдвоем. Это была идея Адриана, и я, естественно, был просто в восторге, что он хочет провести со мной время.       — Когда это было иначе? — перебивает его Габриэль странным смешком, но тут же опускает взгляд. — Он всегда предпочитал тебя.       — Ну, я хотел быть с ним каждое мгновение, выискивал поводы, чтобы побыть с ним, звал на все вечеринки и лаунж-пати перед показом, — говорит Анри, слабо усмехаясь. — Не подумай, мне было хорошо с ним и без всяких намеков или попыток перейти черту. А тут он вдруг сам пригласил. Мы сходили в бар, а потом гуляли под снегом и все это было так… я представлял, что он меня любит, это было так просто, он постоянно обнимал меня и гладил, а я не отстранялся. Представляешь, каким уродом я себе казался?       — Примерно представляю, но ты ведь ничего такого не делал, ты не можешь контролировать свои чувства, — осторожно говорит Габриэль, даже не представлявший до этого момента, какой огромный пласт жизни от него скрывали самые близкие люди. Переживания Анри, его боль, его чувства, ненависть к себе и своим ощущениям — Габриэль все это понимает, и ему так невыразимо жаль, что Анри пришлось переживать это в одиночку, потому что он, видимо, не доверяет ему настолько, чтобы прийти с такой проблемой. Габриэль не представляет, каким покинутым Анри себя чувствовал, раз не смог признаться ему даже в своих вполне безобидных чувствах.       — Мы… были вместе в ту ночь, — Анри прикусывает губу, впервые на памяти Габриэля от стыда опуская взгляд, и тому приходится изо всех сил держать лицо, чтобы не выдать своего замешательства и неприятия мысли о том, что его сын с кем-то спал, пусть и с Анри. — Он сам, я бы никогда до него не дотронулся, никогда не признался бы в чувствах. Но он сказал, что любит меня, и я просто не мог промолчать в ответ, даже если так было бы умнее. Можешь начать меня ненавидеть или как, а то мне очень неловко?       — Вот уж, живи теперь со своей неловкостью, Ромео, — фыркает Габриэль и внезапно находит себя тыкающим пальцем Анри в нос — тот забавно чихает. — Ну что ты от меня хочешь услышать? Совет вам да любовь. Только, умоляю, больше никаких подробностей.       — Серьезно, то есть, я не смогу поделиться со своим лучшем другом, если у меня вдруг не вс… — он не успевает договорить, потому что Габриэль зажимает ему рот рукой, искренне стараясь не рассмеяться. Анри, извернувшись, кусает его за палец, и смотрит невинными глазами, снова становясь самим собой.       — Далеко еще до этого, так что заткнись, — фыркает Габриэль и серьезно смотрит ему в глаза. — Я сейчас уберу руку, а ты не будешь меня провоцировать, договорились?       Анри кивает, и Габриэль с опаской опускает ладонь, прекрасно зная, что его хватит секунд на пять.       — А целоваться при тебе можно? — спрашивает Анри, когда Габриэль досчитывает про себя до рекордных семи. — Кстати, если Адриан смотрел сейчас на нас в окно, он решит, что ты самый главный его враг, готовься. Ты знал, что он очень темпераментный? Я вот тоже нет, пока на себе не испытал.       — Господи, — смеется Габриэль, смотря на Анри так, будто видел впервые и никак не мог наглядеться. — Кто бы знал, что чтобы вернуть тебя к жизни, надо всего лишь заставить тебя назвать имя твоей любви.       — Теперь мы все это знаем, — радостно возвещает Анри и даже показательно выдыхает, стирая со лба невидимые капельки пота. — Фух! Как гора с плеч. Так при тебе можно целоваться или нет, а то Адриан такой ревнивый, ты бы знал…       — Ты итак его постоянно целуешь, Анри, — закатывает глаза Габриэль. — Зачем теперь-то спрашивать?       — Как зачем? Теперь ты знаешь, на шутку не спишешь, — он смотрит на Габриэля с таким выражением, словно снова хочет спросить, не дурак ли он часом. Это настолько ясно читается в его глазах, что Габриэль начинает тихо смеяться, прижав руку к глазам. — О, так и знал, отложенная истерика, вот она, родная…       — Анри, — Габриэль опускает руку и прикусывает губу. — Я что, по-вашему, зверь какой-то? Не то чтобы я буду в восторге, но это не мое дело, так что прекрати спрашивать и поступайте, как знаете, — Габриэль с тревогой поднимает голову, осматривая панорамные окна, но не видит там никаких силуэтов. Он внезапно думает о том, какой будет реакция Адриана, когда он узнает об этом разговоре, и почему-то не очень хочет стать тем, на кого она выльется.       — А еще он в курсе, кхм… некоторых подробностей наших отношений, — начинает Анри, и Габриэль резко на него оборачивается. — Не смотри так на меня! Между нами нет никаких тайн! Почти. Наверное. Короче, он меня к тебе ревнует.       — Не могу поверить, что ты ему рассказывал подробности, — Габриэль наставляет на него палец, а затем рукой отодвигает от себя на сколько хватает длины. Анри возмущенно пыхтит. — Я как теперь ему в глаза смотреть должен? Боже, мой сын ревнует тебя ко мне. М-мне надо с ним поговорить? Я, может, както объяснить могу, или что, я не понимаю, что мне делать, Анри?       — Любить нас! — радостно увещевает тот, складывая вместе ладони, а в следующее мгновение вдруг снова оказывается к нему так близко, что когда вокруг талии смыкаются руки, Габриэль даже не удивляется. Анри обнимает его так крепко и трепетно, словно боялся, что тот его оттолкнет. В самом деле боялся, понимает он с горечью, обнимая его в ответ. И это только моя вина. — Спасибо, Гейб.       — За сына? — неловко шутит тот, когда Анри отстраняется.       — И за него тоже, конечно, — хмыкает он. — Боже, мне же теперь тебе столько рассказать нужно… Эммануэль — вообще отдельная тема. Мы даже поругались с Адрианом из-за него, представляешь? Из-за него!       — Какой ужас, — неуверенно улыбается Габриэль, наблюдая за тем, как Анри возмущенно делает несколько шагов в сторону и возвращается обратно, взмахивая руками.       — Я ему говорю: «я только тебя люблю», а он мне в ответ: «Эммануэль, Габриэль» и ещё триста имен, которых я даже не знаю!       — Это ты не знаешь, а он подсчет вел, — говорит Габриэль и тут же прикусывает губу, потому что чувствует себя как-то странно, отпуская шутки о своем сыне. Ему очень хочется извинится, но он подавляет это чувство. — Я вообще-то могу понять Адриана, Эммануэль тебя только что не облизывает. Назвать тебя тюльпаном на званом ужине — если бы не многолетняя практика, сидеть бы мне без челюсти.       — Я же не виноват, что такой красивый! — фыркает Анри, показательно зачесывая назад пятерней волосы под тихий смех Габриэля. — И ты видел, что я с Эммануэлем не флиртовал, ну видел же? Всеми силами пытался показать, что он мне не интересен, — Анри драматично закрывает глаза рукой. — Я это так обожаю, ты бы знал.       — Только попробуй специально вызывать в нем ревность, и я тебя…       — Натравишь на меня своих бабочек? — усмехается Анри, но тут же становится серьезным. — Да я скорее себе язык откушу, чем стану так делать, если бы я не был так возбужден, я бы на тебя сейчас очень обиделся, — в доказательство своих слов Анри беспечно переключается, добавляя уже совсем другим тоном: — Но ты вообще видел, как на Адриана смотрят наши модели? Все девочки желают себе его фамилию, шляпу могу съесть.       — Ешь шляпу, — смеется Габриэль и, когда Анри на него смотрит, добавляет с хитрой улыбкой: — Маринетт хочет мою фамилию.       — Ой, не юли! — Анри пихает его в плечо. — Это нечестно! У вас одна и та же фамилия! И вообще: Маринетт не модель. Ты должен помогать мне в защите моей ревности, а не поддакивать сыну.       — Извини, но, как ты сказал, у нас одна фамилия, — снова безбожно смеётся Габриэль, когда видит, какое выражение лица становится у Анри. — Зато теперь, когда кто-то на него посмотрит, сможешь с чистой совестью обозначить свою «территорию».       — Ох, я теперь там такого пообозначаю, — обещающе произносит Анри, скрещивая руки, и Габриэль, первые несколько секунд молчавший, снова начинает смеяться одновременно с Анри. — Да чего ты ржешь-то, истеричный? Тебя это тоже касается!       Габриэль моментально давится воздухом.       — В смысле?       — Адриан ревнует меня к тебе, — услужливо напоминает Анри. — Так что как только мы с тобой будем вступать при нем в какое-либо взаимодействие, уже тебе придется наблюдать, как он обозначает свою территорию.       — О Господи, — севшим голосом тянет Габриэль, моментально побледнев.       — Зови меня Анри, — он так непосредственно крадет старую шутку, что Габриэль в первые секунды не знает, что ему хочется больше рассмеяться или вернуться и кинуть его в море. — Но ты не бойся, я его остановлю, если он перейдет черту. Может быть.       Габриэль смотрит на него почти с ужасом, понимая, что теперь действительно боится встречаться с сыном. Адриан всегда представляется ему таким милым, искренним и всепрощающим, что мысли о его ревности и, возможно даже, ненависти, причиняет Габриэлю боль.       — Я с тобой больше не разговариваю, не подходи ко мне, — пытается пошутить Габриэль, но выходит не очень, поэтому он поспешно добавляет: — Извини, неудачная шутка. Я просто…       — Ох, святая Италия, чего ты такой серьезный, даже пошутить с тобой нельзя, — закатывает глаза Анри и обнимает его за руку. — Успокойся, Адриан любит тебя больше всех на свете и знает, что ты не предашь ни Маринетт, ни его. Это исключительно из-за меня.       — Да, ты в самом деле исключительный, — неуверенно хмыкает Габриэль, и Анри вдруг патетично прикладывает руку к груди.       — Больше двадцати лет дружбы, тысяча тайн и отношения с сыном, и вот, Габриэль Агрест наконец-то признает меня исключительным, — он делает вид, что сейчас свалится в обморок, но когда видит, что Габриэль даже не двигается с места и только приподнимает брови, раздосадовано шипит. — Да не дуйся ты, Гейб, он просто так внимание привлекает. Может быть. А, может, и нет. В любом случае, в такие моменты я целую его больше обычного, так что, возможно, он уже просто играе…       — Так, тихо, замолчи немедленно, — Габриэль снова несдержанно смеется и внезапно опускает ветку сирени прямо к Анри, загораживая ею его лицо, и тот смешно давится цветами, попавшими в рот. — Я же просил: никаких подробностей!       — Ой, да ладно тебе, — закатывает тот глаза и убирает мешающую ветвь. — Вот мне Маринетт все рассказывает, почему и я тебе не могу?       — Что она тебе рассказывает? — севшим голосом уточняет Габриэль.       — Все, — непередаваемо довольно отвечает Анри, улыбаясь так широко, что Габриэлю кажется, будто он сейчас потрескается от восторга. — Шучу. У тебя лицо такое, как будто у вас все настолько плохо. Или плохо?..       — Да нормально все, несносный ты человек, — отпихивается Габриэль от его вездесущей руки, шутливо начавшей щупать его лицо, а затем и талию.       — Кто тебя знает, ты же никогда со своими проблемами не придешь, будешь по углам прятаться, — ворчит Анри, особенно чувствительно хватаясь за его бок. Габриэль негромко рычит, и Анри тут же как ни в чем ни бывало отстраняется, хлопая ресницами. — Не бойся, Маринетт лишь рассказывала, что ты очень нежный. Очень. Мне просто было интересно, ты в жизни такой властный и порой невыносимый, ну и, если честно, производишь впечатление человека, которому нужно сбросить напряжение хорошей поркой.       — Ты решил меня добить, да? Это чтобы я теперь вообще никому в глаза смотреть не мог, — Габриэль от странного стыда закрывает лицо рукой, хотя стыдится ему совершенно нечего, потому что это все лишь домыслы Анри, не имеющие отношения к реальности. — А она не говорила, ей вообще нравится?..       — Какой ты неуверенный в себе, оказывается, — Анри приподнимает брови и смотрит на него вполне серьезно. — Ну, она упомянула, что ты очень внимательный и хорошо знаешь анатомию, так что, мне кажется, она вполне довольна. Глазки во всяком случае блестели! Но об этом тебе лучше с будущей женой говорить, а не со мной, неловко как-то.       — Ага, как тебе со мной о моем сыне — так нормально, а как мне с тобой — так неловко, — недовольно бурчит Габриэль, и Анри смотрит на него таким многозначительным взглядом, что тот моментально затыкается. — Ладно, итак, когда ты ему расскажешь, что я в курсе?       — Я не знаю, — довольно нервно говорит Анри, убирая руки с его талии и поправляя пиджак. — Надо сразу сказать, но не при всех, мало ли, какая реакция будет. Ты не думай, он давно хотел сказать, это я его тормозил, просто, боюсь, он начнет прямо как ты загоняться и… в общем, я не хочу, чтобы кто-то снова увидел его уязвимым.       — Хочешь, я ему скажу? — осторожно спрашивает Габриэль, мгновенно жалея, что предложил это, но отступать уже некуда, потому что Анри смотрит на него во все глаза. — Позову его сейчас прогуляться у тех скал…       — И выкинешь в море, как только он хлопнется на пятую точку от мысли, что его отец стал в курсе, что у него есть любовник, еще и старый друг этого самого отца.       — Ты сам-то понял, что сказал? — слабо улыбается Габриэль.       — Понял — не понял! Главное, чтобы Адриан понял. Короче, я сам скажу, — отвечает Анри, чуть вяло отмахиваясь и начиная идти в сторону здания, и Габриэль послушно идет следом, неуверенно складывая за спиной руки. — Да ты не кипишуй, дед! Все по фен-шую будет.       — Когда ты так разговариваешь, вероятность фен-шуя сводится к минимуму.       — Я просто волнуюсь, что я, не могу волноваться, я вот что тебе, — Анри начинает заговариваться, замолкает, переворачивая мысль то так, то эдак, и наконец сдается. — Помнишь, в Эмираты ездил? Давно, лет десять назад. Я тогда шейху одному для гарема полколлекции продал, поговаривали, что он людей в пустыню вывозит, если те его чем-то обидят. Так вот, я даже бровью не повел. А сейчас как будто жар глотнул, все мысли путаются от волнения.       — Ты же ему не предложение делать будешь, что ты так волнуешься? — говорит Габриэль, внутренне замирая, потому что Анри очень странно на него смотрит, ничего не говоря. — Анри?       — Нет, не буду, — соглашается он, снова делает паузу, и добавляет: — Я уже сделал.       — Анри! — возмущенно восклицает Габриэль, едва не топая ногой, и тот забавно взмахивает руками, отскакивая в сторону.       — Ну что?! Что ты хочешь от меня услышать?! Он тогда видел нас вместе, подумал невесть чего, ну я и сказал, что у меня серьезные намерения, а потом пошутил про фамилию, он обиделся, что это шутка, ну и я понял, что не шучу, и как бы предложил уже по-настоящему, но это так, в перспективе, когда-нибудь, лет через десять, может… — его голос затихает по мере диалога, и Габриэль останавливается, смотря на Анри с прищуром. — Хотя нет, мне тогда пятьдесят уже будет... Никаких литературных слов не хватит! Твой сын встречается со стариком…       — Ты его десять лет мариновать собрался, паршивец? — хмурится Габриэль, не ведясь на его уловки и не отводя тяжелого взгляда. — Кто там мне про семью и детей заливал, а тут вдруг давай с десяток лет подождем, проверим чувства?       — Габриэль, мы третий месяц встречаемся, я не ты, не собираюсь на полгода отношений… — Анри вздыхает и закрывает глаза, явно понимая, как все это серьезно звучит. — Я хочу, чтобы все было правильно. Помолвка, ухаживания, возможность отказаться — для него, а не для меня. Я не перескачу этапы лишь потому, что потом буду слишком стар — это нечестно по отношению к Адриану.       Габриэль смотрит на Анри, внезапно проникаясь уважением к тому, как бережно он относится к чувствам Адриана, и это окончательно растворяется недоверие, которое он, даже не желая этого, до сих пор ощущал по отношению к этому союзу. Он привыкнет, со временем обязательно привыкнет, и все это перестанет ему казаться странным. Вряд ли на свете существует другой человек, кроме Анри, которому он может доверить своего сына. Конечно, это совсем не его дело, и выбор Адриана — не его выбор, а Габриэлю нужно просто быть рядом и научиться быть ему не только отцом, но и близким человеком, чтобы в следующий раз сын не испугался прийти к нему с чем-то столь важным. Габриэль не сомневается, что Анри Адриана пальцем не тронет, никогда не ударит и даже не поднимет голос, но не все мужчины такие. И он хочет верить, что как бы дальше не сложилась судьба у Адриана, он всегда придет искать помощь и поддержку у Габриэля.       — Знаешь, довольно забавно, — говорит наконец Габриэль, подхватывает недоуменного Анри под руку и непринужденно ведет вперед. — Ты все пытался узнать, как я сделал предложение Маринетт, и хотя я не хотел говорить, теперь не могу устоять. Просто я, понимаешь, тоже пошутил.       — Пошутил?       — Пошутил про фамилию, когда делал предложение, прям как ты, — терпеливо добавляет Габриэль и сжимает пальцы на предплечье Анри. — Возможно, мы с тобой просто эмоционально сломаны, раз боимся оказаться отверженными даже теми, кто нас любит. И я знаю, что в твоем случае — это отчасти моя вина.       — Не бери на себя вину, которую не сможешь унести, — советует ему Анри. Они останавливаются у открытой двери: из здания доносится легкая музыка, крики техников и рабочих, готовящих место для показа. Они слышат яркий, звонкий голос Маринетт, приказывающих сдвинуть первый ряд чуть в сторону, и улыбаются друг другу. Это теперь их жизнь, как бы удивительна она не была.       Не сговариваясь, они с Анри оба смотрят назад, на море, на наплывающие издалека темные облака. Все теперь правильно, все должно быть правильно, даже если они будут совершать ошибки. Они идут по дороге, которую никогда бы прежде не выбрали, но которая кажется впервые в жизни настоящей — и даже тучи над их головами теперь всего лишь предвестник солнца. ***              Примечание к части       С предпоследней главой!       Глава двадцать восьмая              

***

      Все, что по сути есть у человека — это время. Оно неотчуждаемо, даже если в реальности его не существует, даже если оно придумано — оно позволяет существовать в мире, полном хаоса, зная, что есть постоянная константа. В разные дни и в разных ситуациях время может ощущаться по-разному, может бежать, преодолевая сверхзвуковую скорость, а может останавливаться, замирать, становиться медленнее летящей в безветренную погоду пылинки, медленнее мига, за которое образовалась Вселенная, — но оно всегда существует, и всегда идет вперед, даже когда необходимо мысленно вернуться назад.       Габриэль возвращается — и снова позволяет ему лететь вперед.       