Раскалённое восприятие

      — Вот ты мне и нужен!       С такими словами Бомгю врывается в богом забытый бар на окраине города и на ходу несколько раз тычет пальцем в спину парня, сидящего лицом к барной стойке. Посетителей здесь практически нет, лишь выглядящий уставшим бармен, протирающий стеклянный бокал, да Чхве Ёнджун собственной персоной, вливающий в себя чёрт знает какую по счёту рюмку рома.       Рыжие волосы колышутся от сквозняка, напоминая искры в костре, но ни одна мышца не напрягается от громкого возгласа и нарушенного спокойствия. Будто Ёнджун его ждал.       Бомгю подходит к барной стойке, игнорирует приветственный кивок бармена и пытливо смотрит на до боли знакомый профиль, не нарочно подмечая изменения во внешности. Черты лица заострились, пухлость щёк заменилась на чёткость скул, а некогда смоляные волосы стали ярко-рыжими. Подлецу всё к лицу, как говорится. Аж бесит.       Ёнджун переводит взгляд с рюмки на его лицо, медленно моргает, а затем дёргает уголками губ в подобие усмешки. Хриплый голос пускает мурашки:       — Что ты здесь забыл, катастрофа?       Тупое прозвище из далёкого детства вызывает смешанные чувства, напоминая о безмятежных временах, когда в ноздри бил запах костра и слух улавливал подёргивание крыльев светляков вперемешку с тихой игрой на гитаре. В это же время случилась первая драка, первая крупная ссора с родителями, первая вражда и последовавшее за этим перемирие — неловкое рукопожатие, пустившее ток по венам. С Ёнджуном его связывает слишком многое.       — Нам нужно вернуться, — на выдохе говорит Бомгю, фокусируясь на блеске серебряного колечка в чужом ухе. Родители Ёнджуна никогда не разрешали ему носить украшения. — В деревне был пожар.       Даже бармен кидает короткий взгляд, продолжая вытирать бокалы, а Ёнджун не шевелится. Если бы Бомгю не знал его чуть больше вечности, то не заметил бы, как напрягаются плечи, обтянутые чёрной водолазкой. Он бы вернулся один, но что-то глубоко в душе шепчет о неправильности такого выбора. Находиться с Ёнджуном дольше пяти минут сложно, но в детстве они вынужденно проводили каждый день вместе, так что потерпеть можно.       Ради деревни. Ради помощи по восстановлению. Именно так.       — Почему я узнаю это через тебя? — спрашивает Ёнджун, хмуря брови. О, Бомгю знает это выражение лица. Что-то вроде: «Они настолько жалкие, что не могут сказать мне лично».       За последние годы совместной жизни приключилось слишком многое, Бомгю понимает его реакцию. Но всё равно обидно.       — Очевидно, потому что я не мудак и посчитал нужным уведомить тебя.       Тяжёлый вздох срывается с его губ, и в этот момент Бомгю понимает, как сильно он изменился. Маленький Ёнджун с испачканным лицом и широкой улыбкой никак не вяжется с нынешним отстранённым Ёнджуном.       — Так ты со мной или как? — нетерпеливо кидает Бомгю, начиная постукивать пальцами по поверхности барной стойки. Нет, он не нервничает.       — Поедем, куда уж денемся.       Нотки смирения в чужом голосе отзываются ноющей болью где-то в диафрагме.

***

      — Мы и с места не сдвинемся, пока ты не протрезвеешь, — непоколебимо говорит Бомгю, загораживая проход.       Ёнджун на его слова щурится, как настоящий лис, и растекается на стуле. При этом он выглядит настолько безмятежно, будто проблемы вообще нет. Его взгляд расслабленный, тягучий, даже помутневший — и это расходится с воспоминаниями из прошлого. Бомгю помнит пьяного Ёнджуна с искорками в глазах, громким смехом, заплетающимся языком и слащавыми признаниями. Нынешний образ никак не устаканится в голове, да и Бомгю не уверен, что хочет его запоминать.       — Что тогда предлагаешь делать?       — Воды попей сначала, — фыркает Бомгю, но, несмотря на очевидное недовольство, сам тянется к стакану с водой и ставит на стол с характерным стуком, — потом в душ сходи. Может, голова заработает.       — Не слишком уж ты наглый? — кидает Ёнджун, смягчая выражение лица так, чтобы по нему вообще нельзя было что-либо понять. — Я тебя в свой дом не впущу.       В сердце неприятно колет.       — Я и не просился. Встретимся на этом же месте через три часа. Вещи свои тоже успеешь собрать.       — Ты уже собрался? — спрашивает Ёнджун, не скрывая удивлённых ноток в голосе, и это неожиданно сбрасывает маленький груз с плеч. Наконец-то хоть какая-то эмоция, помимо равнодушия и отстранённости.       — Давно.       — Куртку свою смени, ты в ней даже километров двести не выдержишь.       Бомгю морщится, внутреннее подавляя до боли знакомое трепыхающееся чувство. Рядом с Ёнджуном всегда так, просто раньше ему не приходилось ставить себе запреты. Не такие.       — Я сам разберусь.       На его слова лишь хмыкают, и на лице Ёнджуна вновь навевающее воспоминания выражение, без слов говорящее: «Я же всё равно прав». Прошло десять лет, а Бомгю до сих пор помнит каждый жест, мимику, взгляд и то, что они значат.       Он не знает, что чувствовать по этому поводу. Что ему нужно чувствовать, чтобы не оступиться вновь.

