Это неправильно

      В своих чувствах Юра не особо разобрался, но стал ясен хоть поверхностный факт влюблённости невыносимый и до кошмара неправильный — так быть не должно вообще: а Витя, судя по всем его действиям и словам, даже близко не таит в глубине души хоть что-то, схожее с «люблю, ценю, дорожу». И Юра всё равно на лице его зависает зрительно практически каждую встречу — высится желание сказать, что безмерно красив и любим, передать рисунки все, что были рисованными совершенно случайно. Здравый разум становится чем-то ненужным в эти моменты.       В пьяном бреду рвётся в объятия, не хочет уходить и отпускать. Спокойно даёт возможность дотронуться до себя — довести до машины, толкнуть на задние сиденья так, что потом ещё долго сам Юра будет злобно припоминать:       — Думал, локоть мне в обратную сторону вывернешь, — а дальше — заливаться смехом таким родным до ужаса, что и у Вити на лице улыбка читается. Но никто ничего не желает обсудить, поговорить откровенно наедине, как минимум, под действием алкоголя: всё равно Юра пить не умеет, и, казалось бы, давно мог что-то такое выпалить, отчего не отмоешься ни в жизнь, но контролирует же — заметно по моментам всем, когда пытается связать предложения, хочет что-то сказать, а потом уж резко выдаёт, что передумал.       — У тебя внешность хорошая, — говорит тихо, выпрямляясь и отворачиваясь, лишь бы не словить зрительный контакт. — Я бы рисовал только тебя.       Юра голову наверх поднимает, взгляд фокусирует на звёздах: он бы все созвездия назвал именем парня возле.       — Спасибо, мне приятно это слышать.       Витя думает, что ответил полный бред. Думает, что надо было хоть как-то разобраться в чужих словах и понять, что скрытый смысл, всё-таки, имеется. И совершенно правильно это всё — у Юры с этих слов пробирает холод по всему телу, а руки даются в слабую дрожь. И выпивает залпом всё, что оставалось в бутылке, отставляет её поодаль от себя, понимая, что сказал лишнего.       Витя не говорит о себе, о своих чувствах тоже умалчивает: словно он вообще не ощущает ничего и никогда, не видит намёков и взглядов, не слышит ничего — глупый. И это, бывает, выводит Юру до слёз и желания к херам все рисунки выкинуть, на которых ясны черты чужие.       — Слушай, ты вообще любишь кого-нибудь?       Слова остаются сигаретным дымом в воздухе, растворяются и молчание остаётся прежним. Каждая звезда на небе — его неозвученные чувства, его старания, которые так и останутся непонятыми Витей. Очередная попытка анализировать тонкие нити своих мыслей оставляет в растерянности: любовь обещает неизмеримое счастье, но требует полнейшей самоотдачи.       Молчит и не действует, но внутри осколками всё бьётся при виде того, как ласково общается Юра с девушкой, смотрит на неё и пытается поцеловать.       — Я хочу помочь вам, — тянет глупую улыбку на своём личике, стеклянным взглядом на неё глядит. — Хочу, чтобы у Вас, Саша, было больше счастливых моментов. Вся музыка на фоне становится навязчивой, слишком громкой, бьёт по ушам, и дальше следить за всем невозможно — Витя хватает парня под локоть, уводит дальше, говоря, что есть дело и они сюда не за любовными интригами гнали. У Юры чувства растворялись в свете красивом, в действиях своих и девушки напротив, и это было, кажется, прекрасно. Ведёт его до машины, усаживает на задние места и блокирует обе двери, чтобы наверняка не вышел — чёрт знает, что может удумать в щепки пьяный парень, который в целом никогда себя не контролирует в действиях. Надо отвезти домой, отправить спать и дальше с делом разбираться в одиночку.       — Ты всё мне испортил, — выдаёт так грустно, что Вите хочется к лицу смазливому приставить оружие, лезвие, лишь бы замолк. — Не дал поговорить с девушкой, а вдруг я там личную жизнь себе устраивал?       Витя смотрит в зеркало, параллельно машину заводит и с парковки выезжает на дорогу до дома парня — зрительно сталкивается с взглядом чужим, таким уставшим и, казалось бы, здесь и сейчас начнётся истерика. Всё теряется в эмоциональном хаосе. Чувственный порыв так или иначе сметёт в прах приоритеты, унесёт стремление к успеху, оставив за собою театр теней.       — Ты едешь домой, и должен проспаться. Возражать не выйдет от слова совсем: Юра и не торопится пробовать это делать, руки на груди скрещивает и в окно переводит взгляд.       Мать опять задаст вопрос, с кем по вечерам до позднего времени гуляет по улицам: с кем выпивает и как обстоят дела на личном — Юра предпочтёт промолчать, отвести взгляд и получить на это выдох, а затем уже и слова, чтобы шёл на кухню, где еда стоит. В ночи под тёплым светом настольной лампы снова нарисует на обрывках чужие черты лица — и дрожью пробьёт тело который раз, когда за дверью послышится шорох.