I want to hit you in the mouth. With my mouth. Gently

Их спасли и все хорошо, но Тилл не может перестать думать о той странной штуке, которую сделал Иван в их раунде… или пять плюс один о Тилле, который пытается понять, что вообще происходит Тилл не знал, что он чувствует. С одной стороны, их спасли, Иван, хоть и был без сознания, но медленно восстанавливался, Мизи была рядом, а он вроде как свободен… Впервые в жизни? Нет, впервые с того времени, когда они с Иваном бежали, с Иваном, который был самым примерным и послушным питомцем во всём, кроме того, что не касалось Тилла. С Иваном, который готов был рискнуть всем, а когда Тилл отверг эту возможность освободиться, то, о чём он, казалось, мечтал больше всего в жизни, Иван вернулся и продолжил следовать за ним, как ни в чем не бывало. А Тилл, Тилл даже не задумался, почему Иван... Нет, сейчас Тилл не будет думать об этом и, предположительно, никогда не будет. С другой стороны… с другой стороны Тилл был озадачен. Почему Иван пожертвовал собой ради него? Почему, когда сам Тилл уже сдался, продолжал тянуть его вперёд? Но мысли об этом неизбежно приводили к метеоритному дождю, к взгляду, который, казалось, никогда не покидал Тилла, к ксилофону, к «взбодрись». Так что об этом Тилл тоже не хотел думать. Перед ним лежал огромный незнакомый мир, где люди были сами по себе, не питомцы и не игрушки, где никто не заставлял его петь, быть послушным, вообще никто и ничего не заставлял. Мизи говорила, что со временем станет легче. Но Мизи всегда была свободна на свой особый, уникальный манер. Наверное, это и привлекло его в ней. Её невинность, её свобода, её счастье, несмотря на ошейник, сдавливающий горло. Или дело было в том, что Мизи так сильно напоминала Её? Тилл плохо помнил времена до сада, только что у Нее была ласковая улыбка и такие тёплые, мягкие объятия. Даже когда Она сжимала его крепко-крепко, даже когда солёные слёзы капали Тиллу на лицо, это никогда не было слишком. Гораздо лучше Тилл помнил моменты, когда его пытались сдержать, связать, ограничить на месте. Вот от них ему всегда хотелось сбежать, от их вечных ищущих взглядов, от липких прикосновений. Её взгляда он всегда жаждал, Её улыбки, Её внимания, Её восторга от его пения. И Мизи во многом была так похожа на Нее. Только Мизи смотрела с такой любовью на целый мир, не на Тилла конкретно. Он думал, что этого будет достаточно: улыбки, наклона головы, редкого прикосновения. Однажды, когда Мизи уже пропала, а его накачали чем-то, ему показалось, что Мизи рядом, что она обнимает его так же нежно, с такой же силой, как Она. Тилл чувствовал это прикосновение щеки к щеке — такое тёплое и нежное, что оно не должно было существовать в этом мире. Но, конечно, никакой Мизи там не было. Тилл очнулся в своей комнате, рядом на полу стояли стакан с водой и таблетки. Он не знал, кто дотащил его до комнаты, откуда взялся стакан, которого у него никогда не было, потому что никто никогда не доверял ему ничего бьющегося, и не хотел об этом думать. Всё, что имело значение — Мизи. И раз её не было, не было этого тепла, то и смысла во всём этом не было. Скоро он выступит вместе с Иваном, умрёт и, если повезёт, однажды снова встретится с Ней и с Мизи. Или просто перестанет существовать — в этой точке это не казалось таким уж плохим исходом. Тилла всегда пытались ограничить, заткнуть, и, наверно, со стороны казалось, что сильнее всего он жаждет свободы. И так оно почти и было. Но когда Иван предложил её, Тилл отдернул руку, развернулся и побежал к Мизи, к надежде быть замеченным хоть краем глаза, к свободе в ошейнике. Это было безопаснее. Не то