***

      — Ни за что.       — Хочешь пойти пешком?       — Мы можем просто сесть в поезд! Или в автобус! Зачем ты усложняешь?       — Я усложняю? — с накатывающим раздражением проговаривает Ёнджун, чуть ли не скрипя зубами. Что ж, хотя бы эта черта никуда не делась. Он всегда был вспыльчивым. Бомгю нравилось дразнить его в детстве, и неважно, что сам потом получал вдвойне.       — Ну а зачем нам тогда старенькая Ауди, которая держится на честном слове? Как ты вообще её сохранил?       Собственное раздражение плещется на поверхности, но вместе с этим в душе теплится чувство ностальгии. Им будто снова по десять и двенадцать, они бегают друг за другом с невесть откуда найденными ветками, кричат что-то несуразное и смеются слишком громко, нервируя бабушек. Бомгю не скучает, вовсе нет. Это просто ностальгия.       — Я не собираюсь ехать в поездах и автобусах, когда у меня своя машина. Хорошая машина! Если ты хочешь, то вперёд. Никто силком не держит.       С этими словами Ёнджун разворачивается и уходит к своей Ауди. Для полнейшего абсурда не хватает только пингвиньей походки, которую Бомгю сам додумывает. Он едва сдерживает себя и не топает ногой в своей капризной манере, хотя очень хочется. Кто-то из них должен вести себя по-взрослому. И раз Ёнджун не может — это сделает Бомгю.       Поэтому он идёт следом и под снисходительным взглядом садится на переднее сиденье. В этот раз Бомгю позволяет себе быть капризным: весьма красноречиво хлопает дверью, игнорируя чужой тяжёлый вздох. Сам виноват.

***

      Дорожное путешествие в зимнюю пору с человеком, вызывающим смешанные чувства, — определённо не то, чего Бомгю ожидал от жизни. На улице только декабрь, но холод пробирает так, будто они в Антарктике. Старенькая Ауди с барахлящим двигателем никак не может обеспечить тепло, поэтому Бомгю приходится кутаться в свою потрёпанную осеннюю куртку, которая тоже не особо спасает.       Бомгю украдкой смотрит на Ёнджуна, подмечает подрагивающие пальцы на руле и цепкий взгляд, следящий за скользкой дорогой. Собственные плечи время от времени вздрагивают, впадают в мелкую дрожь, а чужие остаются напряжёнными. Прошло два часа, и за это время никто из них не проронил ни слова. Бомгю не ожидал душевных разговоров спустя десять лет разлуки — да даже элементарной пустой болтовни тоже, но от тяжёлого молчания кровь стынет в жилах. Они будто незнакомцы, которые только встретились и ничего друг о друге не знают.       Ужасное заблуждение.       Пейзаж за окном остаётся неизменным: далёкая луна, тускло освещающая их путь; высокие горы, до которых с такого расстояния будто рукой подать. Бомгю смотрит на редкие звёзды, соединяет точки в созвездия и припоминает видео по астрономии, которые смотрел в студенческие годы.       — Бензин скоро закончится, — тихо оповещает Ёнджун, не отрывая взгляда от дороги. Его глаза сонно пробегают по дорожной табличке с отмеченными оставшимися километрами до какой-то реки, название которой Бомгю никогда не слышал.       Его спокойный и ровный тон резко контрастирует с голосом из воспоминаний — ребячливым, громким и радостным. Хотя уже в шестнадцать в Ёнджуне начали проглядываться эти черты: серьёзные и слишком уж взрослые. В это же время случился первый поцелуй. Их обоих.       Память услужливо подкидывает фрагменты: загорелые руки, мягко сжимающие талию; взволнованные глаза, негласно просящие разрешения; тёплые, сухие губы, слегка боязливо накрывающие его собственные.       