И на тысячном шаге мы встретимся

— …И всё же, поговори с Учителем, — сказала Нин Иньъин в тысячный раз за утро. — Он сможет поставить их на место! Чем они только думали — Ой, прости-прости!.. Бинхэ сморщила лицо, и Нин Инъин отпустила большой колтун у неё на затылке, который пыталась распутать. Ночью кто-то из мальчишек пролез в их комнату и положил Бинхэ в волосы клубок слизней. Бедные животные там и засохли, не сумев выпутаться из кудрей, а Нин-цзецзе наотрез отказалась одолжить Бинхэ свой меч (Бинхэ решила попозже попробовать пробраться в кухни и стащить ножницы). И это привело их сюда. — Оставь так, — пробубнила Бинхэ и ниже сползла в бочке с водой, куда Нин Инъин усадила её отмокать. — Всё равно никто не заметит разницы. Вода была холодная, но Бинхэ почему-то не хотелось высовываться. Хотя Нин-цзецзе уже сотню раз видела её раздетой, с некоторых пор разница их тел сделалась очевидной — цзецзе было уже пятнадцать, а Бинхэ… Бинхэ просто глупая. Она опустилась в бочку по самый нос и выпустила пару пузырей. Нин-цзецзе захихикала. — Не говори глупости, а-Ло, твоим волосам весь пик завидует! Не веришь мне — спроси Учителя! Она снова принялась за гребень и мыльный корень. Бинхэ высунулась над водой только чтобы уныло вздохнуть: — Ещё бы он со мной разговаривал… Нин-цзецзе притихла, потому что это было правдой. Ло Бинхэ провела в секте уже почти три года, и за все это время могла по пальцам пересчитать разы, когда она его хотя бы видела. Среди учеников постарше даже гуляла такая примета — если Ло Бинхэ в классе, урок будет вести кто-то из Наставников. Её регулярно привязывали к дереву и бросали в лесу, прикрываясь желанием почаще видеться с Учителем. Сама Бинхэ считала, что у них навоз вместо мозгов, не важно, действительно ли они в это верят, или нет. С тех пор, как Учитель проводил её в секту в самый первый день, он заговорил с ней ещё дважды, чтобы осведомиться о её успехах в совершенствовании. Успехов у неё не было, а говорил Учитель так, будто каждое слово стоило ему как минимум десяток лет жизни. Наверное, поэтому с тех пор он словно перестал её замечать. Казалось, будто для Мастера Сюя даже чахлый бамбук у подножия Цаньцюн представлял больший интерес, чем Ло Бинхэ. Несмотря на бесчисленные уверения Нин Инъин, Бинхэ была уверена, что так и было. Хотя, конечно, не попадаться Учителю на глаза оказалось со всех сторон выгодно. Даже Мин Фаня время от времени пороли розгами и подвешивали в дровяном сарае, а Нин Инъин — безусловной любимице Учителя — доставались жестокие слова. Бинхэ сжималась в комок, слушая его безжалостную критику, и представить не могла, что бы почувствовала, если бы Учитель говорил все эти ужасные вещи про неё. Но Учитель ничего про неё не говорил, ни хорошего, ни плохого, будто Бинхэ вообще не существует. Иногда ей хотелось сдать вместо домашней работы свиток с сушеными муравьями просто чтобы посмотреть на его реакцию, но её сочинения он тоже не читал — свитки каждый раз возвращались к ней нераспечатанными, с одной и той же оценкой, написанной идеальной каллиграфией кого-то из старших Наставников. Бинхэ не хотелось бы нарушать эту славную гармонию — пусть лучше Учитель и дальше её не замечает, а мальчишек она и сама побьет. Когда Нин-цзецзе отвернётся, конечно. — Уверена, что он тебя выслушает! Пусть он тебе и не нравится, но он хороший учитель! Бинхэ даже не знала, на какую часть фразы рассмеяться громче всего, поэтому выбрала подтянуть колени к груди и положить на них подбородок. Выслушает, ха. — Дело не в том, нравится он мне или нет, — сказала она, чувствуя себя ужасно странно, что произносит эти слова. Кому в здравом уме вообще нравился Шэнь Цинцю? (Кроме Главы Секты, но тот был просто очень странный, даже для взрослого). — Думаешь, что-то изменится? Сколько раз Мин Фаня или Тао-гэ подвешивали за лодыжки, но они так и не перестали бегать на пик к девчонкам! Нин-цзецзе за её плечом вздохнула, и Бинхэ тут же пожалела, что подняла эту тему. Каждый раз, когда речь заходила о Мин Фане, цзецзе делалась невыносима. — Он заслужил повисеть ещё, — фыркнула она, резко дернув рукой, отчего Бинхэ зашипела. — Только и делает, что шляется непонятно где, даже не подумав о… — Нин Инъин так резко захлопнула рот, что клацнули зубы, а потом куда тише договорила: — …репутации пика. Прости, а-Ло, я совсем не могу их распутать. Бинхэ потянулась ощупать голову — от мыльного корня и тщетной возни цзецзе колтун свалялся ещё больше. Нин Инъин всхлипнула у неё за спиной, и Бинхэ испугалась: она ведь совершенно не умеет успокаивать! — Давай просто обрежем, и всё? — тонким голосом предложила она, обернувшись. — Мне всё равно, честно-честно. Губы у цзецзе задрожали. Она ещё раз тронула безнадёжный колтун у Бинхэ на голове, и у Бинхэ сдавило горло. — Х-хорошо, — Нин Инъин шмыгнула носом и внезапно обняла её голые мокрые плечи. — Но после ты идёшь к Учителю, и не спорь. Она отошла к сундуку у своей кровати и принялась возиться там, спрятав от Бинхэ лицо. Бинхэ всё равно знала, что она плакала, — она то и дело вытирала щёки. В груди Бинхэ свернулась особая тёплая боль: ей было и грустно, и приятно, что кто-то до слёз переживал о такой глупости, как засохшие слизняки в её волосах. Наконец, Нин-цзецзе вернулась к ней с маленькими ножничками, выполненными в форме журавля с длинным клювом; “Они для кутикулы” — извиняющеся сказала цзецзе. Бинхэ не знала, что такое кутикула. Она осторожно принялась срезать колтун, то и дело шмыгая носом, и Бинхэ задрожала в холодной воде от странного ощущения, будто по коже ползают маленькие сороконожки. Она скосила глаза и увидела волоски на плечах. Она так долго просидела в бочке, что пальцы на руках и ногах забавно сморщились. — Учитель постоянно говорит тебе гадости, — Бинхэ поджала губы. — А ты всё равно в него веришь. Мне вот кажется, что если он хоть раз кому-то сделает что-то хорошее, то тут же лопнет! Бинхэ встречала много плохих людей, и они редко её пугали, потому что обычно они были просто глупые и противные, но Учитель… Учитель был умным и по-настоящему злым. — Не говори так, — Нин-цзецзе легонько стукнула её по макушке. — Я расскажу тебе секрет, ладно? Бинхэ тесно прижала колени к груди, потому что её захлестнуло такое сильное чувство, будто её вот-вот разорвёт, если она не будет удерживать себя вместе изо всех сил. И всё же она готова была слушать секреты цзецзе, даже если действительно лопнет. — Только если Нин-шицзе действительно хочет со мной поделиться, — сказала Бинхэ своим коленям. Уши у неё заалели. — А-Ло, не глупи, — Нин Инъин взъерошила ей волосы и, наклонившись, поцеловала в макушку. Щекам стало горячо, а сердце забилось в горле. — С кем ещё мне делиться секретами, как не с тобой? Бинхэ вспомнила, как видела их в саду с Мин Фанем, но промолчала. — На самом деле я никакая не заклинательница, у меня с рождения не было духовных вен, — сказала Нин Инъин с тихим смешком, острым и ломким, как первый лёд. — Я даже испытание не проходила, в отличие от тебя. Учитель подобрал меня, потому что пожалел. Бинхэ поймала ладонь цзецзе и крепко сжала в своих мокрых пальцах. От неестественно ровного голоса Нин Инъин у неё мурашки пошли по коже. — Нин-цзецзе отличная заклинательница, — настойчиво сказала Бинхэ, прижавшись щекой к её тёплой руке. — Все на пике знают, что это не так. Считают меня глупой девчонкой, у которой только ленточки и песни на уме, можешь даже не говорить, что я всё неправильно понимаю, — она отняла руку, вернувшись к обрезанию спутанных волос. — Но если бы Учитель не забрал меня, я бы уже десять лет как была бы замужем за каким-нибудь толстосумом. А лучше уж я буду никчёмной заклинательницей, чем несчастной женой и матерью против воли. — Я тебя не отдам, — в шутку сказала Бинхэ и внезапно поняла, что совершенно серьёзна. — Пусть только кто-то попробует тебя забрать, я его побью. А если у тебя не было духовных основ, то это только значит, что ты очень сильная сама по себе! У тебя даже меч есть! Нин Инъин рассмеялась, и в груди у Бинхэ развязался тугой узел. — Бинхэ — моя героиня, — она щелкнула ножницами последний раз, и, пригоршней зачерпнув воду, принялась смывать колючие волоски у неё с плечей. — Учитель, он… вы все его ненавидите. Я знаю, почему… но всё равно расстраиваюсь. Бинхэ внезапно стало стыдно. Она помнила, что это такое, — любить кого-то, чувствовать горячую благодарность, и раз за разом находить в других лишь злость, презрение и недоверие к человеку, который для тебя важнее всего света. Шэнь Цинцю, конечно, не был для цзецзе важнее всего света, но Бинхэ вспомнила, как все на улицах относились к её маме, и глаза запекло. Что ж. Пусть он её хоть выпотрошит, сегодня она поговорит с проклятым Шэнь Цинцю.