слово, которое могло бы ассоциироваться у людей с Тиллом, но… Мизи была не его, а значит, он не мог её потерять. Теперь ему не дали выбора: в очередной раз вытащили из клетки за шкирку и выкинули наружу. Перед Тиллом был огромный незнакомый мир, перед Тиллом была свобода, но он совершенно не знал, что с ней делать. Поэтому его мозг, как заевшая пластинка, возвращался к одному и тому же — к этой проклятой сцене, дождю и тому, что Иван сделал до того, как начал его душить. Тилл даже не представлял, что такое можно было делать. Когда-то давно Иван предложил попробовать что-то подобное, но тогда это звучало противно: чужие слюни казались очень непривлекательным концептом, особенно у Тилла во рту. Это… оказалось не концептом и даже не мерзким. Несмотря на дождь, губы у Ивана были тёплыми, и их прикосновение было настолько неожиданным, что выдернуло Тилла из той апатии и отчаяния, в которых он находился после исчезновения Мизи. Иван как будто хотел съесть его, только это не было больно. Спрятать внутри себя, защитить от… нет, это снова было неподходящее направление мыслей. - Тилл? .. Тилл! Земля вызывает Тилла! - Мизи? Ты меня испугала! — Тилл чувствует, как краска заливает его щеки. - Я уже несколько минут тебя звала, пока ты смотрел в пространство и трогал свои губы. — Мизи улыбается, и теперь краснеют ещё и уши. За что ему это всё? - Тилл, ты в порядке? - Да, да, всё замечательно! — Чёрт, его голос слишком громкий, чтобы звучать нормально. — Всё просто великолепно, ха-ха. Тилл хочет спросить, делала ли она что-то такое, а потом думает: «Но с кем?» Имя Суа почти слетает с его губ, когда он ловит себя. Добрее было бы сразу воткнуть в Мизи нож. Потом он думает: почему я вообще подумал о Суа, они с Мизи любили друг друга, а мы с Иваном… мы с Иваном… Потом он снова понимает, что завис на несколько минут. - Тилл, ты снова завис и трогаешь свои губы, — подтверждает Мизи. — Ты уверен, что в порядке? Он думает: а вот если бы Мизи сделала так? Но жизнь его перечеркнута на две части, перечеркнута кровью Ивана у его ног. Они с Мизи близки как никогда, она волнуется за него, и, если не считать бессознательного Ивана, Тилл — самый старый её знакомый. Это приносит только грусть. Тилл впервые понимает, что ему бы хотелось, чтобы Суа была здесь. Ему интересно, как бы она отреагировала на новую прическу Мизи, на её новоприобретённую уверенность. Он скучает по тем временам в Анакт-саду. Мизи и Суа бы рано или поздно вернулись в свой маленький мир на двоих, а Тилл бы наблюдал за ними и, может, рисовал, если бы Иван снова не стащил его карандаши. Он любил заглядывать ему через плечо, и это не бесило, не так, как бесило, когда учителя или инопланетяне смотрели на него, на его творчество. Иван всегда видел… - Я тоже много подвисала, когда меня только спасли. Ну, когда перестала плакать, не обращая ни на что внимания, — Мизи пытается превратить это в шутку, но Тилл слишком хорошо понимает, сколько боли в этом заключено. — Медики говорят, это травма и сенсорная перегрузка. - Ты тоже думала о нашем детстве? — спрашивает он после паузы. - Каждый день, и до сих пор очень часто. Тилл рад, что он в этом не одинок. - Иван, он… — он запинается. — Он сделал что-то странное в конце. - Ты про то, что он пытался тебя задушить? Я уверена, что это было лишь для того, чтобы стражи атаковали его… - Нет, нет, я не про это. У меня даже синяков не осталось, он даже для вида не мог меня нормально придушить, — Тилл морщится, вспоминая горячие пальцы на шее. Как можно, пусть даже притворяясь, душить аккуратно? Когда они дрались в детстве, Ивана ничего не останавливало