Бомгю крепко жмурится и качает головой, пытаясь выбросить эти мысли и стряхнуть фантомные касания с кожи. Он вполне неплохо справлялся с задачей — не вспоминать. Однако стоило Ёнджуну вновь оказаться рядом, как эта задача начинает казаться невыполнимой.       — Ты меня слышишь? — с ноткой волнения в голосе спрашивает Ёнджун, останавливая машину у одной из колонок заправки. И наконец смотрит. В его взгляде сложно разобрать что-то помимо сдерживаемой сонливости.       Раньше Бомгю мог писать книги, основываясь лишь на том, что видит в глазах Ёнджуна.       — Да.       — Кушать будешь?       Бомгю усмехается, немного расслабляясь. Ещё одна черта, оставшаяся прежней. Казалось бы, базовый вопрос, касающийся еды, но когда дело доходит до них, всё привычное перестаёт быть таковым.       — Буду.       Ёнджун кивает, выходит из машины и идёт в помещение, чтобы оплатить бензин. Он даже не спрашивает, чего хочет Бомгю, не появилось ли у него аллергии, нужен ли ему горячий кофе. Последнее явно не будет лишним, потому что тонкая куртка шлёт его к чёрту и отказывается греть. Конечно, это не в её силах, но холод ведь не отступит.       Ёнджун возвращается спустя минут десять, от него веет морозной свежестью, запахом малинового леденца и еле уловимыми нотками парфюма. Бомгю слабо улыбается. Хорошо, что Ёнджуну получилось бросить курение. Он сам предлагал леденцы в качестве альтернативы и сейчас чувствует трепыхающуюся гордость. Неясно, за себя или за Ёнджуна.       На его колени опускаются аппетитный на вид сэндвич с курицей и грибами и двухлитровая бутылка воды.       — Это на дальнейшую дорогу, — говорит Ёнджун, указывая на воду. — А это тебе, — тише кидает он, протягивая стаканчик с кофе.       Горячий. Пальцы обдаёт теплом, таким необходимым и желанным, что сердце тает. Ёнджун даже помнит его любимый — миндальный латте.       — Спасибо.       В детстве благодарить друг друга было неимоверно сложно: слова срывались с губ со скрипом, глаза смотрели куда угодно, но не на собеседника. Куда легче было дразниться, подкалывать и издеваться. Однако сказать «спасибо» оказывается удивительно легко спустя десять лет.       Машина трогается с места, они выезжают на трассу и продолжают путь, несмотря на то, что глаза слипаются всё сильнее с каждой минутой. Бомгю принципиально не хочет засыпать, поэтому с интервалом в десять секунд трёт глаза и быстро моргает, тщетно пытаясь отогнать сон. Непроглядная темень мешает разглядеть вид снаружи, а фары освещают лишь несколько метров впереди. Ёнджун зевает, и Бомгю подсознательно подмечает, что привычка морщить нос после зевка никуда не делась. Ещё одна деталь отзывается теплом в душе.       — Поспи, — глухо говорит Ёнджун, меняя положение руки на руле, — мы не скоро приедем.       — Я знаю, сколько нам ещё ехать, — фыркает Бомгю, безуспешно пытаясь укутаться в бедную куртку, сотню раз потрёпанную за несколько часов. — Не хочу спать.       Ёнджун насмешливо хмыкает, так, будто прекрасно знает и помнит каждую ситуацию, в которой Бомгю говорил одно, а затем делал другое.       «Я не хочу это тупое мороженое!» — и последовавшие мольбы хотя бы попробовать. «Мне не нравится эта толстовка!» — и угрозы порезать её ножницами, если Ёнджун не подарит такую же. «Фу, аниме про волейбол» — и Куроо, ставший его любимым персонажем. Интересно, Ёнджун тоже вспоминает эти моменты?       — Ты еле держишься, не упрямься и поспи.       — Да не хочу я, чего пристал?       Бомгю закатывает глаза, скрещивает руки на груди и дует губы. Эта привычка, к сожалению или к счастью, так и не пропала. Ёнджун однажды назвал её милой. Им тогда было по четырнадцать и двенадцать, если память не подводит.       — Ты сам спишь на ходу, — говорит Бомгю не так раздражённо, как надо, а скорее наоборот — в своей излюбленной скрытной и заботливой манере. — Останови машину и поспи.       — Мы собираемся спорить, кто должен спать?       — Раньше мы спорили по любому поводу.       Ошибка. Сбой программы.       Бомгю поставил себе негласный запрет не говорить о прошлом вслух рядом с Ёнджуном, ведь он понятия не имеет, как тот отреагирует и куда их это заведёт. Свои раны всё ещё вскрыты, они до сих пор кровоточат, но о ранах Ёнджуна Бомгю ничего не знает. Ему известно лишь то, что те намного глубже.       — Было дело, — сухо кидает Ёнджун, с непроницаемым выражением лица продолжая следить за трассой.       Поперёк горла встаёт противный ком.       Они замолкают, ведь крохотный шанс на незамысловатый разговор развеялся пылью из-за неумения Бомгю следить за словами. Резко становится ещё холоднее, неприятная дрожь пробегает по телу, вынуждая вжаться спиной в сиденье. Не помогает.       — Я же тебе говорил брать куртку потеплее, — говорит Ёнджун внезапно, и Бомгю замечает, как его пальцы сжимаются на руле сильнее.       — Вот не умничай теперь, этого ещё не хватало.       Иррациональная обида и злость на себя смешиваются в дерьмовый коктейль. Он горчит на кончике языка и переворачивает органы, вызывая тошноту. Хочется остаться одному, чтобы переварить недавние события, забыть лицо повзрослевшего Ёнджуна и его тёмные глаза, смотрящие на него совсем не так, как раньше.       Заслуживает ли он прежнего взгляда?       Ёнджун рядом устало вздыхает, затем на удивление тормозит машину на обочине. Бомгю смотрит на него в ожидании объяснений, но он лишь снимает с себя куртку и тянется ближе, чтобы закутать в неё. Сердце подскакивает к горлу, застревает там и мешает вдохнуть. Пальцы Ёнджуна мимолётно касаются плеча, и это вновь воспроизводит в памяти сцену из прошлого: мягкие поглаживания по предплечьям и взволнованный шёпот; горящий взгляд с хитрым прищуром; радостная улыбка, которую Бомгю несдержанно целует.       В груди болит.       Он невольно опускает взгляд на чужие губы и поджимает свои, чувствуя фантомное покалывание, как после поцелуев. В машине так же холодно, но внутри него всё горит и жжётся, будто кислоту залили. Сейчас Бомгю жалеет, что не пристегнулся нормально, а только сделал привычную заглушку. Возможно, в таком случае Ёнджун не смог бы подобраться так близко. Он на него даже не смотрит, лишь сосредоточенно хмурит брови и возится с молнией, затем тянет её вверх — до самого горла.       — Но ты же… — Бомгю осекается под тёмным взглядом, резко обращённым к нему, но находит силы продолжить: — Ты замёрзнешь. Забери.       Ёнджун впечатлённым совсем не выглядит, Бомгю даже кажется, что уголки чужих губ слабо дёргаются.       — Не умничай, катастрофа.       В груди так сильно болит.       Бомгю хочется вот прямо сейчас схватить его за руку, оставить рядом с собой, аккуратно прижаться ближе и спрятаться в изгибе шеи, как всегда делал раньше в особенно неловкие моменты. Ёнджун тогда тихо смеялся над ним, запутывался пятернёй в отросших волосах и мягко целовал в висок, задерживаясь губами на коже. Возможно, он скучает. Может быть, слишком сильно и болезненно.       Ёнджун возвращается на своё место и собирается выруливать на главную трассу, а Бомгю сдерживает себя, чтобы не попросить остаться здесь, поспать пару часов и отдохнуть. Ему кажется, что у него уже нет права заботиться о нём. Эта привилегия была утеряна. И некого тут винить, кроме себя самого.