На этом показе время отчего-то становится совсем непонятным. Оно то замирает, то идет слишком быстро, то позволяет ему перевести дух и возвратиться в свои воспоминания. Оно удивительное, и точное, и очень яркое, и он почти чувствует его кожей. Это усталость, он знает, что это усталость, а еще стресс, переживания и нереальная эйфория от того, что все, наконец-то, начинает налаживаться. Габриэль понятия не имел, как живут обычные люди до сорока пяти лет, и ему одновременно удивительно и обидно, что жизнь его этого лишила так надолго. Но он благодарен, что получил свою порцию счастья хотя бы сейчас. Да, даже, если уж говорить честно, не столько счастья, сколько спокойствия — за будущее и за настоящее.       Габриэль учится позволять себе жить и думает, по какой невероятной причине раньше ему казалось, что он все делает правильно. Последние пятнадцать лет ему только и хотелось, что забиться в дальний угол, спрятаться, закрыться от всех и вся. Он не представлял ни в одной странной фантазии, что может обратиться за помощью к близким — сознательно отталкивал Анри и Адриана, когда они пытались быть с ним, пока ему плохо, потому что привык, что болеть нужно быстро и спасать себя самостоятельно. Быстро у него не получалось, поэтому он выучился притворяться. Со временем это очень просто, как вторая натура — потерять сознание от голода в туалете, подняться, отряхнуться и выйти обратно с улыбкой для Габриэля проще простого. Он и сейчас так может. Вот только не хочет. И не будет.       До Маринетт Габриэль не верил, что кто-то может просто давать. Просто так, бескорыстно, ничего не требуя взамен. Не верил, даже чувствуя постоянно гдето поблизости твердое плечо Анри, даже позволяя себе порой на него опереться, даже доверяя ему больше, чем самому себе — осознанно, вслух, он никогда не сказал бы себе, что верит в подобную ерунду. Габриэль гордился тем, что ему никто не нужен, что никто ему ничего не должен и сам он ни перед кем не в долгу. Гордился тем, что все знает про жизнь, говорил себе, что отказывается от заботы, потому что не хочет однажды платить по счетам, потому что не привык жить в кредит.       Но дело было вовсе не в этом. И не в том, что он верил, будто Анри потребует назад все, что он за эти годы ему давал. Нет, совсем нет. Просто Габриэль недостаточно себя любил, чтобы позволить кому-то любить себя в ответ. Он и сейчас не любит, но Маринетт взяла его за руку, открыла дверь в другой мир и не позволяет отпустить ее ладонь. Он и не хочет, он, в ответ, тоже подставляет ей свое плечо, тоже ведет ее в мир, но другой, сложнее и проще одновременно, и они лечат друг друга — там, где не могут дотянуться самостоятельно.       Габриэль любит ее в своей жизни больше, чем саму жизнь.       Он улыбается Маринетт, которая сидит в ряду напротив, поближе к сцене и Эммануэлю — ей выпала честь его развлекать, потому что Анри отказался делать это наотрез, впервые на памяти Габриэля, и он нисколько этому не препятствовал, потому что последнее, что он хочет видеть на своем показе, — это как расстроен его сын.       Габриэль смотрит на подиум, снова встречается взглядом с Маринетт — она мимолетно прикладывает пальцы к губам, показывая, что целует его, — и незаметно поднимается, знаком показывая, что у него все хорошо, просто нужно отойти. Маринетт коротко кивает и снова поворачивается к Эммануэлю, сияя улыбкой, такой яркой и очаровательной, что влюбился бы даже камень.       На улицу Габриэль выходит со стойким ощущением освобождения. Еще полгода назад он и представить себе не мог, что когда-нибудь вот так просто выйдет с собственного показа и не испытает ни малейшего угрызения совести. Он подставляет лицо сильному, пришедшему с севера и согнавшему удушающую жару ветру, и прикрывает глаза, спускаясь по тропинке к небольшому пляжу за высокими скалами, который они всей семьей облюбовали в первые же дни, как приехали.       Габриэль знает, что найдет там Адриана. Его маленькая на фоне скал и бесконечного моря фигурка кажется такой хрупкой, что у Габриэля щемит сердце от нежности. Они так толком и не поговорили, не было никакой возможности за бешеной подготовкой к показу, и Габриэль даже не знает, сказал ему Анри о том, что между ними теперь нет секретов, или еще не успел.       — Тоже сбежал? — спрашивает Адриан, не поворачиваясь, когда Габриэль подходит ближе. Шум волн, волнующих и накатывающих на берег с затаенной угрозой, поглощает часть его интонаций, но Габриэль все равно все слышит. Надежда. Страх. Сомнения, целый океан сомнений, которые не могут смыть никакие слова. Габриэль все это хорошо понимает.       — Не думаю, что нам там место сейчас, — говорит Габриэль и садится на песок рядом с Адрианом, тоже глядя прямо перед собой. — К тому же, там так душно.       — Да, просто невыносимо, — смеется Адриан, поворачивая к нему голову и щурясь на яркое полуденное солнце, бьющее прямо в лицо из-за редких, но низко клубящихся туч. — Настолько, что я никак не могу определиться, то ли Анри сейчас хватит удар от жары, то ли от того, что его звездочкам может стать плохо.       Габриэль осторожно опускает ладонь на колено Адриана и чуть поглаживает, пытаясь понять, о чем он думает и почему на самом деле оттуда ушел.       — Слушай, я, может, не очень в этом хорош, но я тебя всегда поддержу и выслушаю, — говорит Габриэль почему-то севшим голосом. — Анри, он ведь всегда так с ними носится, это ничего не значит, для него они что-то вроде очень дорогих собачек…       — Ты так при девочках не скажи, — говорит Адриан и снова заливается смехом, ясным, как луч солнца, скользнувший в его золотистых волосах. — Меня это не трогает, пап, все хорошо. Я вышел, потому что там действительно очень жарко.       Габриэль кивает, чувствуя себя немного смущенным собственной неудачной попыткой поддержать Адриана. Но он определенно точно не жалеет об этом ни мгновения, потому что готов сколько угодно выставлять себя на смех, если потом, когда будет нужно, Адриан придет к нему с проблемой, а не замкнется в себе, как когда-то было с Габриэлем.       — Анри же тебе рассказал?..       — Да, — сразу же отвечает Адриан, опускает голову и накрывает неуверенно дрогнувшие на его колене пальцы Габриэля ладонью. — Прости, я до сих пор не понимаю, как реагировать. Я думал, ты будешь вне себя или… не знаю, что тебе это не понравится, ведь вас с ним так много связывает.       