от того, чтобы хорошо ему навалять. Он такой придурок. Тилл не уверен, кого он имеет в виду: себя или Ивана. - А про что тогда? — заинтересованно спрашивает Мизи. — Мы были немного заняты с охранниками, и где-то с середины песни не видели, что происходило на сцене. - Он прижался губами к моим губам? — это даже звучит вопросительно, но как ещё описать это? - О, — Мизи задумывается, но не выглядит шокированной. — Хёна любит это делать. Кажется, это называется поцелуй. - Поцелуй, — Тилл прокатывает слово во рту. Оно гладкое, похожее на камушек, обточенный водой. То, что сделал Иван, не было похоже на это, хотя, в последние секунды, это внезапно стало таким знакомым. Таким душераздирающе нежным, что могло быть только прощанием. Тилл так невыносимо тосковал по нежности. Он чувствовал её от Нее, от Мизи, но никогда от Ивана. Это казалось невозможным, пока не стало реальностью. Реальностью, от которой невозможно было отвернуться. Пока это не стало худшей из форм нежности, той, которая казалась бесконечной, пока её не отобрали. Той, которую дали, не спросив Тилла, потом отняли, снова не спросив. От потери которой он так отчаянно пытался защититься, только чтобы всё повторилось. - Ага. Хёна, правда, целует, — слово звучит чуждо, как будто Мизи сама ещё не привыкла к его форме. — Всех в щёки, но вот Дьюи и Исаак постоянно делают это, правда, только друг с другом. - Но зачем? - Если я правильно понимаю, — Мизи хмурится, пытаясь объяснить. — Это старинный человеческий обычай выражения любви и привязанности. Любви и привязанности, — повторяет Тилл за ней. И добавляет, пытаясь обмануть себя: — С чего бы тогда Ивану это делать? - Ох, Тилл, — улыбка Мизи становится мягче. Тилл ждёт продолжения, но она замолкает, и Тилл не совсем идиот, чтобы продолжать давить. - Мы можем уточнить у Хёны и ребят, вдруг я и правда что-то не так поняла, — предлагает Мизи. Тилл прекрасно знает, что она права, но всё равно соглашается. В конце концов, вряд ли что может быть хуже осознания того, что Иван… Иван. Да, решает Тилл. Это уже объясняет всё. *** - Я не могу поверить, что это реально происходит, — улыбка у Дьюи слишком широкая. Видимо, Тиллу стоит перестать мыслить категориями "что может быть хуже". Оглушительный хохот Хёны делает ситуацию хуже. Улыбка Дьюи делает ситуацию хуже. Буквально всё делает ситуацию хуже.  - Это правда ситуация “я хочу ударить тебя в губы... губами... нежно”! Тилл скалится, но это удивительно реалистичное описание ситуации. Возможно, Дьюи не такой уж бесполезный. Разумеется, Хёне нужно мгновенно это исправить. - Наш мальчик уже совсем взрослый, — утирает фальшивую слезу, облокачиваясь на Мизи. — Интересуется поцелуями и мальчиками. - Хёна, — хмурится на неё Мизи, и хоть одна союзница у Тилла есть. - Ладно, ладно, герой-любовник, — на этот раз Мизи впечатывает свой острый локоть Хёне под рёбра. Спасибо, Мизи, думает Тилл, на тебя всегда можно было положиться. - Окей, окей, — голос наконец подаёт Исаак. Кажется, он самый нормальный из всех. Ну, кроме Мизи, она, как всегда, вне категорий. — Что ты хочешь знать, Тилл? Вопрос застает Тилла врасплох. Он много чего хотел бы знать: что это такое, разве это не должно быть противно, почему люди вообще делают это, и почему именно Иван? - Зачем люди делают это? — выбирает он самый безопасный вопрос. Ещё одного раунда смеха или, что хуже, сочувственных взглядов, он не выдержит. - Нуу… — тянет Исаак. Все неожиданно молчат, даже Хёна никак не комментирует. — Потому что это приятно? - Приятно?  Хёна пытается что-то сказать, но Исаак ловко затыкает ей рот:  - Да, это приятно, если целуешься с человеком, который по-настоящему тебе нравится.  - Кхм, и как понять, что человек тебе по-настоящему нравится? — кажется, за этот вопрос он даже заслужил хохот Хёны. Ну почему это всегда происходит с ним?  - На этот вопрос у каждого свой ответ, — неожиданно мягко говорит Хёна. — Но классические подсказки: это странное чувство в животе, как будто тебя сейчас стошнит бабочками, потеющие ладони, желание быть ближе, и, насколько бы ты близко не был, всё кажется недостаточно…  - Хёна, — прерывает её Дьюи, — Ты висишь на нас день и ночь.  - Это просто моя особенность. Или на самом деле я в вас всех тайно влюблена? — она смотрит на Дьюи из-под ресниц, и тот выпячивает губы ей в ответ. — Если у тебя есть предложения получше, мы тебя слушаем.  - Хммм, — Дьюи чешет голову. — Когда ты видишь человека, и какой бы дерьмовый день ни был, он становится лучше. Чувство, будто ты возвращаешься домой.  - Дьюююи, не думала, что ты такой романтик!  - Хёна, отвали!  - Я думаю, — тихо говорит Мизи, — Дьюи прав. Когда ты чувствуешь столько счастья, что кажется, ещё немного, и ты переполнишься им, и взлетишь как воздушный шарик.  Тилл хмурится. Всё перечисленное он скорее чувствовал к Мизи. Ощущать счастье от присутствия Ивана? С чего бы? Из-за того, что он растоптал венок Мизи? Или потому что снова выводил Тилла из себя? Или… внезапно Тилл вспоминает, как однажды, ещё до их попытки побега, он рассердил воспитателя, и у него отобрали карандаши. На утро они лежали у его кровати, и тогда он решил, что воспитатель просто сжалился над ним. Но Иван всегда так внимательно смотрел, как он рисует, что может… неужели действительно всё в его жизни так или иначе имело отношение к этому придурку?  - Мне кажется, что все ощущают и показывают любовь по-разному, — говорит Исаак. Они втроём наблюдают, как Хёна пытается придушить Дьюи локтем, пока тот её щекочет. — Да и любовь бывает разная. Так что только тебе решать, что ты чувствуешь и к кому.  И снова эта чёртова свобода. Тиллу отчаянно не хватает, чтобы кто-нибудь что-нибудь ему запретил.  - Кстати, Тилл! — вопит Хёна. Они с Дьюи поменялись местами, но это ей не мешает. — Я знаю книжку прямо про твой случай!  - Прямо про мой? — с сомнением переспрашивает Тилл.  - Да! И это классика со старой Земли!  - Иван же любит классику! — восклицает радостно Мизи, и серьёзно, предательства от неё Тилл не ожидал. Мизи широко улыбается ему, и эта улыбка как из их детства. Он никогда не мог сопротивляться этой улыбке, и всё же он больше не краснеет из-за неё, сердце не заходится в бешеном ритме. Хах, думает Тилл, видимо любовь действительно бывает разная.  *** Тилл редко целенаправленно заходит в палату Ивана. Чаще он без цели шатается по базе, потому что, хоть тренировки под руководством Хёны и Дьюи вносят разнообразие в его ежедневную рутину, в общем он предоставлен сам себе. Заняться мучительно нечем, и Хёна говорит, что сейчас они все равно ничего не могут сделать, последняя операция наделала много шума, так что самое время затаиться. Тилл даже находит на складе старую акустическую гитару. Она ужасно расстроена, а он не привык играть на акустике, но это хоть как-то занимает его время. Однако игра в своей комнате быстро приводит к недовольству соседей, которых он до этого даже не замечал. Некоторые вещи все-таки не меняются — ни его бессонница, ни тонкие стены, ни соседи, у которых был нормальный распорядок сна и чуткий сон. Хотя вот Иван никогда не жаловался на Тилла. Возможно потому, что спал по четыре часа в сутки, и в это время у него над ухом можно было стучать в тарелки для барабанов. И это была не фигура речи. Тилл