Подворотни только для любовников

И почему люди должны быть такими одинокими и несчастными? Юнги сидел на небольшом диванчике в опустевшей квартире и думал об этом, думал, думал, думал… Теперь он совсем один и никому не нужен. Только, может, государству, чтобы с ранних лет платить налоги на содержание армии, парламента, президента и всего такого?.. А нет, и государству тоже не нужен. Вместо извещения о налоговой задолженности в почтовом ящике лежат счета за больничные расходы и напоминание о просрочке платы за купленный в кредит гроб. Теперь совсем один. Он был достаточно близок с матерью, чтобы осесть на пол прямо посреди вестибюля офисного здания во время звонка из больницы. Организм не выдержал переутомления, сердце встало. Очень жаль. Да, очень. И вот что интересно: это только с ним все так неправильно или это нормально — он ведь даже попрощаться не успел, все думал заехать на выходных, но сил каждый раз оставалось только на то, чтобы доползти до своей захудалой однушки в двадцать квадратов и все, никаких тебе поездок к матери, а снова только извиняющиеся звонки с просьбой ее упахиваться поменьше. Теперь он… оглушительно одинок. Звучит это одиночество отвратительно холодно, неприятно потрескивая электрическими разрядами в кончиках пальцев и формируясь вязким комком слез в горле. Она там, так и осталась в совсем непрезентабельной морозильной камере, покрытой деревянной прошивкой, а он тут, распродал почти все, что успел накупить за годы самостоятельной жизни, и вернулся к той точке, когда взрослость еще не наступила и он совсем еще юный и нуждающийся в постоянной заботе и поддержке, а взять ее не откуда, и остается только сидеть и жалеть себя. Просто… почему столько боли, грусти и одиночества может так сразу свалиться на одного человека. Неужели кому-то удается это пережить? Юнги, кажется, что это просто невозможно. Ну, неужели вот он на этих костлявых плечах и тощих ногах он сможет поднять это на себе? Каксделать это совсем одному? Нет, не получится. В особенности, когда вся звукозаписывающая техника, буквально единственное, что спасало от скатывания в глухое уныние, распродана подчистую. Не получится. Даже на улицу выйти не получается, что уж говорить о пробежках на скорость до метро и по эскалаторам, человеческий рой в вагонах, на улицах и вообще везде, где только можно, недовольство начальства и исправление правок. Нет, чтобы жить, нужно сражаться, а он не готов. И только ли дело в смерти матери или он просто такой слабак, Юнги не знал… Тоько удивлялся и говорил себе: у всех получается, а у тебя нет. Ну что ты за сын такой, что за работник. Никчемный. Ну хоть на улицу бы вышел. Хорошо. Хорошо, хорошо. Юнги выйдет. Пойдет, пройдется по улицам города, будто ему это ничего не стоит, даже сражения с самим собой. Он натягивает на домашнюю несколько дней не меняную футболку кожаную куртку, натягивает поверх домашних шорт узкие джинсы, повязывает на голову некогда яркую, но теперь уже совершенно выцветшую бандану и закрывает за собой дверь. В подъезде намного прохладнее. Он пару секунд думает, стоит ли, затем вынимает ключ из замочной скважины и через лифт побыстрее прорывается на улицу, пока не передумал. Осень, ранее бывшая совсем теплой, начинает крепчать и превращать людей в куски замороженного мяса. Юнги ступает тонкой подошвой кед по холодному асфальту и замечает, как постепенно перестает чувствовать ступни, и ладони, и голову, и вообще все. А между тем остальные люди все еще готовы бороться за свою жизнь, и им хоть бы что на эту премерзкую холодную погоду. Они посильнее надвигают теплые шапки на лоб и, борясь, шагают дальше по своим делам. Проходя мимо одного из неприметных поворотов в тупик, Юнги замечает чересчур активную толпу таких же борющихся. Он останавливается, не сразу соображая, что там происходит и почему люди в такую погоду сбиваются в группки, смеются, хлопают и весело присвистывают. Что за эдакое заслуживает такой реакции в эту дерьмовую погоду? Подходя чуть ближе, он замечает по одному танцующих в кругу людей. И все вдруг становится довольно логичным. Действительно забавно, весело. Они активно сменяют друг друга, буквально сражаются за то, кто более оригинален в своем управлении телом. Это танцевальный баттл, все просто. И его туда не приглашали. Давай же, топай дальше, Мин Юнги. Он уже было разворачивается, чтоб идти и дальше несчастно созерцать протекающую в городе жизнь, но в поле зрения попадает едко-зеленая (как эти