Психологический эксперимент

Покушение на президента компании — дело нехитрое. Чонин нажмет на курок и попадет прямо в цель. Это все, что вам нужно знать на этот счет. Подготовка к покушению — вот это настоящее искусство. Я не художник, не певец и не танцор. Но я рисую своей жертве красивую картинку, пою ей сладкие песни и технично двигаю бедрами. Все ради информации. Хенджин только выглядит твердым, жилистым и худым. На деле он мягче сладкой ваты: немного тепла, и вот она уже тает, растекаясь липкими цветными разводами по твоим рукам. — Пожалуйста, — он запрокидывает голову, разметав свои длинные волосы по простыням, — еще, — он вытаскивает язык и закатывает глаза, — Минхо, пожалуйста, еще, — я едва ли понимаю, что он там бормочет, но мне так нравится. Нравится, как он плавится, едва я прикасаюсь к его шее губами. У меня нет особых кинков, но в нем можно найти с десяток. Пухлые губы зовут меня по имени. Длинные руки гладят спину.  В ямке ключицы поместится целый бокал шампанского. Стройные бедра неожиданно очень сильно сжимают меня, когда я толкаюсь в него чуть грубее, чем должно было быть. Он вообще любит нежность, он живет ради нее, все его существо просит о ней. О ней умоляет приоткрытый рот, о ней шепчут азбукой Морзе пальцы, о ней плачут мокрыми дорожками по щекам слезы. Я отдал бы ее всю, но у меня ее нет, и я использую суррогат. Медленно растягиваю его, доводя до четырех пальцев, чтобы не было больно. Целую мягко, не кусаясь. Волосы не сжимаю в руках, а аккуратно поглаживаю, пропуская пряди через пальцы. Я пытаюсь говорить на его языке и искренне надеюсь, что акцент меня не выдает. Потому что на самом деле мне хочется сломать его. Хочется, как в детстве, нарисовать какую-то нелепую кляксу на этом чистом листе и сжать его в руках до обезображенного комка бумаги. Мне хочется его шлепать и кусать. Хочется слышать, как он умоляет меня остановиться. Хочется дать намек на надежду и отнять ее, наблюдая за тем, как куксится его лицо, готовое взорваться рыданиями. Но Хенджин — мой информатор. А моя профессия — получить у него необходимые данные.  В моем случае, я вытрахиваю их уже несколько месяцев, не только потираясь членом о его простату, но и втираясь в доверие. В какой-то момент начинаешь верить, что ты правда любишь. До следующего задания. Чонин — простая механика с виду, но невероятные чувства внутри.  Чонин любит оружие, любит убивать. На вид его работа: нажать курок. На деле его работа: любить смерть больше жизни. Это непросто. Я же — невероятные чувства с виду, но простая механика внутри. Люблю, когда мне подчиняется самый крепкий сейф, пусть и в человеческом обличии. На вид моя работа: очаровывать и очаровываться. На деле моя работа: сделать все, чтобы Чонин смог потом нажать на курок. Хенджин подо мной стонет совсем уж сладко, губы блестят от слюны, и его дырка сжимается вокруг меня слишком сильно. Стараюсь контролировать ситуацию: я еще не дошел до открытой дверцы сейфа. Я пока только подбираю код. Поэтому я выхожу из него, заменяя член пальцами, и принимаюсь выцеловывать его плоский живот. — Что ты делаешь? Верни… — Он звучит жалобно. Он очень нуждается в нежности. А я — в данных. Мне нужен хотя бы один намек, но, чтобы я его получил, нужно хорошо постараться. Я не отвечаю на его пустой вопрос — у меня нет времени для этих глупостей. Спускаюсь ртом к его бедрам и целую возле яиц. Они поджимаются, поджимается и он сам, весь, подкладывает под голову подушку и смотрит, с трепетом и интересом. Он любит на меня смотреть, а мне совсем не сложно подобрать ракурс поинтереснее. Поэтому, поднимаю на него хитрый взгляд и ставлю засос на