Сердце Габриэля на мгновение замирает. А затем начинает колотиться так, что у него чуть темнеет в глазах. Он не знает, не представляет, как убедить Адриана, что он ему не враг, что он никогда между ними не встанет и лучше уйдет жить в лес отшельником, чем согласиться стать причиной неприятностей и боли для своего сына. Габриэль решается взглянуть Адриану в глаза и чуть выдыхает. В его взгляде нет ничего враждебного, нет ревности или страха потери, только вопрос и глубокая неуверенность.       — То, что нас связывает, не имеет никакого отношения к романтической любви, — медленно говорит Габриэль, с трудом подбирая слова. — И я не испытываю неприязни, когда думаю о вас с ним, скорее радость, что вы смогли перейти условности, за которые мало кто решился бы переступить. Вы два самых важных человека в моей жизни, и да, мне все это очень странно, но это не мое дело, пока у вас все хорошо. Но если у вас что-то разладится, я буду на твоей стороне, Адриан.       — Даже если это я поведу себя плохо по отношению к нему?       — Ты очень хороший человек, — Габриэль протягивает руку и убирает волосы Адриана со лба, нежно проводя по нему пальцами и стирая прохладные морские брызги с кожи. — Я верю, что ты никогда не сделаешь ничего плохого намеренно. Говорят, яблоко от яблони падает недалеко, но ты не похож на меня, и это просто замечательно, — Габриэль улыбается, накрывает их сцепленные руки, и делает глубокий вдох, позволяя соленому воздуху скользнуть в его легкие. А когда выдыхает, то понимает, что все его страхи, как и прежде, все еще всего лишь страхи и не должны иметь над ним власти. Поэтому он закрывает глаза и добавляет то, что так безудержно рвется из него: — Я так люблю тебя, Адриан.       — Ого, точно будет ураган, — по-доброму смеется Адриан и опускает голову на плечо Габриэля, коротко и быстро, почти сразу выпрямляясь, явно чувствуя неловкость от такой непривычной близости. — И я тебя люблю. И не понимаю. Я тебя очень не понимаю, никогда не смогу понять, но это не мешает мне тебя любить. Думал об этом, когда ты признался в том, что ты Бражник, о том, что ты самый далекий, самый странный, самый непонятный человек, который мне в жизни попадался, и все же, когда я думаю о тебе, у меня будто тепло в груди разливается.       — Даже несмотря на то, каким ужасным отцом я был?       — Ты не был ужасным отцом, — с короткой заминкой говорит Адриан и отводит взгляд, прилипая им к бушующим волнам. Габриэль замирает, даже не дышит, ожидая, что же он скажет, но Адриан медлит, подбирая слова или и вовсе решая, стоит ли ему это говорить. — Ты… справлялся, как мог, думаю, лучше, чем многие. Мне тебя очень не хватало, тебя настоящего, но ты компенсировал, особенно, когда я стал старше. Может, утешить ты никогда и не мог и рядом тебя частенько не было, но ты готов был решать мои проблемы в любое время и всегда шел на компромиссы. К тому же, разве у нас было мало хорошего?       У них было достаточно хорошего. Вечера, когда они вместе смотрели фильмы, пусть и занятые каждый своим делом, поездки, вечерние прогулки, внезапные рестораны вместо ужина дома, — Габриэль старался быть с Адрианом рядом, особенно, когда он стал старше, а Адриан, не получая от него столько внимания, сколько было необходимо, сам к нему тянулся. Габриэль старался не прогонять его, даже если собственная тень была для него невыносима. Иногда Адриан приходил, пока Габриэль создавал эскизы, и просто сидел рядом в тишине — и это почему-то всегда было особенно хорошо и важно. Однажды Габриэль его нарисовал, и Адриан так сильно радовался, что обнял его на тот момент впервые за пять лет.       — От тебя я помню только хорошее, — улыбается Габриэль кончиками губ, а про себя добавляет, что тем же самым о себе похвастаться не может. Но что-то было, раз сын не держит на него зла, даже если стоило бы. — Куда… куда ты дел тот рисунок?       — Рисунок?..       — Да, я внезапно вспомнил, что однажды нарисовал тебя, а ты забрал рисунок себе, — Габриэль задерживает на Адриане взгляд, наблюдая за тем, как ветер шевелит его волосы. — Мне просто интересно теперь, сохранился ли он у тебя.       — Конечно, — Адриан поворачивается к нему и крепче сжимает его пальцы. — Я вставил его в рамку и повесил в зоне отдыха на втором этаже, за книжными шкафами. Боялся, что ты увидишь и тебе это не понравится.       — Да у меня же в кабинете висят твои фотографии, почему ты думал, что я стал бы ругаться? — растерянно спрашивает Габриэль, но сам же и говорит себе, что это не так уж и невероятно. Ведь почему-то же Адриан боялся ему говорить — и речь далеко не только о такой мелочи, как рисунок.       — Не знаю, — Адриан коротко улыбается и снова опускает голову на плечо Габриэля, но на этот раз придвигаясь ближе и прижимаясь к его шее макушкой. Он вытягивает перед собой ноги, и Габриэль следует его примеру. — Я много в чем ошибался, но это, наверное, нормально?.. Жизнь сложная, с ходу не разберешься.       — Чертовски сложная, — соглашается Габриэль и прижимается щекой к мягким, нагретым солнцем волосам.       Пена прямо перед ними стремительно шуршит по камням вперед, хватает все, что видит, и забирает их с собой, когда возвращается обратно. Габриэль смотрит на темную полоску, оставленную бурной водой — она так близко, что кажется, вот-вот, еще немного, и волна коснется их ног, а затем накроет полностью, подхватит и унесет.       Море всегда напоминает ему жизнь. И если кому-то оно приносит успокоение и помогает понять, кто он на самом деле, для Габриэля это скорее очень и очень долгий неприятный разговор, который всегда заканчивается чьей-то победой. И до недавнего времени Габриэль никогда не побеждал.       Но теперь он должен научиться. Он не может позволить темным волнам жизни унести себя, он больше не камень, он свет, проходящий сквозь толщу, или скала, за которую вода не может зацепиться — он не даст себя больше победить. В историях Маринетт славные герои всегда получают то, чего желают: всегда находят путь домой, побеждают чудовищ, находят выход из лабиринтов, обходят кругом земной шар и взлетают на первом в мире дельтаплане, даже если никто в них не верит. Маринетт ни разу не рассказала ему ничего о реальности, придумывая самые удивительные миры, но что бы она не говорила — это всегда было о жизни. Габриэль не думает, что он один из тех славных героев, это точно не так, иначе он прожил бы совсем другую жизнь, но он хочет хотя бы попытаться. И ему даже почти не горько и не страшно, потому что — Маринетт шептала это ему, когда думала, что он не слышит — герои бывают разные, и каждый для истории зачем-то нужен.       