Дополнительный смысл

Сидеть в котокафе после всего этого балагана с жертами экспериментов ощущалось очень странно. Лера будто оказалась в оке бури — центре урагана, где, на удивление, всегда покой. Как в той серии Смешариков. Будто не её только что побило о все стены города, будто не она чуть не задохнулась в костюме (третье удушье, Лера чувствовала, она могла не пережить), и конечно, совершенно точно не она получила нагоняй от Разумовского. — У меня тоже дома кошка, — вдруг выдал Володя. Именно Володя, не немного зловещий Кри-за-лис. — Ой, здорово, — оживилась Тома — она тоже казалась Лере совершенно другим человеком в повседневной одежде. — Как зовут? — Так и зовут. Кошка. Хочешь, покажу? — конечно, Тома хотела. Голос у неё — обычно хрипловатый, по-женски низкий, пищал совершенно тёплым, детским восторгом при виде Володиной кошки, смешно развалившейся под одеялом. А потом пошло-поехало — Тома рассказала, как тоже таскала домой всякое зверьё с улицы, Володе к слову пришлось, что он раньше жил в Анапе, Лере — про то, как они с семьёй туда ездили отдыхать. Лера совершенно случайно выдала все имена, явки, пароли — и про брата-занозу, и про, будь он неладен, медвуз, и про кендо, и про блог. О своей работе они как-то не говорили — и ни разу не упомянули случай, из-за которого здесь и сидят. Тома и Володя, может быть, в целях конспирации — тут были и другие люди — но Лера, к своему счастью, как-то напрочь об этом забыла. Было неправильно легко — ровно до того момента, пока Лере не пора было уходить на тренировку. Она махнула рукой на прощание и убежала. Вслед Тома крикнула: — До встречи! — а Лера и не успела ничего ответить. «До встречи» звучало так, как будто эта встреча должна будет случиться. Будто это у них нормально — последние сутки из приключения, о котором вспоминаешь, как о смутном сне, становились всё более осязаемыми. Конечно, и сломанный костюм, и новые синяки были ощутимыми и настоящими, но к этому Лера уже привыкла. А людей, знающих, кто Чумной Доктор на самом деле, не должно было быть. Лера, если честно, была не очень уверена, нужно ли ей это знакомство. Но этим же вечером прошерстила пару сотен питерских Том в вк, пока не нашла ту, нужную. Сама не знала, зачем. У Томы на редкость обычная аватарка — вот она, немного младше, чем сейчас — с крашеными бирюзовыми прядками закрывает лицо телефоном. Видно только один глаз — почти чёрный в неярком свете, прищуренный, смешливый. У Томы что-то из арктических обезьян в описании, полтинник друзей (Володя непонятно как уже там) и ни одного поста. Запрос в друзья Томы прилетел часа на два позже — а за ним возмущённое «ты даже не представляешь, сколько Лер в медвузах» и «не теряйся». Лера не терялась — и как-то само собой повелось, что они втроём стали пересекаться всё чаще — не только в Зазеркалье, но и в обычные дни — как будто нормальные люди. Разумовский на Лерину компанию временами говнился — не то чтобы той было особое дело. За полгода их общения она смирилась, расслабилась и даже привыкла. К тому же, совершенно невозможно отрицать, что из новых заданий Лера стала выходить здоровее и увереннее. И, если честно, счастливее, чем раньше.