***

Найти его оказалось сложнее всего. Учитель, кажется, возвёл в абсолют искусство доводить окружающих до белого каления; чем неудобнее было всем вокруг него, тем счастливее он был, если этот человек-ледышка вообще был способен на счастье. Даже Мин Фань, который обычно таскался за Учителем, как индюк-переросток, понятия не имел, где он. Не то чтобы он так и сказал Бинхэ, но она догадалась по его испуганному виду — тот суетился вокруг Му-шишу, топорно пытаясь вызнать причину его появления. Бинхэ никогда не видела Му-шишу близко, и после личной встречи могла вспомнить только что у него забавные усы. Интересно, зачем он пришел? В конечном итоге Бинхэ решила, что самым простым решением будет устроить засаду возле Бамбуковой Хижины. Кто вообще придумал называть этот роскошный дом “хижиной”? Тут была плотная соломенная крыша, которая не успевала сереть — так часто усердные ученики перестилали её; была настоящая дверь, закрывающаяся изнутри на засов, были толстые стены, а в круглые окна было вставлено горное стекло! Пока Бинхэ жила на улице, она лишь единожды видела кусочек стекла, размером с половинку её ногтя на мизинце: какая-то знатная дама носила с ним кольцо, гордо демонстрируя всем желающим. В детстве её завораживал яркий блеск и блики, и она мечтала, что принесёт такое маме. Над входом на шелковом полотне были начертаны слова “Смирение и Мудрость”. Бинхэ знала, что полотно меняют каждый месяц, потому что лично видела прачек в нательном белье, сшитом из обрывков этих полотен. Читать они не умели, но старались сохранить красивую каллиграфию (ходили слухи, что Мастер Сюя выводил её лично), и Мин Фань однажды чуть не захлебнулся от смеха, увидев дородную женщину с огромным иероглифом “целомудрие” на её не менее огромном заду. Бинхэ тогда позавидовала его деньгам и тупости — на ней самой под ученическими одеждами был нагрудник с кусочком иероглифа “отречение”. Весь остальной иероглиф достался цзецзе: у неё в груди было заметно шире, чем у Бинхэ. В любом случае, кто бы ни назвал это место хижиной, он никогда не видел настоящих хижин. Бинхэ села на корточки у крыльца и принялась ждать. Она даже успела задремать, чем сама себя удивила, как вдруг услышала изнутри страшный грохот, будто упало что-то тяжелое, потом тонкий звон — что-то разбилось. Бинхэ подскочила с колотящимся сердцем. Мимо неё никто не проходил. Кто бы ни уронил что-то внутри Бамбуковой Хижины, он был там всё это время. Мгновение поколебавшись, Бинхэ решила, что Шэнь Цинцю будет более благодушен к ученице, которая поймала вора в его доме, чем к ученице, которая просто так просидела полдня у него под дверью из-за слизняков в волосах. Основная дверь была, конечно, заперта, но Бинхэ обогнула дом и замерла у черного хода, внимательно прислушиваясь. Внутри было тихо, но теперь тишина казалась ей напряженной, будто вор внутри так же замер и прислушивается за стенами. Дверь вела в пыльную пристройку, где Горный Лорд наверняка не был никогда в жизни; Бинхэ обогнула большую жаровню и вдоль поленницы пробралась к узкому окну под потолком, ведущему в основную часть дома. Окно было затянуто плотной бумагой и, поскольку в хижине не горел свет, выглядело совершенно незаметно. Бинхэ осторожно придвинула к поленнице лестницу, обычно стоящую у полок со всякой хозяйственной приблудой и тазами, и осторожно забралась на самый верх. С каждым скрипом сухого дерева она застывала, но по ту сторону было тихо. Страшно даже представить, что случится с Бинхэ, если Мастер Сюя внезапно