***

      Машина останавливается у одной из колонок заправки, и резкое отсутствие мерных покачиваний вытягивает разум из сна. Бомгю моргает, пытаясь вспомнить, кто он и где, а затем вздрагивает от хлопка дверцы. Ёнджун ушёл.       Они проехали приличное расстояние, наверное, осталось чуточку до деревни. Предстоящая встреча с родственниками отдаётся противным волнением в животе, но он старается игнорировать это. Бомгю уже не маленький, и все проблемы с семьей он решил давно: справедливо отгородился и запретил лезть в свою жизнь, однако мандраж всё равно не отпускает.       Когда Ёнджун возвращается со стаканчиками кофе и хот-догами, слюна скапливается во рту от вкусного запаха. Они не ели со вчерашнего обеда. Сэндвич с курицей и грибами, конечно, вкусный, но столько не продержится.       Бомгю забирает свою порцию и задерживает дыхание от соприкосновений их пальцев, но Ёнджун быстро отстраняется, сразу заводя машину.       И тут настигает осознание.       — Ты не спал целые сутки.       — Я в порядке, — отзывается он спокойно, но залёгшие мешки под глазами и сонный взгляд выдают его ложь.       — Мы попадём в аварию, если ты уснёшь за рулём. Будь добр, останови машину и поспи хотя бы час.       Ёнджун на эти слова хмыкает, но Бомгю видит, как он задумывается, будто сравнивая перспективы. А ещё руки у него кошмарно бледные и точно холодные — даже на расстоянии видно мурашки на коже. Оставшись без куртки, Ёнджуну приходится подтягивать ворот водолазки выше и выше, чтобы хоть как-то спрятаться от холода. Бомгю прекрасно знает: если сейчас попытается вернуть куртку, его лишь наградят хмурым взглядом и настоят оставить её при себе. Из них двоих именно Бомгю был и остаётся жутким мерзляком.       Они выезжают на дорогу и отдаляются от заправки. Ёнджун пьёт американо, иногда с наслаждением прикрывает глаза и уже потом тянется к своему хот-догу. Есть одной рукой, наверное, неудобно, но иного выбора у него нет. Бомгю внезапно думает, что сейчас кормил бы Ёнджуна с руки сам, если бы в прошлом события сложились по-другому. Если бы он поступил по-другому.       Тем временем Ёнджун действительно останавливается на обочине. Он откидывает спинку сиденья назад, затем с долгим выдохом ложится, вытягивая ноги. Они у него слишком длинные — колени всё равно упираются в руль. Чужие глаза прикрываются, черты лица смягчаются, и губы слегка приоткрываются, магнитом притягивая взгляд Бомгю.       — Ты заболеешь, — вырывается неосознанно, и Бомгю не контролирует интонацию: нотки беспокойства чересчур различимы.       — Не заболею. А вот ты можешь.       — Ёнджун, — настойчиво зовёт он, хмурясь. Раздражение вперемешку с волнением поднимается выше, подступая к горлу, и ему даже хочется хорошенько треснуть Ёнджуна по голове, как в детстве. — Не упрямься, блять, и забери свою куртку.       Чужие губы растягиваются в слабой улыбке, будто это забавно — злить Бомгю. Кажется, они поменялись ролями.       — Раз так сильно волнуешься, то согрей меня сам.       Воздух резко покидает лёгкие, сердце на секунду перестаёт биться, а картина мира перед глазами переворачивается вверх дном. Сделать что?       — И как мне это сделать, по-твоему?       — Придумывай сам. Ты же тот, кто беспокоится.       Внутри бушуют такие противоречивые чувства, что Бомгю понятия не имеет, за что ухватиться. Ему дико, дурно, трепетно, щекотно, волнительно, страшно. Пальцы дёргаются от желания прикоснуться, его всего будто ведёт, размазывает в этой старой Ауди, разбивает на мелкие осколки, которые потом не собрать. Ёнджун даёт добро на любые действия? Сумасшедшая идея, внезапно пришедшая в голову, одновременно будоражит душу и заставляет ладони вспотеть от ужаса.       — Ты сам дал добро, помни об этом, — говорит Бомгю дрожащим голосом и в следующую секунду хочет проглотить свой язык, потому что Ёнджун заинтересованно вздёргивает брови, но глаза не открывает. Это определённо плюс, ведь иначе ему попросту смелости не хватит сделать то, что он собирается сделать.       Бомгю делает маленький вдох-выдох, прикрывает глаза на мгновение и аккуратно давит на грудь, умоляя своё сердце перестать биться так отчаянно громко.       А затем перекидывает ноги через бардачок, разделяющий пассажирское и водительское сиденья. Бомгю слышит удивлённый вздох Ёнджуна, когда коленями касается его бедра, а руками хватается за плечи, сжимая в пальцах ткань водолазки. Если он переместит ладонь чуть ниже, почувствует чужое сердцебиение и узнает, какую реакцию вызывает. Узнает, бьются ли их сердца в унисон.       Бомгю не даёт времени прийти в себя и сказать что-либо, ведь понимает, что не выдержит. Шустро ложится сверху, прячет горящее лицо в изгибе шеи и заводит руки назад, оставляя их на лопатках. Мурашки пробегают по коже, когда крупные ладони накрывают спину, а подбородок упирается в макушку. Так гораздо теплее. Но сейчас голова забита не этим: Ёнджун крепче обхватывает его и подтягивает чуть выше, и они оказываются ещё ближе друг к другу.       Бомгю хочет раствориться в этом моменте, приклеиться к Ёнджуну как минимум навсегда и ощущать его руки на себе, на каждом участке тела. Хочет его губы на своих. Как раньше.       — Интересные у тебя способы согревать людей.       В родном голосе слышится улыбка, и это единственное, что Бомгю нужно для тихой трепетной радости.