***

— Мой младший брат, Кир, снова интересовался, с какими это друзьями я пропадаю. Может, правда его с вами познакомить, чтобы угомонился? — Лера почти не шутит — настолько её это достало. Киря замечательный, кто ж спорит, и, конечно, докапывается из лучших побуждений — но Лера всё равно злится. — А чего, реально, давай, — Тома подмигивает, шутливо пихает в бок Володю — он энтузиазма не разделяет, но её это не смущает — Ой, мои бы вас, наверное, одобрили. У меня тоже сестрёнка была, сводная, правда… И щебечет дальше — Леру отключило на слове «была». Она не уточняет — и так понятно — значит, больше нет. Лера представляет, что бы с ней стало, если бы Кира больше не было (слово «умер» слишком страшное) и чувствует себя адски виновато — на такую ерунду злится. Тома говорит про своих кровных родителей вскользь — погибли — не делая из этого трагедии. Умом Лера понимает — для человека, который всю жизнь прожил в криминальной среде, смерть — не новость. Ещё Лера понимает, что недостаточно они с Томой близки, чтобы она делилась болью. Но всё равно почему-то удивляется — даже восхищается её стойкостью. Сама Лера в шаге от того, чтобы заплакать каждый раз, когда она рассказывает, например, про свою бабушку — она умерла, когда Лере было одиннадцать — ужасно давно, то есть. Ей даже стыдно — всегда ведь считала себя сильной. Дядь-Сеня, Дядь-Вася и Тёть-Диана в Томиных рассказах весёлые, молодые и счастливые — когда Лера впервые видит их в Зазеркалье, не сразу верит, что это они воспитывали Тому. Больно она хорошая — да, со своими тараканами, но мы тут все слегка ненормальные. Тома бы никогда не попыталась убить Рагнара — не только потому, что он ей дорог, но и потому, что она, вроде как, держит слово. Нет, конечно, Василий ничего им не обещал, но Лере всё равно горько — а это не у неё, между прочим, кто-то умер. Каково Томе, она даже представлять не хочет — видеть её настолько разбитой, беззащитной перед чувством родства странно. Каково Томе было, когда люди, заменившие ей родителей, чуть не умерли оба, Лера тем более не представляет. Но когда они с Володей приходят её проведать, Тома почти что бодрячком. Сама говорит про случившееся — и Лера считает это хорошим знаком. Ей кажется, что что-то между ними ощутимо изменилось — и Тома, живущая во лжи и скрытности, Тома-воровка, Тома — вечно оптимистичная и яркая, показала свою раненую, самую искреннюю сторону — такое кому попало не доверяют. Лера ценит. Случай с Рагнаром, наверное, должен был научить Леру отодвигать свои морали и идеалы, бить людей насмерть — как все вокруг. Лере об этом твердит каждый, кому не лень, и каждый поголовно совершенно не прав. Но она выносит другой урок — за близких нужно бороться, цепляться до последнего. Лера вспоминает про родителей с братом, долго-долго смотрит на Тому с Володей и обещает себе — она будет.

***

У Томы есть привычка — Лера решительно не знает, окрестить её дурацкой или очаровательной — подходя сзади, проходиться пальцами от плеч к затылку. Лера каждый раз вздрагивала — после случая с Вадимом её пугало, когда кто-то касался её шеи. А одёрнуть Тому почему-то не получалось. Не то чтобы Лера боялась её обидеть — Тома была более чем адекватной и понимающей — неприятно так неприятно, прости, больше не буду, вопрос закрыт. Просто было в этом жесте что-то ужасно тёплое, будто не просто жест, а бессловестное признание в каком-то особенном к Лере отношении. С Володей Тома никогда так не делала — Лера специально проследила. Она, в общем, почти что привыкает — не пытаясь разгадать подтекст. Так проще — когда начинаешь слишком много думать о том, как другой человек к тебе относится, очень просто нафантазировать то, чего нет. Когда Леру душат на очередной вылазке, Тома лично даёт по роже тому мужику и неоправданно сильно волнуется. Долго разглядывает синяк — и в этом Лере тоже чудится что-то непоправимо близкое и волнующее, что-то, говорящее больше любых слов. Через пару дней Тома снова касается Лериной шеи, подходя со спины — уже по привычке — и на этот раз осекается, отдёргивается первее. — Прости-прости. Больно? — она поднимает руки, будто сдаваясь, и отступает на шаг. Лера делает непробиваемое лицо — будто совсем не испугалась. — Нет, всё нормально, не парься, — как-то неожиданно для себя говорит она — правда ведь не очень приятно — Ты же с другой стороны трогаешь. Лере кажется, что это уже её собственное непереводимое признание непонятно в чём. — Ты всё-таки чудо, — смеётся Тома, и в простом приятном слове невзачай, вскользь, несерьёзном, просто так брошенном, вроде как, нет никакого дополнительного смысла. Но Лера его видит (а может, фантазирует) — и не может чётко сформулировать, что именно так её волнует.