как-то даже попробовал — пришлось стащить тарелки, но Иван всё равно не проснулся, в отличие от очень злой Суа, которая отобрала тарелки и стукнула его ими на прощание по голове. Медицинское крыло находится в отдалении от жилых помещений, и из пациентов там только Иван, так что, уверяет себя Тилл, это просто удобное место. А то, что он навещает друга — это отговорка для дежурного врача. Правда, в результате он приходит не только ночами и не только играть, но, к счастью, Ивана навещает только Мизи, и она никак не комментирует растущую на столе стопку с нотами и рисунками. Там же лежит книга, о которой говорила Хёна, но Тилл упорно даже не прикасается к ней. Это Иван любит классику, вот пусть просыпается и читает в своё удовольствие! На базе удивительно большая библиотека с синтезированными книгами, которые действительно похожи на старинные земные. Но Тилл никогда особо не интересовался книгами, а единственный специалист спит уже больше месяца, так что, может, это всё дешевая подделка, и Иван вовсе им не обрадуется. В любом случае, даже когда (когда, не если, — повторяет про себя упорно Тилл) он проснется, восстанавливаться ему еще долго, так что ему будет чем заняться, даже если это окажутся учебники по физике. Хотя это же Иван, Тилл не удивится, если ему понравится физика. Иногда ему нравились страннейшие вещи, например, классическая литература или… Тилл зависает, пытаясь вспомнить, что ещё нравится Ивану. Вроде бы, ему нравились рисунки Тилла, или это было только из-за того, что рисовал их он? Тилл упорно гонит эти мысли. Что-то точно было еще. Как-то совсем в детстве Иван повсюду носил с собой красивый камень, и часто засовывал его себе за щеку. Когда Мизи спросила его, зачем он это делает, Иван сказал, что камень по цвету совсем как глаза Тилла. Позже они в очередной раз подрались, Иван неловко упал, и камень выбил ему зуб… Было много шума, и камень куда-то делся, а Иван потом щеголял с дыркой в своих почти идеальных зубах, пока не вырос новый. Дурацкий Иван, и зубы у него дурацкие, с неожиданной яростью думает Тилл. Жаль, что это был не тот бесящий зуб, который всегда был немного виден и придавал ему хулиганский вид. А теперь он лежит уже сколько, полтора месяца?! Тилл пинает кровать, но страдает в результате только его нога. Дурацкий Иван, и даже на кровати он лежит уродский! Я совсем схожу с ума, думает Тилл, нужно отвлечься. На глаза попадается книжка, о которой говорила Хёна. На обложке изображено странное здание, окружённое кустами, а перед ним стоит парень в каких-то странных штанах. Это хотя бы лучше, чем думать о дурацких зубах Ивана, решает Тилл и открывает книжку. Это очень странная история, с множеством незнакомых человеческих понятий, названия которых Тилл крутит во рту, как раньше крутил название “поцелуя”. “Замок”, “колдунья”, “принцесса”, “веретено”. Иван скорее всего знает, что это такое, но лежит, всё так же неподвижно, и бесит этим ещё сильнее. И даже если бы он знал, то просто так не сказал бы, или, что ещё хуже, на самом деле он тоже ничего не знал, но посмотрел бы на Тилла с этим насмешливым превосходством и сделал вид, что просто не хочет рассказывать. У Тилла чешутся кулаки, а книжные страницы мнутся в руках. Он аккуратно разглаживает их и продолжает читать. Принцессу пытаются спрятать, но колдунья её находит. Принцесса засыпает. Тиллу не нравится эта история. Он откидывает книжку на колени Ивана, осматривает комнату, делает несколько кругов по ней. Делать нечего, Иван лежит в центре комнаты, как принцесса на пьедестале. Злая колдунья далеко, но её заклятье так просто не развеять. Почему она вообще