***

      Он не знает, сколько времени прошло, но уверен, что проспали они достаточно. Этому свидетельствуют затёкшие конечности, ноющая спина и дрожь в коленях. Было бы неплохо подняться, размяться немного и продолжить путь, но Бомгю не делает ничего из этого. Он только жмётся щекой к ключице и утыкается носом в шею, медленно вдыхая запах лаванды. Ёнджун сменил парфюм, раньше он пах сладкой ванилью. Его руки всё так же накрывают спину, и Бомгю чувствует себя таким защищённым, таким расслабленным в этих объятиях, что разрывать их было бы почти физически больно. Поэтому он этого не делает.       Губы начинают покалывать от желания коснуться ими кожи, задержаться так на несколько секунд и ощутить пульс бьющейся жилки. Они не заходили так далеко раньше, ограничиваясь смазанными поцелуями, но Бомгю до сих пор помнит холод бетонной стены, в которую его вжимали; чувство абсолютной отрешённости от мира, когда в голове набатом било: «касаться, касаться, касаться». Фантомное ощущение мягкого языка, размашисто скользящего по шее, пускает табун мурашек по коже. Внизу живота болезненно-сладко тянет.       Нет, ему точно нужно проветриться.       Ёнджун спит: его ресницы слабо трепещут, губы слегка приоткрыты, а чёлка закрывает левый глаз. Взгляд по привычке цепляется за маленькую родинку под ним, и улыбка самовольно лезет на лицо. Бомгю её даже не сдерживает.       Морозный ветер сразу проходится по коже, вынуждая поёжиться, но ему не холодно. На нём две куртки — своя и Ёнджуна, поэтому он спокойно вдыхает свежий воздух, подставляя лицо далёким лучам солнца. А ведь скоро Новый год, который они, скорее всего, встретят вместе. Как в былые времена. Это их любимый праздник, даже если последнее десятилетие он не праздновался. Новый год без звонкого смеха Ёнджуна совсем не кажется волшебным и не приносит светлой веры в будущее.       Он крупно вздрагивает, когда на плечо опускается ладонь, и резко поворачивает голову, натыкаясь на родной профиль. Сердце пропускает удар.       — Чего стоишь?       — Кости заболели.       — Стареешь, — беззлобно кидает Ёнджун, хитро щурясь, и Бомгю не находит в себе сил возмутиться. Лишь пихает локтем в бок, улыбаясь от последовавшего кряхтения.       — Из нас двоих старик тут только ты.       Незамысловатые разговоры, лёгкие касания, мимолётные взгляды — это всё, чего Бомгю так не хватало, по чему он в глубине души скучал. Как ему быть, когда они разойдутся и продолжат жить так, будто никогда друг друга не знали? Он не наивный, прекрасно понимает, что примирения не было, и их связь не восстановится за какие-то два дня. Вопрос даже не в этом, а в том, заслуживает ли он шанса на восстановление этой связи.       — Залезай обратно, пора ехать.       Ёнджун, даже если видит внутренние терзания, ни слова об этом не говорит и тему не поднимает. Бомгю хочет узнать, что он чувствует, какие демоны борются в его душе, но попросту не может. Если раньше им удавалось понимать друг друга с полуслова, то сейчас так не прокатит.       В машине теплее, но колкие мурашки всё равно пробегают по спине, когда он садится и упирается затылком в подушку сиденья. Ёнджун заводит машину, и его широко расставленные ноги легонько касаются коленей, пуская электрические разряды. Бомгю не хочет отстраняться, наоборот — хочет оказаться ещё ближе, залезть под кожу и остаться в уголке сердца. Дадут ли второй шанс?