внутренней стороне бедра. Хенджин шумно дышит и жмурится. Я зализываю засос на тот случай, если он был поставлен слишком болезненно, и подбираюсь к его члену. Он смотрит уже как-то нагло, и мне такое не очень нравится. Я сгибаю два пальца внутри него, и он так резко запрокидывает голову, что ударяется об изголовье кровати. Давлю на простату медленными и нежными толчками, будто держу его на своеобразном крючке из одного только обещания позволить ему кончить. На его животе уже лужица от предэякулята, но я не прикасаюсь к нему рукой. Прокладываю влажную дорожку от яиц до самой головки языком, наблюдая, как его живот втягивается, и слышу, как он шумно вдыхает. У меня есть суррогат нежности, он приготовлен хорошо и его практически не отличить от оригинала. Думаю, в работе с Хенджином я особенно преуспел в этом. — Жаль, я не смогу во вторник, — говорю я, а потом сразу беру головку его члена в рот, надавливая на простату пальцами. Хенджин всхлипывает. Звучит, как отличный саундтрек к завершенному делу и премии. Звучит, как спущенный курок Чонина. — Президент же прилетает во вторник. Его член утыкается мне в глотку и я сдерживаюсь, чтобы не набрать темп. Очень хочется быстро, но я здесь для дела, никого не интересуют мои хотелки. — Нет, — я слышу, как сейф открывается с громким щелчком в виде очередного стона, — президент… — сейф немного думает, прежде чем с очередным стоном открыться, — прилетает в понедельник вечером. Мы можем встретиться… во вторник. Я от радости хочу втрахать его в матрас, оставив на его заднице синяков по числу моих пальцев. Но вместо этого медленно вхожу в него, закинув его длинные ноги себе на плечи, и невыносимо медленно трахаю, смотря, как капли пота стекают по нему и впитываются в простынь. Зачем ему столько нежности? Куда он ее потом тратит? — Хорошо, родной, — не на задании я бы эти два слова рядом никогда бы не произнес. — Я рад это слышать. Я целую его, немного подвисая: его губы очень мягкие и это ощущается невероятно. Хенджин подо мной оплавляется до вздохов, всхлипов и бровей, сведенных домиком. Он трогательно стонет, когда кончает и совершенно очаровательно терпит чрезмерную стимуляцию, когда я чуть ускоряюсь, чтобы тоже заполучить свой оргазм.  Нужно же отпраздновать победу. — Люблю тебя,— я на задании такое никогда не говорю. Но ему почему-то вдруг хочется сказать. Три месяца, все-таки, достаточный срок, чтобы не забыть объект через сутки после того, как Чонин нажмет курок. Хенджин ничего не говорит в ответ, только довольно улыбается, а я молчу: мне его ответ совсем не нужен. Через час Хенджин провожает меня на пороге номера отеля, разморенный, вымытый мною и довольный донельзя. Теперь он и есть нежность — с этими влажными волосами на плечах, блуждающей улыбкой и губами, по которым то и дело проходится язык. — Я люблю тебя, — зачем-то повторяю я, целуя его на прощание. И зачем-то жду ответ. — Иди, — мягко улыбается он, гладит меня по спине рукой и открывает дверь, — до вторника. Этот его ответ мне почему-то не нравится. Я почему-то ждал другой… 🗝️ Вся команда ждёт от Чонина ответа по рации и вдруг слышит недовольное: — Это не он, тут баба какая-то. Президент прилетел тайно утром в субботу, а в вечер понедельника прилетела его жена с детьми. Чонин не нажал на курок, да это уже было и не нужно. Все бумаги, подписания которых мы так не хотели, уже были подписаны. Встречаться во вторник с Хенджином мне теперь не нужно. Но я все равно зачем-то прихожу. А он — нет. Хенджин — отработанный материал, неудачно завершенное дело, пятно в моей безупречной карьере. Мне не выдадут премию.  Но горечь во рту почему-то совсем не от этого…