Мальчик и Птица

Он умирал. Перья, напитанные тьмой, осыпались невесомым прахом, обнажая больную, измождённую плоть. Все уходят. Зарастают бурьяном опустевшие святилища, имена вымыты водами реки-времени, перетираются в пыль монолиты стен… Колени подгибаются под тяжестью прожитых столетий, ощущающихся неподъёмными как никогда. Последний час. Болезненный и неумолимый. Из потрескавшихся губ срывается жалкий скулёж, мольба: — Я… не хочу… умирать! Не хочу! — он обнимает себя крыльями, а промозглый ветер Небытия крепчает. Слёзы застывают тонкой корочкой на впалых щеках, трескаются вместе с гримасами боли, оставляя на лице новые ранки. Нет сил, залечить даже их, нет сил даже стоять на коленях! Он падает лицом на жёсткие камни и сворачивается в клубок в попытке сохранить остатки тепла и быть может, заснуть, чтобы встретить смерть в сладкой неге забытия. Крылья не могут спасти от ледяного ветра и тело пробивает озноб. Когда он почти смирился с неизбежным концом, кто-то шепчет на ухо: — Спасите меня… кто-нибудь! — голос слаб, сорван долгими рыданиями, но этого достаточно для того, чтобы в груди разгорелось чистое пламя. И он кричит. От боли и счастья, давая неведомой силе вырвать его из лап смерти, протащить через мириады звёзд и вышвырнуть под ноги крошечной жизни, в коей теплится искорка Первородного пламени. — Что случилось, Птенчик? — он ласково зовёт и укрывает их от всего мира широкими крыльями, сливающимися с безлунной ночью. — Не плачь, я с тобой. Дитя вздрагивает и вылезает из-под тонкой тряпки, неверяще смотря на что-то, что отозвалось на его просьбы. Кому бы то ни было он показался бы страшен, но как чудесно окутавшее тепло, как ласково смотрят золотые глаза, как мягки перья и как вкусно от них пахнет туманом с цветочных полей. — Ты пришёл! — счастливо вздыхает дитя, зарываясь маленькими ручками в перья на груди. — Я пришёл, Птенчик, — шепчет Он, меняясь. Он давно не принимал человечий облик, а потому, он всё ещё покрыт перьями с головы до пят. Зато, теперь есть руки, которыми можно обнять Птенчика. Ребёнок засыпает у него на руках, пригревшись и впервые чувствуя себя в безопасности. А он, напевая старую, как мир колыбельную, притирается щекой к огненной макушке, пахнущей Первородным пламенем. Дитя правда его Птенец, далёкий, но родной. Приятно знать, что ты больше не один и что ещё немного поживёшь. Ценен каждый день, он будет это помнить. Ведь так? Продляя агонию, пытаясь выиграть немного времени, он отдавал по крупицам свою память и в итоге, забыл имя. Тогда ему казалось, что быть неприкаянной тенью лучше, чем раствориться без остатка в небытие. Птенчик дал ему новое имя — Птица, простое и понятное, как и весь мир, представляющийся детям. Только они могут любить беззаветно и ненавидеть всем сердцем. Птенчика как раз-таки ненавидели. Потому что другой и только. И он, Птица, вложил в его руки силу, чтобы справиться с недругами. Дитя более не нуждается в одобрении чужаков, ведь у него есть Птица: успокаивающий шёпот на ухо и тёплый плащ из перьев. От дитя теперь пахнет огнём, что подсознательно отпугивает от него всех. Им вдвоём хорошо. Птенчик, Сер-рё-ёжа-а, наполняет память в прорехах новыми красками и мыслями. Как-то само по себе всплыло из глубин имя. Оно яркое и Птица шепчет его в детское ушко и глаза дитя сверкают восторгом первых умерших звёзд. — Это наш с тобой секрет! Дитя и только его, Птицы. Человечьи птенцы меняются быстро, стоит отвести взгляд и перед тобой уже дряхлый старик, поэтому Птица смотрит и не сводит взгляда. Но появление чужака