Смешно и нисколько не страшно

Это так смешно – у него дрожат коленки. Когда его судьба решалась, когда он давал речи, когда говорил с людьми которые могли раздавить его мягким движением ногтя – никакого страха. Чёткая уверенность, прямая осанка, хорошо артикулированная речь. Страх если и был, то выходил из тела с последним тяжёлым вздохом, а потом всё шло своим ходом. А сейчас у него сбивается дыхание. Виктор был весь жаром. Северным сиянием, бликом титана, искрами белого белого снега на фоне чёрного неба. В мире не было ничего кроме него одного. Один лишь Виктор, куда не глянь. У Джейса потеют ладони. К чему всё это? Поразить Джейса? Показать что он может дальше, выше, сильнее? Что право имеет? Что он не какой-то червь, а что-то необъятное, неопознанное, непобеждённое? Что на него стоит смотреть и восхищаться? Что он из себя представляет что-то больше чем какая-то сопливая история про мальчика калеку, который поднялся и что-то там сделал, чтобы потом великий и могучий Джеймс Талисович свершил историю, а Виктора бы упоминали лишь как “друг великого изобретателя Джейса Талиса”? Чтобы Джейс Талис смотрел только на него? Чтобы Джейс видел его? Ну начнём с того, что Виктор Джейса от суицида спас, своё имя ему назвал и совсем слегка ему улыбнулся – этого Джейсу было достаточно чтобы до конца дней лежать перед ним носом в пол, лизать ему ноги и есть горстями землю по которой он ходил. Этим можно было бы и закончить для краткости, но краткость никогда бы не смогла рассказать о всём том Викторе, которого видел Джейс. Джейс видел человека контраста – эго больше чем хекс ворота в один момент, в другой момент он тихо мнётся перед сценой и не входит,потому что боится замарать мечту Джейса своим видом; в один момент он страха не чует, он танкует вперёд, он сильнее всех миротворцев, он трясёт ключами, будто в руках его не ключи, а рычаги власти, он знает Джейса три секунды и ему нисколько не страшно, в другой момент он светочувствителен и он не может пойти на балл, совершенно, там будут все эти люди, а все эти люди его не жалуют, а он не жалует всех этих людей, да и вообще, Джейс, ты у нас лицо прогресса, я так, мозги да и только; в один момент он выглядит даже больше чем Джейс, он разбирает и собирает обратно механизмы вслепую всё искрится и взрывается и кажется, что он не может пострадать, кажется, что он живее всех живых, кажется, что он никогда не умрёт, в другую секунду… В другую секунду он монструозно смотрит на него снизу вверх. В этом силуэте едва ли узнать Виктора. Только если присмотреться. Только если склонить голову под определёный градус и зажмуриться. Джейс видит его. Его и это дрянное одеяло, от которого Виктора теперь не отклеить, видимо. Не отпускает. Его, Джейса. Держит так близко к себе, как только можно. И после этого он сам спрашивает, почему Джейс продолжает? Потому что во всех таймлайнах, во всех возможностях Виктор всегда один. В тени или на свету, как гений и как оборванец, он всегда один. Он всегда на расстоянии вытянутой руки от людей, от людей которых он так хочет знать. Он всегда на расстоянии своих изобретений от людей которых хочет держать ближе чем собственное сердце. Он будет гением, он решит мировой голод, он вылечит рак, он, незнамо как, но пробежит марафон, действительно пробежит, только пожалуйста любите, любите, любите его!!! Он знает – он калека, он червь, он грязь, он никто и звать его никак, в списках фамилий он не значится, но он совершит чудо, он достанет звезду, и хотя бы за звезду любите его, если больше не за что. Только любите… Но не дай бог вам действительно его любить. Ведь это ложь. Ведь это не серьёзно. Это злая шутка. Любите его звёзды, его гении, его марафоны, это всё любите, а его не надо. Не смейте. У него сердце слабое, нервы расшатаны. Давайте не будем врать себе. Давайте будем честны. А всё же… Это даже смешно как дрожат его веки. Как сбивается его дыхание. Он – бог наяву. Не ваши сказки, он сильнее самой силы, он вне её, он то, чего человеку не понять и через тысячу лет. А голос дрожит. И брови – мохнатые гусеницы – кривяться и весь он снова пытается закрыться, уйти в свою тесную, удушающую раковину, только бы его не видели. Разглядывайте, господа, перламутр, разглядывайте ребристое чудо, блики, отливы, разводы, но бога ради не смотрите на это уставшее тело, на это ничтожество, которое ничего и не может, кроме как барахтаться в отравленном водоёме и истерично складывать витиеватый перламутр на лице своей тесной тупой ракушечки. Дорогой человек контраст. Даже в тот момент, когда он может низвергнуть весь мир, когда в руках его власть, которая не снилась и самому страшному тирану, когда он может украсть даже небо у каких-то там людишек под его ногами, он корчится на полу, и он уязвлен такой глупой вещью как сочувствие. Он свергнут такой маленькой вещью как симпатия. Он разбит такой грязной вещью как любовь. И вся его поза будто фраза “не