цвета там называются?.. а, вот! кислотная!) шапка и, о ужас, двигается она совсем как-то по-другому… как и парень, который ее носит. Почему он и что в его движениях было такого особенного, понять было сложно. Он совсем не слушал ритм, даже не пытался подстроиться под него, он сам его создавал — своими движениями, щелчками пальцев и подпеванием. И это была не та же самая мелодия, что существовала некогда до него — что-то совершенно новое, очень свежее, довольно оригинальное. Теперь та песня, что была до этого парня в кислотно-зеленой бини, превратилась в абсолютную посредственность. Грустно для ее автора, здорово для танцора. И для Юнги, наверное, тоже… Для совершенно очарованного Юнги. Но вот парня в кругу сменяет, возможно, не менее оригинально одетая, но менее оригинально танцующая девушка, и Юнги вновь становится так же паршиво, как было до. Жаль, а он-то на секунду подумал, что ему станет лучше. Жаль… И снова ему пора развернуться уже и уйти, но он еще пару секунд позволяет своему взгляду прилипнуть к дурацкой ярко-зеленой шапке. Через неделю он снова заставляет себя выйти. Погода практически не изменилась. Юнги зачем-то идет той же дорогой, что и неделю назад, зачем-то останавливается у того же самого тупика и всматривается в чужую толпу. Зеленой шапки нет. Глаза как-то совершенно произвольно (фактически без спросу) ищут слегка стершиеся в памяти черты лица и, когда наконец натыкаются на знакомое, наполовину обмотанное шарфом личико, расслабляются. Толпа вмиг становится менее чужой. Тот парень похлопывает, видимо, своего знакомого по плечу и, чуть прикрывая ладонью лицо, секунду шепчет что-то ему на ухо перед тем, как оказывается вытолкнутым в центр круга. Но это совершенно его не смущает. (Он был готов? Или знал заранее?) Парень просто снова начинает творить новую музыку из старой и, черт, это действительно заставляет Юнги на несколько мгновений почувствовать себя счастливее. На этот раз, когда его выступление прерывается следующим танцором, Мин не уходит. Он остается, будто ждет чего-то еще. Стоит в стороне, взглядом сверлит макушку парня, который вместе со всеми хлопает и время от времени что-то выкрикивает, а затем снова оказывается выдавленным в круг. С того дня Юнги начинает чаще ходить мимо. Точнее… не мимо, а к тому закоулку. По счастливой случайности каждый раз находит знакомое лицо и уходит только после окончания баттла, когда все медленно начинают расползаться по разным сторонам улицы. Старается не пропустить ни одного его выступления. Иногда после таких прогулок, совершенно разбитый и безработный, он все же находит в себе силы записать пару музыкальных набросков, которые пришли ему в голову, пока тот парень танцевал в центре. Эти каракули могли бы стать хитом, возьмись кто-нибудь грамотно доработать их. Может, не для всех, а только для него, но какая разница. Иногда искусство — не для масс. Однажды Юнги не уходит и после того, как все начинают расходиться. Он еще какое-то время стоит в стороне, наблюдая, как танцор собирает свои вещи в сумку и за раз отхлебывает половину литровой бутылки воды, и вдруг решает подойти. — Мм, привет? — довольно неуверенно здоровается Мин. — Ты так сомневаешься, поздороваться со мной или нет, будто я какой-то маньяк из подворотни, — усмехается парень двусмысленности собственной шутки, немного оттягивая в сторону ворот серого лонгслива, пытаясь запустить внутрь холодный воздух. — Я уже видел тебя здесь. Давно хотел подойти? Юнги мнется и угрожает самому себе свернуть шею за то, что не подумал, что ему вообще на самом деле нужно, прежде чем подойти. — Можно. и так сказать, — наконец соглашается он. — Уф, жарко, — продолжает обмахиваться танцор, одной рукой подбирая свою спортивную сумку с земли. — Ну и? Чего хотел-то? Я голодный ужасно, давай быстрее. Мину становится очень неловко, и он уже думает уйти на попятную, отделаться дежурным комплиментом и свалить в туман. Да, пожалуй, это было бы самое здравое решение, но… — Я хотел узнать, занимаешься ли ты… — язык выпаливает, прежде чем мозг думает, и Мин пару секунд стоит молча, не зная, как продолжить. — Сексом? Обязательно, — игриво хихикает танцор. — Причем довольно регулярно. — Нет-нет, кхм, я не это имел в виду… Ты занимаешься музыкой? — Эээы… — совершенно не ожидая, тянет парень, — нет, а что? — Ну может тогда танцами? — Не тупи, пацан, — Юнги на этих словах неприятно щурит нос. Он не пацан и, тем более, не тупой (может только если самую