***

А ещё у Томы есть привычка лежать на всех горизонтальных поверхностях в радиусе трёх километров. Если вместо того, чтобы сидеть, есть вариант лечь — Тома ляжет. И (Лера думает, что это всё-таки случайно) её голова часто оказывается преступно рядом с чужими ногами. Лере каждый раз немного неловко смотреть на Тому сверху вниз. Не то чтобы она против — нет, конечно. Она сама не знает, почему так реагирует — но Томина голова в паре сантиметров от колена, Томины размётанные волосы, хаотично упавшая на лоб чёлка, смешно дрожащие ресницы что-то в Лере определённо будоражат. Тома рассказывает ей про то, как ездила в Москву прошлым летом. Откидывается назад и падает рядом, виском касаясь Лериного бедра (Лера дёргается), совершенно непринуждённо листает галерею дальше. — Ну и вот, я потом кое-как оттуда выехала. А ещё я у стены Цоя была, сейчас найду фотку. Там музыкантов много сидит всегда, ещё граффити всякие — мне, короче, понравилось. В неведомом порыве Лера почти тянется к Томиной голове — не знает зачем. Ловит на себе её любопытный взгляд и переставляет руку левее, будто так и собиралась, наклонившись, разглядывает фотографии. И, если честно, совсем немного об этом жалеет. Тома хитро улыбается, и, кажется, что-то знает.

***

Как-то раз Лера спонтанно остаётся у Томы на ночь — метро закрылось, на такси нет ни шиша, Тома могла бы её подвезти, но с ней хорошо и совершенно не хочется уходить. Она, вроде, только за. В машине у неё играет что-то заедающее на английском, и дома речь как-то сама возвращается к плейлистам, Лера достаёт дедовские проводные наушники — длины там не больше метра, а Тома показывает ей всё своё самое любимое. Они почти не болтают. В какой-то момент Лера решает прилечь, а Томе не сидится ровно и она сползает с дивана на пол. Её плечи и макушка возвышаются над сиденьем, но Лера предпочитает пялиться в потолок — будет неловко, если её поймают на разглядывании. Наушники свободно болтаются где-то рядом. Проходит, может, песни три. Лера прикрывает глаза на минуточку, а потом чувствует шевеление рядом, не открывает глаз, но знает — Тома на неё смотрит. Она хихикает — одними вздохами. Лера слышит только потому, что она очень близко и представляет, как у Томы дёргается нос. — Арабелла убаюкала тебя? — она шепчет только губами — Лера скорее чувствует это, чем слышит звук, и тут бы признаться, что вовсе она не спит, но она почему-то этого не делает. Тома поворачивается обратно осторожнее, чем до этого — не уходит. Лера ёрзает — продолжает сонную клоунаду, просто чтобы посмотреть, как быстро её раскусят. Отворачивается к спинке — наушники натягиваются, Тома шебуршит — ей наверняка пришлось запрокинуть голову, а это не очень удобно. Лера тянет сильнее, сама не зная, чего ожидает, просто ей интересно, почти весело и отчего-то очень волнительно. Она слышит вздох (и почти уверена, что он был с улыбкой), натяжение исчезает, а по полу едва слышно шлёпают босые ноги. И Лера почему-то чувствует разочарование. Лера неожиданно понимает — ей, если честно, хотелось, чтобы Тома коснулась её щеки, убрала волосы, забрала наушник — к её ужасно холодным пальцам всегда хотелось прильнуть. Или чтобы пересела ближе, так, чтобы бедром касаться Лериной спины. Или чтобы погладила по голове, растрепала дурацкие немытые волосы. Наверное, к друзьям так не относятся. Наверное, от друзей такого не хотят, не ждут. Тома — это что-то другое, что-то хлеще, что-то страшнее полёта через три этажа, страшнее удушья, страшнее наставленного на тебя оружия. Лера не хочет об этом думать, если честно. Тома забыла — или, может, специально оставила — здесь телефон, и где-то в районе правого уха (наушник всё же выпал) еле слышна музыка. Лера сама гладит себя по щеке, представляя чужие пальцы (жест странный и бессмысленный), а потом засыпает по-настоящему.