всё равно пропускает. Серёжа теперь и ему дарит улыбки и свои мысли. Он чувствует себя оскорблённым, из-за плеча наблюдая, как бледная ладонь переплетается со смуглой. Всё реже и реже Птенчик говорит с ним по ночам, спокойно засыпая в своей крохотной постели. Ему не остаётся ничего иного, кроме как бдеть ночами напролёт. Птенчик растёт так быстро. Птенчик больше не зовёт его. — А кто это? — спрашивает чужак, указывая на рисунок — огромную чёрную птицу с железным клювом. — Друг, — улыбается Серёжа, заправляя за ухо длинную рыжую прядь. — Воображаемый. В груди ноет. Птица хочет вырваться из само возведённой клетки. Вот значит, как? Воображаемый?! Это он-то?! Слуга Первородного пламени?! Он рвётся на свободу, но оказывается намертво привязан к Серёже. Птица кричит, но крик остаётся не слышимым. — Я здесь! Я рядом! — кричит он в ухо предателю, но тот не замечает. — Это твоя благодарность?! Предатель не слышит. — Ну хорошо-хорошо! Я умею ждать! — шипит Птица, отступая в тень. Годы бегут стремительно, предатель уже взрослый. Он, как ему кажется, сам, достиг всего. Тот, кто отобрал у него Птенца, уходит. Сначала просто — он возвращается, принося с собой запах войны и смерти, а затем, навсегда. Предатель читает несчастливую весть и рыдает, зовя его. Но Птица больше не поверит, однако, что мешает притвориться? — Птица! Птица! — зовёт предатель, раздирая на груди одежду, так ему больно. Он ждёт и наблюдает, как предатель срывает голос и может лишь хрипеть. Не дождавшись ответа, предатель пьяно и безумно смеётся, протягивая руку к стали. — Нет-нет-нет Птенчик! — из теней в углу кабинета отделяется клякса, на глазах обретающая форму огромной птицы и перехватывает руку с ножом. — Ты здесь… — хрипит Сергей. —Тц-тц, ну что же ты так, маленький? — он садится на пол и подхватывает израненные ладони. — О-олег погиб! — рыдания сотрясают предателя, и Птица как когда-то давно-недавно притягивает его к себе, закрывая от всего мира чёрными перьями. — Я-я н-не м-могу! Не могу! — без остановки плачет Сергей, зарываясь пальцами в мягкие перья. — Хочешь, я возьму на себя твою боль? — шепчет Птица. — Ты немного отдохнёшь, а потом всё будет по-старому? Сергей кивает и падает в бесконечную тьму, спрятанную под перьями. Птица смотрит на голые руки и поднимается на слабые, человечьи ноги. — Что твой ум без моей решительности? — презрительно цедит Птица, дёргая за рыжие волосы. Выдержало бы человеческое тело такие нагрузки? Нет! А раз теперь они связаны, значит, тело принадлежит обоим. Так правильно и по-честному. Потребностей у мешка с костями немного: пить, есть, спать, мыть. Предатель хочет, чтобы люди стали человечнее? Царящую вокруг грязь не смывают, её выжигают. Огонь не Первородный, но жаркий. Человеческая плоть трещит и плавится, Птица танцует на пепелище. Всё, чего желал предатель, делает он. Не для него, для себя. Потому что так правильно. А ещё забавно принимать облик мертвеца, но и больно — Серёжа на него так не смотрит, Серёжа про него опять забыл. Вновь все улыбки — Олегу, гори он в ледяном пламени преисподней! И ты, Птенчик, гори! — И вот, теперь мы снова вместе, — счастливо выдыхает Птица, обнимая Серёжу, спелёнатого смирительной рубашкой. — Ну же, посмотри на меня, Пте-енчик! Посмотр-ри! Но он отворачивается, жмурится, глотает отраву, надеясь, что она заглушит голос Птицы. Помогает мало, лишь гробит здоровье. Что ж, отдохни пока, предатель. Вернулся Олег. От него ещё сильнее пахнет войной, добавился горчащий на кончике языка вкус безумия. Верный, послушный пёс, что