его наложила? Из-за обиды на родителей принцессы? Но при чём тут принцесса? Иван спит, а Тилл думает, что, наверное, ищет слишком много смысла в этой старой дурацкой земной истории. Иван любил читать старые книги, но разве эти книги помогли им защититься от пришельцев? Разве они помогли Ивану? Только внушили всякие дурацкие идеи о поцелуях и кто знает о чём ещё! Дурацкие книжки, дурацкий Иван. Тилл пинает кровать, но страдает в результате только его нога. Он садится и снова берёт книжку. В крайнем случае, потом он сможет повеселить Мизи пересказом этой истории. Ну и может, там всё-таки есть практические советы, как разбудить принцессу. Хоть Иван и очень далёк по описанию от этой Авроры, но кто знает, может и на него подействует. *** К чёрту все эти земные штуки. Тилл так и знал, что ничего не сработает. *** - Тилл!! Тилл, просыпайся!! — за окном ещё темно, и Тилл не сразу соображает, что происходит. Потом он понимает, что это Мизи, подрывается с кровати, падает, запутавшись в одеяле, и кое-как добирается до двери. Если бы на базу напали, Мизи не стала бы ждать у двери, но из-за чего ещё она может ломиться к нему таким ранним утром? - Что случилось? - Тилл! — короткие волосы Мизи топорщатся сильнее, чем обычно. — Иван! Иван очнулся! В обычно пустом помещении слишком много людей, так что самой кровати и Ивана не видно, но Тилл всё равно смотрит. На секунду медики расходятся и его прошибает знакомый пристальный взгляд. Это длится всего несколько секунд, Ивана снова загораживают, но Тилл впервые за долгое время по-настоящему чувствует себя живым. Мизи с кем-то разговаривает на фоне, а всё, о чём Тилл может думать, — это то, что он хочет снова ощутить этот взгляд на себе. Ещё, ещё и ещё. Это полный пиздец. Он не может даже представить, какой головной болью это обернётся, но всё, о чём он думает, — это Иван. Через некоторое время Мизи трогает его за плечо: - Доктора сказали, что сейчас Ивану нужно отдохнуть и… - Отдохнуть?! Он и так дрых сколько, два месяца?! - Тилл, — Мизи гладит его по руке, но он не замечает этого, пытаясь рассмотреть Ивана. — Самое главное — он очнулся, нужно потерпеть ещё чуть-чуть. - Ладно. Я подожду, — он садится на пол прямо напротив входа в палату. - Но... я думаю, это займет как минимум несколько часов... - Ничего, я подожду, — повторяет Тилл, не сводя взгляда с фигур в белом. Через некоторое время врачи покидают палату и разрешают ему зайти, при условии, что он не будет будить Ивана и сообщит, когда тот проснется. Тилл соглашается, подтягивает задвинутый в угол стул, берёт со стола скетчбук и начинает рисовать. *** Через несколько часов Тилл слышит шуршание ткани, но упрямо не поднимает взгляд от наброска. Он уже повелся на это несколько раз: Иван просто ворочался во сне. А он обещал Мизи нарисовать их четверых в Саду… - Тилл..? Он медленно поднимает глаза и встречается взглядом с Иваном. Тот сонный, кажется, не совсем понимает, что происходит. Внутренности Тилла в очередной раз за этот день завязываются узлом. Раньше, до их с Иваном раунда, Тилл испытывал множество сильных эмоций — грусть, радость, тоску, ярость, счастье, отчаяние. Все эти чувства были ошеломляющими, но хотя бы понятными. Четкими, как правила в Саду: не заходи за красную линию — и не будешь наказан, не сбивайся с нот — и выживешь. Но то, что Тилл чувствует сейчас, не поддается никакому определению. Как будто его тянут в десяти разных направлениях одновременно. Он ощущает это с тех пор, как их спасли, но сейчас, глядя в глаза Ивана, это становится невыносимо. Тилл хочет… он хочет… - Меня сейчас стошнит, — выпаливает он, и, не дождавшись