It's an exploration, she's made of outer space

An' her lips are like the galaxy's edge

An' her kiss the colour of a constellation

Fallin' into place

***

Лера всю жизнь в душе хихикала (по-доброму, конечно) над своими подругами, когда они убивались по кому-то, искали в каждом действии намёк на симпатию, пытались случайно пересечься с этим человеком. Лера думала, что такие проблемы, как и любые другие межличностные, можно решить очень просто — поговорив. Ну откажут тебе, что дальше? Отболит и пройдёт — думала Лера. Лера поняла, как же она была не права — во всём не права, только сейчас, когда у неё не получается не думать о Томе — и это катастрофа. Нормально же общались. Тома и до этого мелькала в её мыслях часто — несколько раз на дню Лера могла написать ей, Лера переживала за её безопасность на заданиях, предвкушала встречу. Всё это было, конечно, с каким-то трепетом, но Лера всегда объясняла это простым восхищением. Оказалось — нет. Парадоксально — видеться с ней желание абсолютно отпало. Лера не очень знает, что в таких ситуациях делать — вроде же, непосредственно между ними ничего не случилось, ничего не должно измениться. Никого не трогай, и всё будет как раньше. Но оказывается, что и это так не работает — сплошное разочарование. Лера сливается со встречи во вторник — говорит, что её срочно вызвали наниматели и надеется, что Тома с Разумовским вскоре не пересекутся. В четверг она врёт, что ей завтра сдавать лабу и надо всё срочно доделать. В воскресенье — отмахивается, что не может. На вопрос «а когда сможешь?» отвечает «не знаю» — и это единственный раз за неделю, когда она честна. Лера отлично представляет, как это выглядит со стороны — так, будто Тома ей неприятна. Если бы Лерина подруга повела себя так, она сама бы подумала, что где-то накосячила и на неё обиделись. А это — совершенная неправда, и Лере ужасно стыдно — и чтобы не пришлось объясняться, она и молчит, и это дурацкий замкнутый круг. Самое ужасное, что Лера своё поведение никак нормально не может объяснить, не то, что другим (объяснять-то и некому) — себе самой. А потом понимает — ей страшно. Не то чтобы Лера чего-то боится из такого, житейского. В детстве, разве что. Геройствования стёрли это окончательно — но добавили новые страхи: теперь Лера боится, что из-за неё пострадает кто-то ей близкий. До этого проблема ограничивалась семьёй — с её сумасшедшим графиком друзья как-то отдалились и оказались вне зоны риска. Но теперь Тома с Володей станут первой мишенью, если что-то пойдёт не так. И чувства тут совсем неуместны — вскроется, и пиши пропало. Не только в этом дело, конечно. Того, что ей откажут, Лера тоже боится — и это как-то слишком обыденно для такого контекста. Лера выдыхает с облегчением, когда Тома с Володей уезжают куда-то на юга — и ей за это стыдно. И когда Разумовский назначает ей новое задание, она — о ужас — даже радуется краем мысли. А потом оказывается, что Лера отвыкла работать одна. Что она совсем не отпустила ту ситуацию с Дагбаевым и его амбалом, её ужасно триггерит. Что единственный приятный человек во всём этом мракобесии — Марк — тоже её враг. И ей, конечно, снова доказывают, что убивать людей правильно. И на этот раз Лера почему-то с этим соглашается — может, как раз потому, что рядом никого разумного. Когда это заканчивается, она пишет первая — Томин прищуренный чёрный глаз смотрит с аватарки почти строго. «Я надеюсь на магнитики» — пишет Лера вместо «я по тебе скучаю» или чего-то ещё более прямого. И жалеет об этом — надо быть честнее — но Тома уже прочитала. «Будут!» — коротко отвечает она, и Лера очень хочет верить, что в этом есть какой-то дополнительный смысл. И представляет, как Тома глупо улыбается в экран.