выполнит любой приказ. Разницы между Птенчиком и Птицей Олег не замечает и потому послушно топит город в крови. Оковы, тянущиеся к искорке Первородного пламени, осыпаются. Малое и свободное, большое и тесное, глоток воздуха после долгого пребывания в мутной жиже сомнений. Свобода пьянила, позволяла широко, от одного конца горизонта до другого раскинуть крылья и парить, ни о чём не жалея. Свобода — это вновь быть самим собой, без тянущих на дно якорей. А тянущих ли? Птенчик умер. Не забытое, но затолканное вглубь памяти ощущение гниения заживо бьёт наотмашь, заставляя остановить победную пляску свободы. Птица стоит, вытянув крылья к звёздному небу и понимает, что обратный отсчёт вновь запущен. Всё неправильно. — Нет, нет! Ты не можешь! Я запрещаю! — кричит Птица, видя, как стекленеет взгляд. Но дитя всё равно, он мёртв. Поднимается буря на стальных птичьих крыльях, бьются мутные воды о брег. Птица рыдает навзрыд, выдёргивая из груди перья, пытаясь добраться до сердца, которого нет. Отдав свою память в обмен на мгновения бытия, он забыл, для чего изначально был создан. Не враг, не карающая длань, но защита, опора и проводник трёх миров. Где искать Птенчика? Врата морозной Нави всегда распахнуты и тянет от них безнадёгой, но Птица решительно шагает во тьму. Потому что так правильно, потому что Первородное пламя должно согревать своим теплом Явь. Об этом он совсем забыл. — Устал прятаться? — шепчет стылый шёпот, покрывающий перья изморозью. — Верни Птенчика в Явь, и я ваш. — Ты и так наш, — скрипуче смеётся Навь. — Тебе нечего нам предложить. — Верни по-хорошему, его время ещё не пришло! — торгуется и требует Птица, не имея за душой ничего. Ледяные горы сотрясаются хохотом, Птица мечется, уворачиваясь от падающих вниз огромных льдин. — Скажешь имя своё, отпущу! — хихикает позёмка. — А ты тут останешься. Будет тебе по трём мирам летать. Налетался. Птица чувствует, как тело сковывает коркой льда. Высока цена и раньше бы он отказался её платить, но теперь… — Покажи мне Птенчика, если не врёшь и я скажу! — Нельзя смотреть, но ты можешь услышать, — предлагает Навь. — То не мои правила. И он, сцепив зубы, соглашается. — Птица? — слабый голос окликает его и так больно, что нельзя увидеть. Он крепко жмурится, чтобы подавить в себе желание обернуться. Но он представляет одинокую белую фигурку посреди сугробов. Наверное, и волосы уже не такие яркие, поблекшие и лицо измождённое. Толчок и холодные руки обнимают его, не в силах обхватить всего. Серёжа зарывается лицом в тёплые, почти горячие по сравнению с окружающей стужей, перья. — Имя мне Могол! — кричит Птица. — Забирай, ледяная старуха! Навь хохочет, завывает вьюга, что-то чёрное и ледяное забирается под перья, ищет и найдя, вырывает с корнем. Могол кричит и вместе с ним Птенчик. — Живи! — велит он Птенчику. Колючий снег залепляет глаза и не в силах сопротивляться природе, Сергей падает куда-то, где вспыхивают призрачной зеленью ленты северного сияния, где перемигиваются умирающие и новорожденные звёзды. Он летит среди наполненной пустоты и делает первый вдох. Тянет сыростью и ряской. Рыжий рассвет рассекает надвое небо, оставляя внизу стылую Неву и светлеющее ночное небо вверху. Ощущая своё тело чужим, Сергей кое-как поднимается на локтях. Рядом что-то шуршит. Скосив глаза вниз, он тянется и подцепляет подрагивающими пальцами чёрное, с алыми всполохами, перо. Едва его коснулось солнце, оно осыпалось невесомым прахом. В лицо дохнуло запахом утренней поволоки на цветочном лугу. Начался первый день новой жизни.