ответа Ивана, выбегает из палаты. Он бежит, не думая куда, и к счастью, за поворотом он натыкается на одного из врачей и вспоминает, что должен был позвать кого-то, когда Иван проснется. Это отличное оправдание, если бы оно хоть как-то помогало справиться с панической тошнотой. Через час и три круга вокруг базы Тилл достаточно успокаивается, чтобы попытаться аккуратно заглянуть в проем палаты. Иван полусидит, повернувшись лицом к окну. Тилл знает, что Иван знает, что он смотрит и знает, что Иван знает, что… Тилл мотает головой, пытаясь вытрясти все дурацкие мысли. - Тилл, — Иван смотрит на него этим своим взглядом, но быстро отводит глаза на стену. Этот взгляд обычно раздражал, иногда пугал, но сейчас Тилл просто рад. Смятение отступает, и он заходит в палату. Тилл спрашивает, как Иван себя чувствует, тот отвечает. Иван спрашивает, что произошло за время, пока он был в отключке, и Тилл рассказывает основные события. Еще про Хёну, Дьюи и Исаака. Про Мизи, конечно. Про то, как по-другому и странно ощущается жизнь без контроля. Иван, как всегда, внимательный слушатель, задает наводящие вопросы и уточняет детали. Они говорят и говорят, и Тилл забывает обо всем. Он рассказывает о том, как Дьюи и Хёна подрались за последнюю булочку за завтраком, как он нашел старую гитару на складе... Историй оказывается много, и почему-то очень важно рассказать их все. Иван ведет себя на удивление прилично, даже поддразнивает Тилла исключительно беззлобно. Они разговаривают, пока их не прерывают врачи. Тилл обещает вернуться завтра. Иван улыбается своей идеальной улыбкой, когда становится видно его клык. Тилл уходит и… он счастлив? До тех пор, пока, уже в кровати, на грани сна, ему не приходит в голову мысль: Иван никогда не был таким вежливым. Вернее, был. Но с кем угодно, кроме Тилла. С ним он всегда был странным, бесящим, непонятным и… Этот мудак просто отвлекал его, да? От всего, что случилось до того, как их спасли. Иван избегал всего, что могло натолкнуть на мысль об этом, так же филигранно, как раньше давил на все болевые точки Тилла. Тилл подскакивает на кровати. Он мчится по пустынным коридорам, врывается в палату, освещенную одним ночником. Иван спит… или делает вид, что спит. С ним никогда не знаешь ничего по-настоящему! - Тилл? — Иван медленно открывает глаза. Кажется, он и вправду спал. Тилл смотрит на него, и эмоции снова затапливают его. Он не знает, с чего начать, что спросить, или стоит просто ударить это идиотски красивое лицо… Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, пока в его голове не остается одна мысль, которая занимала его больше всех за это время: - Та вещь, которую ты сделал своим ртом…  - Какая? — голос Ивана все ещё хриплый, но это его голос. Голос живого Ивана, и это так… раздражающе. - Ты знаешь какую, ты придурок.  Иван только хмыкает в ответ, и чёрт, Тилл не собирался об этом рассказывать. Он пообещал себе, что эта тайна умрёт вместе с ним… - Пока ты был без сознания, я читал книжку, где девушка спала беспробудным сном. И её разбудили вот… этим.  - Поцелуем? — слово не звучит чужеродно, как поначалу у Тилла и Мизи. Иван тренировался что ли, мистер идеальное произношение? - И я решил попробовать. На тебе. — Тилл отворачивается, чувствуя, как краснеет до корней волос, но когда в ответ не звучит ничего остроумного, медленно переводит взгляд на Ивана и видит его ошарашенное лицо. Тилл определённо никогда не видел у него такого выражения. Это почему-то радует.  - Ты… попробовал что? — переспрашивает Иван, и… это румянец на его щеках? Тилл чувствует, будто наконец-то начинает побеждать в этой их бесконечной войне кто кому залезет под кожу.  - Я тебя поцеловал, — упорно повторяет он. — Но ты не проснулся, так что это, очевидно, не действенный метод.  Тилл ждёт, что вот сейчас Иван точно начнёт смеяться, но тот всё просто смотрит на него, даже не моргая. Это отличается от его обычного пристального взгляда, и Тилл не может понять, что это за эмоция. Неверие? Обида? Смущение?  - Ты… поцеловал… меня… чтобы… я… проснулся? — Иван повторяет медленно, словно пытаясь понять, не сошел ли он с ума. Кажется, несмотря на заверения врачей, что все в порядке, Ивана все-таки стоит проверить на повреждения мозга, раньше у него не было проблем с восприятием информации. - Но это не сработало, — терпеливо повторяет Тилл. - Если я сейчас отрублюсь, ты попробуешь ещё?  - Иван! Я тебе уже несколько раз повторил, что это не сработало, ты меня вообще слышишь?  - Я всё равно чувствую, что сейчас отрублюсь. Или я сплю? Или я на самом деле умер, и это просто сон моего умирающего мозга?  - Эй! — Тилл бьет его в плечо. В здоровое плечо. — Не шути так.  Иван молчит, и Тилл только сейчас замечает, как пальцы здоровой руки Ивана судорожно сжимают край его футболки.  - Тилл, — вымученно тянет он. — Ты тоже не шути так, пожалуйста. Нет, определенно нужно сказать медикам, чтобы они проверили мозг Ивана на повреждения.  - Ты влюблен в Мизи, — голос Ивана лишён любых эмоций, и вау, вот он, старый добрый Иван. Тилл почти ждёт, что он добавит что-то язвительное вроде: «Но со мной она любит общаться больше». Но Иван молчит.  - Это старые новости, — Тилл старается звучать как можно более спокойно, хотя и чувствует, что у него сейчас начнёт дергаться глаз. Наверняка у Ивана есть личный рейтинг, как быстро ему удавалось вывести Тилла из себя.  - О. Я могу тебя поздравить? — голос Ивана становится ещё более отстранённым. - С чем? С тем, что я пережил свою влюблённость в Мизи? Всего-то пришлось… — он хочет добавить про почти смерть Ивана, про поцелуй, про другой поцелуй, и про долгое, томительное ожидание взгляда Ивана на себе… но он вовремя захлопывает рот.  - Всего-то пришлось? — голос Ивана становится таким мягким, едва слышным, будто перышком провели по коже, и Тилл вдруг понимает, почему Ивана периодически звали на свидания. Вау, думает Тилл, это реально тупо с моей стороны.  - Мы с Мизи — друзья, — говорит он вслух, стараясь не думать о тех людях, которые предлагали Ивану… что они предлагали? Сделать то же, что Иван сделал с Тиллом, выдернуть из апатии и тоски, только чтобы сделать ещё хуже?  - Тилл, — рука Ивана слабо обхватывает его запястье. То ли потому что у Ивана нет сил, то ли чтобы дать возможность вырваться. Тилл хочет, чтобы Иван сжал сильнее. Кажется, безумие передается через поцелуи. Дьюи и Исаак точно одинаково безумны, и Тилл достаточно видел, как Хёна целует Мизи, чтобы эта теория имела под собой основание.  - Тилл, — шепчет Иван. В его голосе столько всего, что Тилл не может этого выносить. Он хочет что-нибудь разбить, сломать, расколотить. Он хочет трясти Ивана, пока тот не пообещает, что больше никогда, никогда не сделает чего-то настолько глупого, никогда не оставит Тилла, никогда… безумие определённо передаётся через поцелуи, решает Тилл. И в конце концов, совершенно нечестно, что ему приходится страдать в одиночку, когда виновник совсем рядом и наконец-то смотрит на него.  - Я хочу тебя ударить, — говорит Тилл.  - Хорошо, — выдыхает Иван спокойно. Как же он бесит, бесит, невыносимый придурок.  - Губами, — мстительно добавляет Тилл. — В рот.  Иван просто смотрит на него. Смотрит, сначала не понимая, потом ошарашенно, а потом Тилл целует его.