Габриэль поворачивает голову и утыкается носом в волосы Адриана. Он пахнет морем, непривычной лавандой, пудрой и едва уловимым ароматом его парфюма, смешавшимся с парфюмом Анри. Сейчас, в это мгновение, он с удовольствием бы попросил время пойти чуть помедленнее, чтобы он успел все это запомнить.       — Ты замечательно пахнешь, — бормочет Габриэль, тут же очень смущаясь, потому что не привык говорить ничего подобного сыну, но Адриан расслабленно смеется, нежно и с удовольствием. — Иначе, в детстве ты пах по другому.       — А ты помнишь, как я пах?       — Конечно.       Адриан тихо хмыкает и внезапно мягко освобождает свою руку из пальцев Габриэля, но прежде, чем тот успевает расстроиться, поворачивается боком, обхватывает его одной рукой за плечи, а ноги закидывает ему на колени. Габриэль удивленно замирает, но по инерции обнимает Адриана за талию, прижимая к себе. Это странно, но Габриэль позволяет себе чувствовать, даже если хочется поскорее вернуться назад, к привычным ощущениям, и запереться в своем углу.       — Гештальт закрываю, когда еще такая возможность предоставится?       — поясняет Адриан ему в шею, устраиваясь поудобнее и почти забираясь к нему на колени. — Слышишь, десятилетний я, тебя держат на ручках, можешь успокоиться.       Габриэль тяжело сглатывает и прикрывает глаза, прислушиваясь, как за шумом волн гулко бьется в висках сердце. Вот, что он ему не дал когда-то — не обеспечил своему ребенку закрытие базовых потребностей в любви и заботе. Но он не знал, что Адриану это нужно, да и тогда ничего вокруг себя не видел, даже если бы у него в свое время были хорошие примеры родительства. Габриэля тоже не слишком-то лелеяли родители, рано отправив в интернат — и он почти ничего не помнит о своих потребностях в то время, как и самого себя, словно кто-то удалил у него из памяти почти десять лет жизни.       Он гладит Адриана по волосам и плечам, и думает, что ему это тоже было, оказывается, нужно — подержать своего сына на руках, прижав к себе, чтобы убедиться, что сложный, жестокий мир, в который он Адриана привел и выкинул, едва открылась дверь, еще не до конца пропитал своим ядом душу того маленького десятилетнего мальчика, которому просто нужны были объятия его отца.       — А Анри тебя обнимал? — еле слышно спрашивает Габриэль, и это совсем не то, что он хочет сказать. Он хочет извиниться, хочет описать собственные чувства, хочет, чтобы Адриан узнал, как ему жаль, но вместо этого спрашивает что-то, что, пожалуй, теперь не имеет значения.       — О да, очень много, — говорит Адриан ему в шею. Габриэль чувствует его улыбку в этот момент, и ему становится чуть проще дышать. Хорошо, что у них был Анри. — Он постоянно меня обнимал, катал на своих плечах, садил к себе на колени. Но это, конечно, совсем не то, хоть и очень меня утешало.       — Прости, — вздыхает Габриэль, открывает один глаз, потому что другой прижат к голове Адриана, и через тонкую сетку его волос смотрит на наливающийся тьмой горизонт. — Надо же, а я не замечал, ничего не замечал. Как можно упустить так много? Как можно так долго спать?       — Ну, это не так уж сложно, наверное, когда боишься жить, — Адриан поднимает голову и проводит пальцами по волосам Габриэля, в следующую секунду их ероша. — Не унывай, пап, сейчас ведь мы обнимаемся, верно? Значит, жизнь определенно наконец нашла правильную дорогу, — Адриан вдруг улыбается, и с души Габриэля словно слетает пыль. — Со вторым ребенком уже точно будешь знать, что делать.       — С каким ребенком?.. — у Габриэля даже голос от неожиданности садится. Адриан смеется, утыкаясь лбом ему в плечо снова так крепко, что едва не заваливает Габриэля назад. — Погоди, тебе Маринетт что-то сказала? Но как, мы ведь всегда пользуемся…       — О нет, молчи! — еще громче смеется Адриан, легонько закрывая его рот рукой. — Я ничего не знаю, просто предположил, что вы можете однажды захотеть. Конечно, нам с Маринетт пока рано об этом думать, но вдруг у вас есть планы или что-то такое. Она еще со школы говорила о браке и детях, так что я бы не удивился.       — Мы еще не говорили, — вздыхает Габриэль в ладонь Адриана, не зная, чувствует он по этому поводу сожаление или облегчение, и решает, что сейчас точно не время, чтобы это обдумывать. — Я бы хотел быть хорошим отцом и для тебя.       — Ты стараешься, и у тебя начинает получаться, — Адриан снова треплет его по волосам, убрав руку от лица. — Сколько раз мне нужно это сказать, чтобы ты принял, как данность? Я так язык сотру.       Габриэль уверен, что пока сам не удовлетворит свой стандарт «хорошести», не сможет принять тот факт, что Адриану достаточно и того, что есть сейчас. В глубине души он знает, что ему этого достаточно лишь потому, что прежде было и того меньше, а это не повод для гордости.       — Постараюсь не докучать тебе своими сомнениями, — растерянно улыбается Габриэль, но тут же получает за это довольно болезненный тычок в бок. Он смотрит на Адриана, и тот смотрит на него в ответ очень недовольно.       — Код красный, снова неверная развилка, вернитесь назад и выбирайте с умом. Вернулись? — Адриан пихает его в лоб кончиками пальцев, и Габриэль поспешно кивает. — Итак, что вы видите?       — Ну… — он неуверенно смотрит Адриану в глаза и понимает, что несмотря на шутливый тон, он серьезен и собран, как никогда. — Вижу две тропинки: если пойти по одной, то можно снова начать скрывать свои чувства и эмоции и испортить отношения с сыном окончательно.       — Ага, правильно, а вторая?       — Полагаю, если по ней пойти, то будет очень страшно и сложно, потому что придется делать то, чего я не делал никогда, и эта дорога намного длиннее, но в конце концов она приведет нас к взаимопониманию? — бормочет себе под нос Габриэль, уже чувствуя себя не слишком комфортно от того, как легко, оказывается, его чувства складываются в слова.       — Ну, на мой вкус, слишком витиеватое описание, но ты прав, — Адриан быстро целует его в лоб и смотрит ему в глаза, и Габриэль не пытается отвернуться. — Длинная дорога всегда самая тернистая и самая страшная — никогда не знаешь, какие чудовища могут поджидать за следующим поворотом. Но пойти по ней точно имеет смысл.       Габриэль улыбается ему и гладит по щеке. Конечно, это имеет смысл, и теперь он готов свернуть именно по этой развилке, потому что то, к чему он пришел по другой дороге, ужаснуло его, когда ему пришлось все-таки открыть глаза. Он шел по ней очень долго, и это было очень просто, настолько, что он мог смотреть только вглубь себя, не пытаясь даже взглянуть по сторонам.       Он не хочет, чтобы это было всем, что он может получить от своей жизни. Не хочет, чтобы все вернулось на круги своя, не хочет, чтобы время сгладило все эти неровности, которые они только-только начинают приподнимать, потому что это значит сдаться, значит, потерять все, что они сумели приобрести за последние полгода. Они с Адрианом столько лет были словно чужие, пусть и очень хорошо знающие друг друга люди, и это очень сложное и разрушающее чувство, вернуться к которому у Габриэля нет сил.       — Я не подведу тебя, — говорит Габриэль, едва вздыхая, когда Адриан выпрямляется, выбирается из его объятий и снова садится рядом. Я не подведу тебя снова, ни за что на свете, даже если ради этого мне придется пройти через ад — это мое тебе обещание, которое сильнее любого страха, думает Габриэль, наблюдая за сыном с нескрываемой нежностью, и надеется, что он его понимает, даже если все это вслух никогда не будет произнесено. Адриан смотрит на него и улыбается, будто подтверждая его надежды. Начинает накрапывать дождь, и Габриэль, сняв пиджак, накидывает его на плечи сыну. Адриан благодарно щурится, поджимая к груди колени, и крепко сжимает пиджак с двух сторон скрещенными на ногах руками. Габриэль касается его волос, на которых дрожат едва заметные, как роса, капельки, и убирает пряди с его лица. — Хочешь отрастить волосы?       — А что, Анри говорит, мне пойдет, — почти шепчет Адриан, склоняя голову на бок и необъяснимо уютным взглядом обнимая Габриэля. — Он говорит, тогда я буду точной копией тебя в молодости. Кстати, я не догадывался, что ты носил длинные волосы. Почему ты никогда не показывал старые фотографии?       — Не знаю, в голову не приходило. Покажу дома, когда приедем, — Габриэль пожимает плечами, немного удивленный его упреком. Он, на самом деле, думал, что Анри постоянно показывал Адриану их старые фотографии, ведь из них двоих он намного больше любит предаваться прошлому. Должно быть, он посчитал, что Габриэль должен сам решить, чем из своего прошлого он хочет поделиться с сыном. Ему так тепло от этого осознания, и он так благодарен чуткости Анри, что сердце его начинает биться быстрее. — Длинные волосы, да… Не то чтобы сильно длинные, у меня не получалось отрастить дальше плеч. Я за Анри повторял, как и многие в нашем кругу — все хотели быть, как он.       — Надо же, какого мужчину я себе отхватил, — со смехом говорит Адриан, от любопытства в воодушевлении чуть наклоняясь к Габриэлю. — Он и сейчас, вроде, тренды задает?..       — Именно поэтому я проверяю на нем свои новые идеи, — усмехается Габриэль, с не меньшим интересом глядя на Адриана, который, наверное, впервые при нем так расслаблен. — Создаю что-то лично для него и слежу, как это примет общество. И всегда можно уравновесить неудачные идеи, тоже попросив его поносить и примелькаться в высшем свете — но тут уже намного сложнее и в дело идет большое количества шоколада. Удивлен, как он до сих пор остается в форме спустя столько лет.        — Видимо, не так уж много у тебя неудачных идей, — говорит Адриан, не отводя лучащегося радостью взгляда. Габриэль благодарно ему улыбается и гладит по плечу, не способный удержаться. — А почему ты подстригся? Я знаю историю Анри, но он говорит, ты подстригся еще до моего рождения. Мне кажется, с длинными тебе было бы так классно.       Надо же, рассказал даже это, немного рассеянно думает Габриэль, не представляя до этого, насколько на самом деле Анри открылся Адриану. Это тоже очень приятная мысль. Значит, все правильно, значит, все у них будет хорошо, а большего он и не желает.       — Эмили считала, что мое подражание Анри уничтожает мою индивидуальность.       — Поэтому она подстригла тебя, как всех, любопытно, — Адриан, придерживая пиджак у плеча, проводит ладонью по его тщательно уложенным волосам. — А тебе самому как больше нравится?       Габриэль смотрит на него с некоторым удивлением. Ему никогда даже не приходило в голову подумать, что нравится лично ему — он привык гнаться за трендами, привык создавать моду, улавливая веяние среди людей, и привык доверять тем, кто занимался его амплуа. Дело было совсем не в том, что он не сумел бы сам, а в том, что он так привык, так советовала Эмили — говорила, что он не может увидеть себя со стороны и понять, что ему пойдет лучше, даже если он в этом первоклассный эксперт.       — Я никогда об этом не думал, — с заминкой говорит Габриэль, коротко улыбаясь в ответ на искреннее изумление Адриана. — Мне казалось, совершенно не важно, что нравится мне, и перестал задаваться этим вопросом так давно, что теперь не могу с ходу понять.       Адриан с грустным вздохом опускает взгляд, крепче запахивает вокруг себя его пиджак и смотрит в сторону моря, на надвигающуюся дорожку дождя вдалеке. Габриэль не знает, о чем он думает, но ощущает его присутствие, как никогда прежде. Он хочет запомнить это ощущение и никогда не выпускать. Они молчат довольно долго, но это не кажется чем-то неправильным, это кажется таким же естественным, как дышать.       — Мне все же кажется, что я похож на тебя, — вдруг довольно громко говорит Адриан, и Габриэль вздрагивает, переводя на него взгляд. — И мне это нравится. Зря ты говоришь, что ты плохой человек, иначе мы не сидели бы здесь сейчас, иначе ты не стал бы таким, не раскаялся. По-настоящему плохие люди никого в своей жизни не любят, даже самих себя.       