не отпускай

Сон в эту ночь был тревожным. Уилл может это чувствовать в тянущей боли по всему телу. Словно из него высосали всю душу. Все, что было в нем прекрасного, - ночью он лишился этого. Это состояние похоже на зыбкую границу между сном и бодрствованием, где тело всё ещё тяжелое, будто окутано вязкой дымкой сна. Кажется, что мышцы противятся движению, а веки будто свинцовые, совсем не открываются. Но внутри, в глубине сознания, уже начинается беспокойство — оно медленно, но уверенно отрывает ото сна. Мысли будоражат сознание, их слишком много, они скачут хаотично, как испуганные птицы, попавшие в ловушку. Каждая цепляется за другую, кружится, возвращается вновь. Тревога усиливает пульс. Это тонкая пытка — ещё стремишься остаться в сладкой неге сна, но разум уже устраивает пламенное шоу с твоими демонами. Как Байерс уснул вчера? Он почти не помнит. Помнит только, как душа его весь вечер была не на месте. Помнит Джонатана, который крепко спал на диване в гостиной после работы. Он устроился в начале лета на подработку. Уилл слышал, как Джойс отговаривала брата от этого, но Джо слишком упрям. И всегда рвется помочь матери. В голове проносятся воспоминания, как Уилл невольно улавливает обеспокоенный голос брата на кухне. И мамин. Тихий и твердый. Такие разговоры Уилл стал замечать еще в мае. Они продолжаются до сих пор. И все без его участия. Словно это их безмолвный договор - не посвящать Уилла в тему, потому что в повседневной жизни этого шепота Джонатана и обреченного голоса мамы нет. Мозг, совсем раздраженный, окончательно превращает сознание в кашу, когда до слуха Уилла доносится телефонный звонок. Он много раз слышал эту телефонную трель. Когда Джо заказывал пиццу доставкой, это был долгожданный звонок. Сигнализирующий о приближении вкусной трапезы и приятного вечера у телевизора всей семьей. Когда маме звонила ее подруга Карен Уилер. Тогда Уилл всегда был поражен тому, сколько времени они могли провести за телефоном. Когда Дастин мог трезвонить ему, чтобы спросить домашнее задание. Такие звонки чаще раздражали Уилла, но заканчивались они вполне даже приятной беседой. Когда звонил пьяный отец, чтобы попросить денег у Джойс. Это злило Уилла, потому что мама всегда после таких звонков становилась совсем на себя не похожей. Ему редко приходилось видеть маму злой. Уилл помнит всего пару случаев, когда мать использовала крики в воспитании. Первый раз, как помнит Уилл, его наказали. Он стоял в углу за то, что обидел Джонатана. Малыш Байерс был слишком сердит тогда, но по истечению часа тет-а-тет со стенкой, понял, как его слова ранили брата. Но Джойс тогда даже не кричала, лишь была в меру строгой. И взгляд ее не был полон ненависти с примесью еще чего-то, чего маленький Уилл понять не мог. Ему просто еще не были известны такие эмоции. Второй раз, он помнит, как Джойс пыталась привести Уилла в чувство. Физическая боль всегда была для Уилла чуть-ли не самой страшной преградой. Совсем распереживавшись перед прививкой, малыш безостановочно плакал, задыхаясь собственными слезами, пропуская мимо ушей ласковые слова матери. Тогда единственный раз Джойс шлепнула его по лицу. Совсем не больно, но отрезвляюще. Его мама - нежная и добрая женщина была антонимом слова жестокость. В отличие от его биологического отца. Тот умел лишь словами покалечить куда больнее, чем когда его огрубевшие руки касались Уилла не самым деликатным образом. Было больно. Болело так, что Уилл хотел забыть собственное имя и исчезнуть с лица земли на совсем. Эти руки впечатали в него абсолютную ненависть к себе, которую Уилл может видеть в зеркале ежедневно. Но сегодня телефонная трель совсем другая. Этот звук сотрясает его уши, словно раскат грома. Бьет еще сильнее по разгоряченному разуму. И Уилл, может быть, сходит с ума в сонном бреду, потому что сердце, что несвойственно было ему ранее, сжимается и переворачивается в груди от этой трели. Словно смещаясь со своего места туда, где никогда оно не бывало, где никогда так тревожно не стучало. Словно совсем оно забыло, где находилось 16 лет назад в утробе матери и какое ему место было предназначено - слева в грудной клетке. Сердечко должно биться и качать кровь, снабжая ее кислородом, чтобы организм и тело его могло дышать. А не сжиматься тревожно, упав куда-то в пятки. Да так, что кажется