малость). — Естественно, я занимаюсь танцами. Иначе что бы, по-твоему, я здесь делал в такой дубак? — снова усмехается брюнет. — Окей, — начинает немного злиться Юнги — то ли на чересчур непонятливого незнакомца, то ли на свою тупую башку, не способную сформулировать мысль грамотно. — А персонально ты кому-нибудь уроки даешь? — Э, нет, пацан, — отмахивается танцор и, чуть отодвигая Мина в сторону, собирается уходить. — Ко мне вот с этим точно не надо. Хочешь потрахаться — запросто. Я не откажусь, — скептично оглядывает собеседника сверху вниз. — Только справку предоставь, что ты не заразный. Со всем остальным можешь идти лесом. Он пару раз шмыгает замерзшим покрасневшим на морозе носом и шагает прочь. Ну нахрен этих миловидных мальчиков с улицы. Сначала строят наивные ничего не знающие глазки, а потом мастерски сваливают в туман, присваивая твой стиль и техники. Было дело, проходили. — При чем тут секс? — догоняет Юнги. — Мне нужно… я хочу заниматься с тобой танцами. Неужели у тебя такие дорогие уроки? — Для тебя — да, пацан. — Черт, да я старше тебя, — заводится Юнги, от злости по привычке понижая голос. — Хватит так меня называть. Танцор немного торопеет, но старается держать удар. — Выглядишь мелким, значит пацан, — он снова внимательно оглядывает Юнги, перегородившего ему дорогу. Люди, раздражающе снующие вдоль по улице, начинают настороженно оглядываться. Неужели сейчас будет потасовка? Свежее шоу на потеху публике, вот ведь счастье-то! Юнги старается сохранять голову холодной, медленно выдыхает и спрашивает снова. — Если бы у меня чесался член, я бы не стал искать кого ни попадя в какой-то подворотне. Так значит ты не даешь частных уроков? — Не даю, — обиженно сжимая губы в узкую полоску, отвечает незнакомец. — Окей, так бы сразу, — заканчивает Юнги и, резко разворачиваясь на пятках, уходит в сторону дома, так и не закончив традиционный круг по району. Танцор недовольно поднимает брови вверх, пожимает плечами и, как ни в чем не бывало, шагает в противоположную сторону. Следующие пару недель Юнги снова безвылазно сидит дома. Время иногда растягивается до вязкой бесконечности, а иногда, оставаясь совершенно незамеченным, утекает сквозь пальцы. Как и деньги. Скоро придется выходить на работу, и Юнги от этой мысли вновь и вновь ужасно устает и за секунду отключается, снова уходя в отруб на добрых пять часов. Потребность в еде и свежем воздухе снова выгоняет его на улицу. Он заходит в супермаркет в соседних домах, закупает все необходимое на следующую неделю сугубо домашнего существования и выходит на крыльцо. Закуривает и думает, хочет ли он снова дойти до того тупика или нет. Сигарета быстро тлеет на ветру и, начиная обжигать огрубевшую от постоянной игры на гитаре кожу пальцев, наконец приводит Юнги в себя. Он идет в сторону той самой подворотни, по максимуму срезая путь, и нервно посматривает на время, вспыхивающее на экране телефона. 21:59. Поздно. Наверное, все уже разошлись. Непонятно зачем, он прибавляет шагу. Когда до поворота остается всего пару шагов, он медлит. Оттуда доносятся звуки музыки, но голосов почти совсем не слышно, а значит и людей по логике вещей всего ничего. Хочет ли он увидеть, кто там? Хочет или нет? В итоге он делает шаг вперед и, как некстати, удар от внезапного столкновения больше всего приходится именно на поврежденное плечо. — Ауч, черт, — шипит Юнги. — Блин, прости-прости-прости, — лепечет смазливый пацан, примерно одного с ним роста, с выкрашенными в нежно-розовый цвет волосами. — Я, блин, не знал, что кто-то вырулит сюда из-за угла. Не подумал как-то, кха-хах. Он уязвленно потирает нос, которым влепился в плечо Мина, и любопытно оглядывает визави. — Мне кажется, ты здесь уже бывал, да ведь? — внимательно всматриваясь, он наклоняет голову вбок, будто так лучше видно. — Стой-стой, погоди, — он рукой придерживает Мина за больное плечо и отворачивается назад к толпе танцующих. — Хос… Хос… Юнги закатывает глаза в потемневшее небо, затем приходит в себя и озлобленно затыкает рот крашенного рукой. — Тшш, да не ори ты так. Приходил я сюда уже, и что с того? — Мгх, так это ты подфивал к Хосоку клинья насфет перфональных санятий, — продолжает болтать даже свозь минову руку на рту мелкий, попутно играя бровями. Хосок, тот самый безымянный танцор, до этого стоящий спиной к выходу из тупика, наконец разворачивается на крики, и, увидев представшую перед ним картину, быстро шагает в сторону этих двоих, параллельно подхватывая с