вернётся и застанет её в своей кладовке! Тут её даже Нин-цзецзе не спасёт, можно будет сразу броситься Учителю на меч. Так хотя бы будет быстро. Но отступать уже было поздно. “По крайней мере он вынужден будет на меня посмотреть.” — подумала Бинхэ с нервным смешком. Собравшись с духом, она по поленнице доползла до окошка, уперлась в него ладонями и, надавив, под оглушительный треск полетела вниз. — Ай! Бинхэ пребольно ударилась локтем и наверняка отбила себе копчик. Только теперь она запоздало подумала, что ничего не сможет сделать с вором. Особенно с таким, который смог пролезть в дом к самому Шэнь Цинцю. Откуда-то сбоку послышался глухой стук, и голова Бинхэ мотнулась на него без её участия. То, что она увидела… Она потрясла головой, но странное видение — потому что это не могло быть правдой — так и не рассеялось. Из-под высокого стола для алхимии на неё смотрел кто-то, кто выглядел как Шэнь Цинцю. В этих глазах не было ни капли узнавания, только животный ужас. Когда точно-не-Шэнь-Цинцю понял, что она на него смотрит, то вздрогнул всем телом и забился в угол, не издав ни звука, кроме шуршания его многочисленных верхних мантий. Это шуршание, кажется, повергло его в ещё больший ужас. — …Что? — глупо спросила Бинхэ, глядя то на просторную комнату, то на стол, под которым скукожился учитилебред. От звука её голоса тот попытался забиться ещё дальше в угол, перебирая пятками по полу. Кем бы ни было это существо, оно явно было до смерти напугано — Бинхэ могла его понять, ведь застрять в доме главного гада всея Цаньцюн, да ещё и в таком виде… Какое бы наказание ни ждало Бинхэ за проникновение, этого беднягу явно накажут куда хуже, если вообще дадут уйти живым. — Эй, — тихо позвала она, подняв руки. — Я тебе ничего не сделаю, обещаю. Оно склонило голову к плечу, царапнув верхушкой своей короны нутро столешницы. Казалось, оно не понимало ни слова. Присмотревшись, Бинхэ увидела, что лицо точно-не-Шэнь-Цинцю перемазано кровью: она медленно сочилась из его глаз, ноздрей и ушей. — Ты ещё и ранен… Ты поэтому не ушел? Взгляд существа метнулся к двери, кровь заструилась по его подбородку, падая на зелёные рукава. Бинхэ осторожно встала на ноги, и “Шэнь Цинцю” втянул голову в плечи, не сводя с неё опасливого взгляда. Бинхэ заправила свои короткие волосы за уши и медленными шагами, держа руки на виду, пробралась к двери. Сдвинув засов, она толкнула дверь плечом, и та приоткрылась. В комнату влился ароматный ночной воздух и звуки насекомых. Из-под стола послышался надсадный кашель, потом глухой стук. Она обернулась, и всё перевернулось у неё в животе. В руках у… у… был Сюя. Духовный меч мягко светился, бросая на длинные тени на измождённое, измазанное кровью лицо. Бинхэ была дерьмовой заклинательницей, самой слабой из своего поколения, но даже она знала, что единственным, кто мог призвать духовный меч… был его истинный хозяин. Шэнь Цинцю, покачнувшись, уставился на неё взглядом, который мог крошить кости; будто лишь ненависть удерживает его по эту сторону, будто кто-то вырезал в безобидной комнате бездну в форме человека. Он всё ещё стоял на коленях, повиснув на воткнутом в доски мече, кровь медленно капала с его подбородка. Кап. Кап. Кап. Бинхэ замерла, намертво вцепившись в ручку двери. Кап. Уголки глаз Шэнь Цинцю дрогнули, и жгучий, безумный холод его взгляда на мгновение сменился замешательством, будто рябь прошла по воде. Кап. Кап. Кап. — Ци… гэ?.. — просипел он и упал, и больше не шевелился. Бинхэ стрелой вылетела за дверь.