в крови нет кислорода и все существо его обездвижено слепым страхом. Из гостиной доносится шуршание и звонок замолкает. Только кажется, это совсем не успокаивает Уилла. Что с ним, черт возьми, происходит? Сквозь клокочущую тишину, Уилл различает приглушенный голос своего брата. Еле уловимый, словно что-то способно поглотить все окружающее. Словно что-то запирает Уилла в вакуум. А точно ли Уилл проснулся? Все это напоминает ему какой-то детский кошмар. И это эфемерное ощущение ужаса окончательно заставляет проснуться и выпутаться мозгу из сонной дымки, что еще могла убаюкать его. Теперь воздух ощущается слишком тяжелым и хочется приоткрыть рот как рыба, выброшенная на берег, не способная дышать. Почему-то ему все еще страшно открыть глаза. Страшно так, будто перед ним снова задира Трой, желающий перерезать его заживо. Словно у этой черной тишины есть складной ножичек и та же власть, что у задиры. А железный шкафчик за спиной, не может втянуть его внутрь и спрятать, как мягкое одеяло не может согреть его оледеневшие конечности. Вот только он дома, спина прижата к мягкой простыни, средняя школа давно окончена - а страх все равно добирается до него. Скользкими щупальцами давит на горло. Черными, липкими и маркими, пятнающими душу Уилла и все, что ему дорого. И она начинает раздражать Уилла настолько, что начинает представлять, как этот же страх и тишина душит всех его обидчиков. Он проклинает ее за то, что она не может покрыть собой его отца целиком, чтобы Лонни так же пропал в ней. Потому что Уиллу кажется, что еще немного и он может остаться здесь навсегда, лишенный всех радостей жизни. Почему эта чернь перед глазами, способная убить, не уходит? Почему она не может найти себе место на самом дне, не разгоняя весь свет в душе Уилла по углам, заставляя его прятаться? Острая, способная разрезать его душу сейчас. Способная сделать ему харакири и выпустить кишки. Как его мама легко выпускает сигаретный дым со рта, пока курит сигареты. Выворачивает все чувства наружу. Самые сокровенные и позорные, самые ужасные и удушающие, которых хотелось, чтобы не было ни в его теле, ни в его сердце. Следующее, происходит слишком быстро. Уилл не успевает понять, как слышит грохот, доносящийся из гостиной. Грохот, что ощущается слышать еще страшнее, чем раскат грома или другие резкие звуки. Его слух обострился из-за стресса и прикрытых век. Он замирает, словно парализованный, почти прикованный к кровати тугими ремнями, взявшимися из неоткуда. Так же, как и животный страх этим странным утром. Когда Уилл проснется? Сейчас он хочет представлять, что вскочит с кровати из-за кошмара, который расскажет обеспокоенным карим глазам старшего брата. Все эти странные чувства покинут его. Запах маминых оладий, доносящийся с кухни успокоит его. И он по настоящему проснется. Дверь в его комнату открывается резко. Так, словно тот, кто держит дверную ручку, был на грани того чтобы сбить дверь своим телом. И рука, цепляющаяся за дверь - ее единственная опора. Уилл вскакивает с кровати, отпуская остатки сна и встречается с глазами Джонатана. Тот рыдает. Не плачет, а истекает горькими слезами. Страх. Животный и первобытный зудит в каждой клеточке тела. Весь воздух кажется выкачали из комнаты, а сердце биться совсем перестало, когда Уилл от ужаса, подкатывающего к горлу, затаил дыхание. Его мозг, словно играя с ним в злую шутку, кричит об опасности, подкидывая теперь уже самые ужасающие сцены яркими образами и страшными фразами, а не воспоминаниями о маме. Мама. И все это так похоже на кино, в котором Уилл, ужасным чудом, оказался. Потому что выражение лица его брата не может существовать в его мире. Он никогда не видел такой боли. Он видит, как в карих глазах плещется страх. Необъятный и слишком большой, для того, чтобы сердце Уилла могло считать его и понять, что кроется за этим страхом. Совсем не знакомый - от того ужасающий. И возможно Уилл прав, что он все еще спит, потому что голос его брата, точнее того, кого он видит перед собой, совсем не похож на голос Джонатана. Но радужный мирок Уилла, через который он смотрит на этот мир, всегда был далек от реального. Сложившаяся картина, которую, если бы рисовали - то это были бы грубые и черные мазки углем, перед ним, к сожалению, куда ближе к действительности. - Мама умерла! Уилл, мама умерла!