смотри на меня”. А Джейс видит его. И мягко держит его за руку. Тонкую, воробьиные кости, очень грубую и даже так немного холодную. Руки которые собрали фильтры для воды, чтобы дети в бедных районах не купались в отходах, не могут быть некрасивыми. Руки, которые нежнейше держали мечту Джейса, не могут быть некрасивы. Руки, которые редко, но нежились на его плече, ободряя, не могут быть некрасивы. Джейс держит его руку осторожней чем самый взрывоопасный кристал. Как самую ценную вещь. Как саму дорогую. Он отдаёт всё то, что дал ему Виктор. Всю поддержку, все лёгкие кивки головой, все окончания фраз, от которых казалось что между ними что-то большее чем ментальная связь, будто они заговорщики и говорят на языке, который никто больше и не знает, все мимолётные взгляды, всю храбрость, всю уверенность, всю надежду. Этот широкий жест будто фраза “В ином мире я бы давал тебе греть свои руки о мой загривок и ноги о мои ноги, и меня пробирал бы холод и я бы корчился, но я бы не скидывал ни руки твои, ни ноги, а тихо бы терпел, потому что это так ничтожно по сравнению с твоей улыбкой, по сравнению с тем, что я знаю, что тебе хорошо. Я бы стерпел все твои злые слова, которые ты скажешь, когда увидишь, что весь город исписан твоим именем, что каждая скамейка отмечена тобой, что каждое дерево навеки будет твоим памятником. Ты скажешь, что это по-детски, я смолчу, мне достаточно одного лишь триумфа что адже подзаборные псы будут знать твоё имя. Я буду утыкаться тебе в спину, когда мы спим, и ты будешь смеяться, от того что я такой верный пёс, но я буду утыкаться тебе в спину, и щекой буду чувствовать как ты мерно будешь дышать, так спокойно, и ничего в мире не будет для меня важнее, чем знать что ты дышишь, знать, что с тобой всё впорядке”. Так смешно, как мерцают его глаза. И как Джейсовы глаза слезятся от этого. Он всегда был таким слюнтяем, готовым развесить сопли в любой подходящий и неподходящий момент. А может и не всегда. Но всё до Виктора и всё после него уже так неважно. Так вторично. А он теперь так близко. Ближе чем кожа. Он под кожей, где-то в районе солнечного сплетения, теплится и уже никогда не вылезет. А оно и не надо. Они друзья. Партнёры. Любовники. Кто угодно, честное слово, назови хоть десять миллионов слов из всех языков мира, все варианты которые могут обозначать “мы, мы вместе, я и ты, что-то большее чем просто я плюс ты, что-то большее чем один и один, мы даже не два, мы что-то новое, что-то живое, искрящееся, звенящее, такое храброе и такое пугливое, мы что-то вроде света, тепла и света, и больше ничто” и всё будет про них. Про Виктора и Джейса. Джейса и Виктора. В любой конбинации, в любом варианте, как угодно, но вместе, вместе, вместе и ближе чем кожа, ближе чем кровь, ближе чем что-то, что я называю собой. Где-то там ты и сидишь. И уже никогда не выберешься. А оно и не нужно. И так страшно. Такого страха в школе не учат. Такой страх узнают когда плоть начинает гнить, а разум течёт через уши. И тело всё дрожит крупной дрожью, если этот свет можно назвать телом. Какой логичный конец у этого сюжета? Не хочется выговаривать это слово, но он уже не ребёнок. Смерть укрывает их обоих как злосчастное одеяло – тёмное синее снаружи, махрово красное внутри. Ему так страшно. Что он знает о боли? Месяц или год или целая вечность сломанной ноги, ноги неправильно сросшейся, ноги гниющей, холод, понос от неправильно сготовленых саламандр, обильное слюноотделение, галлюцинации, резко седеющие и резко выпадающие волосы, резкий сброс веса, боль в позвоночнике, потому что хрен ты нормально ходить будешь со сломанной ногой, умная ты голова. Но…это ведь лишь частица того что он то пережил.Такой боли в школе не учат, такую боль ты узнаёшь в лицо, когда летишь носом вперёд в асфальт. И так до конца жизни. Джейсу так страшно. И Виктор держит его. Уже спокойно. Ему не впервой умирать. Ему умирать уже скушно. Он держит его и ласково гладит большим пальцем. Сложно не реветь, когда вот вот на частицы разорвёт, и Джейс ревёт. Тихонько очень. Стараясь не раздражать. Что он сейчас-то разревелся? Виктор уже раза два умер, в таких муках извивался и что-то не слезинки, а ты – здоровая детина – сопли пускаешь. А Виктор тянет его ближе. И взгляд как тогда – тёплый и пронзительный. Взгляд как целая фраза “Я с тобой”. И становиться чуточку легче. Страшно только тогда, когда доктор говорит “у меня плохие новости”. А дальше уже не страшно. Теперь не страшно. Виктор смел, он уже в этих делах мастер, он уже прошарен. Ему уже не страшно. Ему немного смешно, немного грустно. Но не страшно. И у Джейса отлегает от сердца. И когда Виктор вытягивает свою тонкую лебединую шею и его потрескавшиеся губы боязливо касаются губ, Джейс даже хихикает – у него-то губы влажные и солёные от слёз. И даже не открывая глаз, он может поклясться, что Виктор улыбается. И это немного смешно – даже с закрытыми глазами Джейс его видит.