Ветер с моря становится все сильнее и поднимает песок за их спинами внезапным порывом. Габриэль тянется закрыть Адриана, но в этот же миг ветер чуть успокаивается, опасно посвистывая над их головами. Он думает, что им давно стоит вернуться туда, где безопаснее — назад к их остальной семье. Скоро как раз должен был закончиться показ и начаться официальная часть, пропустить которую Габриэль никак не может. И это почему-то совсем его не огорчает, как бы он не хотел провести все время с Адрианом.       — Наверняка ты прав, — слабо улыбается Габриэль и, осторожно коснувшись бедра Адриана ладонью, поднимается на ноги.       — Но?..       — Но что? — Габриэль смотрит на Адриана сверху вниз. Тот вздыхает и встает вслед за ним, опираясь на протянутую руку. Пиджак едва не соскальзывает с его плеч, и они оба неловко смеются, пытаясь вернуть его на место. Габриэль ловит ладонь Адриана и сжимает холодные пальцы.       — Всегда ведь есть «но», пап, — усмехается Адриан, не сопротивляясь, когда Габриэль берет его руки в свои, чтобы согреть. — Особенно у тебя.       Габриэль не знает, что это за «но», не имеет ни малейшего представления, что оно вообще есть, пока Адриан не спрашивает. Он рассеянно трет тонкие пальцы, возвращая им чувствительность, и снова смотрит на полоску горизонта, завороженно наблюдая как со все увеличивающимся шумом к ним       величественно и медленно приближается огромная грозовая туча, поливающая море мелкой серой решеткой дождя.       — Но пройдет очень много времени прежде, чем я решусь себя простить, — наконец понимает Габриэль и берет Адриана за руку, уводя его с берега обратно к зданию, в котором все еще шел показ. Они молчат, обдумывая его слова, каждый по-своему, в одиночестве, до самой дорожки, ведущей к заднему входу, через который они и сбежали, никем незамеченные.       Простить себя не так уж и просто. Пожалуй, чтобы простить себя, нужно большее мужество, чем простить другого человека, особенно, если очень его любишь. Прощение далеко не всегда необходимо и не всегда заслужено — Габриэль не уверен, что он его заслуживает, не уверен, что может встать перед своим отражением и сказать «я прощаю тебя» без ущерба для своей души. Он даже не уверен, что это ему нужно. Можно жить, зная, что ты совершал зло, принимая это, но не прощая себя, потому что иначе есть соблазн снова ступить за грань, за которую больше не хочется возвращаться. Габриэль точно больше туда не собирается.       — Ты больше, чем ошибки, которые ты совершал, и выборы, которые ты делал, — говорит Адриан и открывает перед ним дверь. Он не снимает пиджак и не возвращает его, а Габриэль не просит обратно. Ему все равно, что скажут другие. И это одно из самых прекрасных чувств, которые он когда-либо испытывал.       — Именно поэтому я все еще здесь, — еле слышно отвечает Габриэль, не зная, услышал ли его Адриан, потому что на них лавиной обрушиваются звуки, хотя они еще даже не прошли в основной зал. Они заходят туда так же незаметно и тихо, скрываясь в темноте, и замирают, из-за дальних рядов наблюдая за тем, как Анри и Маринетт делают первый общий проход. Габриэль улыбается, наблюдая за ними с невыразимой, ни с чем не сравнимой любовью, и чувствует, что Адриан сжимает его руку крепче. Он не может отвести взгляда от сияющей улыбкой Маринетт, которая изящно отступает назад, продолжая позировать по всем правилам, даже когда модели уходят обратно на второй общий проход.       Она все, чего он хотел, даже если не понимал этого, пока не получил.       До Маринетт его жизнь была штилем. Ужасающим, приносящим жажду и болезни, выкачивающим силы, наводящим страх штилем под палящим солнцем его отчаяния. То, что с ним происходит сейчас — ураган. Долгожданный, живительный ураган. Даже если он ломает все его мачты, рвет все его старые паруса, которые были важны для него, как память — даже тогда он приносит спасение. Габриэль не знал этого, но он ждал его.       Однажды он прочитал, что любовь похожа на внезапный ливень, который обрушивается на головы выходящих из концертного зала и сразу же промачивает их до нитки. От нее нельзя скрыться, ее нельзя выбрать. Она просто есть. Его любовь стала ураганом, огромной и необъятной, как сама стихия, ведь это была не только любовь к Маринетт, но и к Адриану, и к Анри, и к жизни как таковой, вкус к которой он едва-едва начинает чувствовать. Он не выбирал любовь, она просто с ним случилась, и, внезапно, спасла его.       — Иди к ним, — шепчет ему на ухо Адриан и улыбается, когда Габриэль поворачивает к нему голову. Его глаза сияют ярче, чем софиты, освещающие подиум. — Ты должен быть там.       — А ты?       — А я буду ждать вас, чтобы сказать, как сильно я вами горжусь.       Габриэль кивает и, игнорируя вставший в горле комок, ныряет за кулисы. Он проходит мимо строящихся для нового выхода и общего позирования моделей, совершенно искренне им улыбаясь, и выскакивает на подиум прямо следом за Маринетт и Анри. Он обнимает обоих за талии, быстро целует будущую жену в волосы и поворачивается к бешено щелкающим камерам. Это его жизнь — переплетение старого и нового, и она ему очень нравится.       

***

             Примечание к части       Хотим сказать огромное спасибо всем, кто решился дочитать эту работу до конца. Она давалась тяжело мне в большинство времени написания, не считая первые десять-пятнадцать глав, и только благодаря Honorinа она смогла получить свой конец. Да, изначально работа должна была быть другой - короче, мельче, меньше сосредоточенной на других персонажах, но она такая, какая есть, какой мы ее сделали, и в ней заключается очень много от "нас", включая и нас самих буквально. Мы рады, если эта история вам понравилась, еще больше рады - если она затронула вас настолько, что вам тяжело с ней прощаться. Я отпускаю ее с облегчением и радостью, что она наконец-то закончена, хотя мне и грустно от прощания с ее героями. Будем радовать вас другими работами, если вы захотите остаться с нами. Всем спасибо за отзывы и поддержку, вы лучшие читатели.       П.С. Можно поздравить Honorina с днем рождения всем, у кого уже 16 число :3       Сноски:       сблизились       беспардонным       мой дорогой       любовница       страстная       мой дорогой       изумительное       Вы прекрасны, как роза в весеннем саду       моя возлюбленная       мой дорогой       как Луна, занимающая все небо[12] Что случилось?