***

      — Давай посидим там, — воодушевлённо говорит Бомгю, указывая пальцем на берег реки.       Они смогли включить музыку в машине и около двух часов просто подпевали старым песням, смеясь до слёз в уголках глаз. Ёнджун отводит взгляд от трассы и смотрит в сторону реки, задумавшись на несколько секунд, затем улыбается и кивает. Он определённо стал раскрепощённее, расслабленнее и будто мягче. Бомгю нравится хоть на малую часть снова ощущать себя важным.       Ёнджун тормозит на краю дороги и собирается выходить из машины, но Бомгю ловит его за локоть и несильно тянет на себя, встречаясь с вопросительным взглядом кофейных глаз. Его ладони красные, а кожа выглядит так, словно вот-вот засохнет и отвалится по кусочкам. Ему явно холодно, но он ничем не выдаёт этого. Типичный Ёнджун, от которого в сердце привычно щемит.       — Куртку надень, — коротко кидает Бомгю и сразу снимает её с себя, чтобы в следующую секунду впихнуть в чужие руки.       — Да не надо…       Ёнджун не успевает договорить.       — Я сказал возьми, — повторяет Бомгю с нажимом, хмуря брови. — Если что, ты меня согреешь. Поменяемся ролями.       Рискованный ход. Ёнджун очевидно оттаял, но неясно, насколько сильно и что можно делать, а чего лучше избегать. Сейчас он будто проверяет грани в их отношениях: есть ли у него привилегии вновь перешагивать через них.       Лисьи глаза щурятся, и в следующую секунду на родном лице расцветает мягкая улыбка, окончательно добивая отчаянно бьющееся сердце. Грани снова стираются. Прямо как раньше.       Они выходят из машины, и ветер начинает хлестать по лицу, коля щёки. Бомгю засовывает руки в карманы и встаёт на цыпочки, чтобы увидеть, как Ёнджун роется в багажнике в поисках термоса. Никто из них не является ярым фанатом чая, но кофе рядом нет, а горяченького хочется.       Победная улыбка растягивается на чужих губах при обнаружении, и Ёнджун цепляет его запястье, утягивая за собой в сторону реки. Кожа в том месте приятно покалывает, тепло медленно распространяется по телу, вызывая слабую улыбку. Он, скорее всего, делает это неосознанно: в детстве они часто хватали друг друга и тащили в разные места, игнорируя любые протесты. Или Ёнджун оттаял достаточно, чтобы сам инициировать тактильный контакт.       Трава под ними мокрая и холодная, но это нисколько не мешает наслаждаться шумом воды и бликами лунного света на поверхности. Тут спокойно. На самом деле, любое место, в котором есть Ёнджун, автоматически становится таким. Даже душевные терзания и ноющая боль от воспоминаний не могут лишить этого ощущения безопасности.       — Не хочешь поговорить? — ровно начинает Ёнджун, не сводя взгляда с воды.       Бомгю задерживает дыхание, смотрит на чужой профиль и, кажется, тонет. Пройдёт ещё много лет, прежде чем он хоть что-нибудь начнёт понимать о любви. Очистит это слово от шелухи, стереотипов, литературных навязываний и выдуманных историй; узнает, что это такое — терять навсегда и безвозвратно; научится справляться с потерей и двигаться дальше, ведь жизнь действительно не заканчивается.       Одно Бомгю знает точно: Ёнджун — его первая и настоящая любовь. Трепетная, душещипательная, бескорыстная, искренняя, совершенная и ещё много прилагательных, которые не смогут целиком описать то, что он чувствует. Жизнь не стала бесцветной после того, как Бомгю потерял Ёнджуна. Он может двигаться дальше и сосредотачивать внимание на других вещах, но правда такова, что сердце никогда не прекращало любить за все эти десять лет разлуки. Ему кажется, что он и не разлюбит никогда. Сколько бы времени ни прошло, Ёнджун всегда будет первым и настоящим. Бомгю остаётся только смириться с этим.       — Я скучаю, — вырывается так легко и естественно, будто речь идёт о любимом цвете.       Ёнджун моргает, переводит взгляд на него и смотрит так внимательно, словно боится упустить что-то на его лице. Никаких признаков удивления — только слегка прищуренные глаза и слабо приподнятые уголки губ.       — Понятно.       Бомгю непременно обиделся бы, если бы чужой голос не звучал так нежно и меланхолично. В этом слове отчётливо слышится тоска, которая вибрацией проходится по телу.       — А ты?       — Я… — Ёнджун обрывает себя, заглядывает в глаза и поджимает губы, но всё же продолжает: — Скучаю. Тоже.       В груди болит.       — Не злишься?       — Злился, — легко кидает он, хмыкая, — очень сильно злился поначалу. Потом со временем смирился и понял, что жизнь не стоит на месте. Я не мог убиваться по тебе вечно.       Особенно сильный порыв ветра хлещет по его лицу, откидывая рыжую чёлку назад, заставляя Ёнджуна зажмуриться. Картина перед глазами размывается, ведь в груди продолжает болеть и болеть, будто это уже нечто хроническое.       — Мне так жаль, — срывается с губ вместе с первым всхлипом, отчего Ёнджун вздрагивает, — мне жаль, мне…       — Эй.       — Так сильно жаль.       — Катастрофа, — зовёт Ёнджун с нажимом, но всё так же мягко, пытаясь поймать его взгляд, — это уже прошло, понимаешь? Пора отпустить ситуацию и двигаться дальше. Мы были детьми.       — Я любил тебя не по-детски.       Ёнджун замолкает на полуслове, несколько раз удивлённо хлопает глазами, затем со свистом выдыхает, видимо, растеряв все слова.       — Сбежал тоже не по-детски?       — Так ты злишься.       — Нет, Бомгю, — собственное имя непривычно ложится на слух, отчего он ведёт плечом, пытаясь стряхнуть это ощущение, — я не злюсь. Я просто не понимаю.       — Мне было страшно, — тихо говорит Бомгю, уставившись на небо. Лишь бы слёзы не полились. — Мне было ужасно страшно перед родителями, родственниками, тётушкой Сохи, соседями, жителями из других деревень. Перед всеми.       — Они всё равно узнали. Ты выбрал сбежать, и я тебя не виню. Поэтому отпусти ситуацию.       — Тебя отпустить не получается.       Ёнджун на его слова тихо хмыкает, совершенно невпечатлённый. Он качает головой, словно разговаривает с несмышлёным ребёнком, который сидит и гнёт свою линию до последнего. Возможно, это и не так далеко от правды. Но вот только губы у Ёнджуна дрожат, а руки сжимаются в кулаки — явные признаки сдерживаемой боли, давящих чувств. Бомгю даже может поклясться, что видит блеск в уголках его глаз — они слезятся.       — Я не хочу тебя отпускать. Не сейчас. Я правда старался, слышишь? — Голос дрожит, походя на натуральный скулёж, но ему всё равно, насколько сильно он опозорится. — Я могу жить без тебя, мир действительно не схлопнулся, но ты из моего сердца не уходишь. Меня терзают мысли о том, как сложилась бы наша жизнь, если бы я не ушёл.       — Я тоже думаю об этом, — признаётся Ёнджун шёпотом, словно этот разговор должен быть лишь между ними и луной — слишком далёкой, но покровительной. — Тебе потребовалось десять лет?       — Ты меня тоже не искал.       — Потому что ты ясно сказал мне не делать этого.       — Я не знаю, что говорить и делать сейчас, — честно говорит Бомгю, опуская голову. — Я ничего не знаю.       — Чего ты хочешь прямо сейчас?       — Поцеловать тебя.       Ёнджун застывает с широко распахнутыми глазами, чуть приоткрытыми губами и слишком оголённым взглядом, в котором Бомгю наконец может прочесть всё, что творится в его душе.       Удивление, ошеломление, тоска, боль. Такая же, как его собственная. У обоих в груди болит. Сердца рвутся навстречу друг к другу, словно это единственное, что спасёт от падения и краха. Ёнджун смаргивает влагу с глаз, затем произносит хриплым голосом, не разрывая зрительного контакта:       — Ну так целуй.       Сердце в груди срывается с цепи, и Бомгю вместе с ним.       Он сразу накрывает холодные щёки ладонями и отчаянно жмётся губами к чужим, прерывисто выдыхая через нос от до боли знакомых ощущений. Сколько бы лет ни прошло, вкус его губ не забудется никогда. Бомгю блаженно жмурится, когда руки Ёнджуна окольцовывают талию и прижимают его ближе, так, чтобы душа к душе, без единого свободного пространства между ними.       Их поцелуй не похож на нежное касание, целью которого является исследование новой территории, ведь этот этап уже пройден в далёкие шестнадцать и четырнадцать. Они касаются отчаянно, тягуче и долго, будто если отстранятся на секунду — всё исчезнет. Язык мягко проходится по верхней губе, и Бомгю беспрекословно подчиняется, раскрываясь навстречу. Становится влажно, жарко, так хорошо, что голова начинает кружиться. Он перемещает ладони с щёк на шею, накрывает ими горячую кожу и проглатывает чужой тихий стон, сам прижимаясь ближе. Ёнджун прихватывает его нижнюю губу зубами и вбирает в рот, выбивая этим дрожащий вздох.       Затем хватает за запястье и тянет на себя, позволяя усесться сверху на бёдрах. Бомгю знакома эта поза. Сердце впервые радостно стучит в груди, и он всецело поддаётся каждому порыву: крепко обнимает ногами и руками, касается губами всего, до чего может дотянуться, позволяет прижаться к своей шее и громко стонет, когда ощущает на ней зубы.       Ёнджун увлечённо целует каждый участок открытой кожи, самозабвенно касается тела и с щемящей нежностью вновь накрывает его губы, мягко чмокая каждые несколько секунд.       В какой-то момент становится смешно и щекотно от бесконечных поцелуев то в щёки, лоб, нос и веки, что Бомгю начинает тихо смеяться, жмуря глаза. Он слышит лишь прерывистый вздох, но может ярко представить тёмные глаза, в которых плещется тепло.       Бомгю так сильно скучал.       — Это что получается, новогоднее чудо? — спрашивает Ёнджун со смешком, поглаживая спину.       — Самое лучшее новогоднее чудо, — шепчет Бомгю, прижимаясь своим лбом к его. — Ты дашь мне ещё один шанс?       — У тебя он всегда был, катастрофа.       В груди трепещет.