асфальта любимую спортивную сумку. Вот бесит его, когда что-то идет не по плану. До ручки просто. Хотел же тупо отдохнуть после сходки, а теперь снова дебильные разговоры с мистером-кем-ни-попадя вести. — Чим, отойди-ка от этого типа, — парень аккуратно, почти нежно отодвигает розоволосого в сторону и презрительно пялится на пришедшего странного незнакомца. — Че ты орал-то? — Так вот… тут твой новый ученик пришел, — Чимин подмигивает хену, доводя его и словами, и жестами чуть ли не до белой горячки. — Чим, завали, а, — Хосок теперь уже очень недовольно отпихивает того в сторону и, напоследок снова оглядывая вновь заявившегося низкорослика, проходит мимо, на выход из тупика. — Я пасс сегодня. Потом тебе отпишу. Юнги, которому тут типа тоже больше делать нечего, нагоняет танцора. — А вы трахаться сразу или бухать сначала пойдете? — доносится сзади высокий голос засранца. — А то может я с вами пошел бы? Мин тоже его слышит и пристально оглядывает лицо Хосока. Он совсем не возмущен? Или делает вид, что не слышит? Или для него такие разговорчики в порядке вещей? Хосок ловит на себе чужие взгляды и тыкает Мина в макушку. — Не оглядывайся, — недовольно бурчит он под нос. — Вперед смотри и топай дальше. — Чон Хосок, ну ты и скотина, торчишь мне теперь! — отчаянно кричит Чимин напоследок, и уже отвернувшись продолжает так же, как и старший, ныть себе под нос. — Нет, ну как можно лучшего друга-то кидануть… Боже, вот ведь гад неблагодарный… И кто потом в случае чего опять отдуваться будет… Правильно, Чимин… Угу…. Юнги уже очень слабо понимает, зачем снова появился у этой дурацкой подворотни. От этого только вновь ноющее плечо, на ремонт которого денег, конечно же, нет, и дебильные разговорчики с какой-то шпаной. А он-то думал, что этот Хосок специализируется по чему-то более высокому, чем простым танцулькам в тупиках и гейским перепихонам с такими же друганами-танцорами, думал, что сможет записать какой-то совершенно нереальный микстейп, вдохновляясь этим нереальным парнем. Но ни о высоком, ни о микстейпе уже не идет и речи, а мысли теперь крутятся только о том, как бы побыстрее свалить домой и снова похоронить себя и свой творческий потенциал под теплым одеялом и захудалым пледом в придачу. Нет, все-таки жизнь дерьмо, а мысли о волшебном незнакомце, который решит все твои проблемы и вылечит экзистенциальный кризис, и того хуже. Ебаное разочарование. — Че снова приперся? — первым заговаривает Хосок спустя пять долгих молчаливых минут. — Я думал, ты больше не интересуешься… — И не интересуюсь, — как-то очень грубо отвечает Мин. — Серьезно? Ну и смысл снова там ошивался? — оскорбленным тоном Хосок продолжает наезды. — Из-за твоих диких просьб на всю округу о том, что тебе кровь из носу нужны занятия танцами со мной, у меня теперь проблемы. — Мда, — злобно уточняет Юнги. И Хосок вроде как такого отношения даже и не заслужил, но Мина жутко бесит, что жизнь так и не собирается налаживаться, а извергает только еще больше дерьма, особенно в районе ушибленного плечевого сустава. — И какие же у такого высококачественного танцора могут быть проблемы? От учеников проходу нет? — Да, как ты угадал? — саркастично хихикает в ответ Чон. — Придурок… — Че ты сейчас сказал? — переспрашивает Юнги, на секунду тормозя движение. Хосок тоже останавливается и разворачивается к нему лицом. — Я сказал, что лучше бы уж ты просто предложил понравившемуся тебе парню по-быстрому перепихнуться, чем лез бы к нему со своими назойливыми просьбами о персональных занятиях. — Хм, что-то не клеится в твоих тупых предъявах, как там тебя… — Юнги театрально чешет бровь, подходя чуть ближе, — ах да, Чон Хосок. То есть предложение потрахаться как последней дешевке в прогнившей подворотне жизнь бы тебе не испортило, но зато восхищение твоим танцевальным талантом и просьба поработать совместно приносит тебе проблемы… Очень странно, не считаешь? — Не тебе судить, что для меня странно, а что нет, — чуть храбрится Хосок. От такой интонации это придурошного его уже который раз ебать как знатно выкашивает. — И да, предложение перепихона для меня более приемлемо, чем, как там тебя… ах да, просьба поработать совместно. — И что, дашь прям вот так? — уточняет Юнги, уверенно ожидая отрицательного ответа. — Ну дам. А ты хочешь? — с непонятным блеском в глазах мямлит Хосок. Юнги не помнит, как они оказываются в его квартире на полу. Последнее, что он помнит перед оргазмом, это то, что ужасно хотел раздолбать этому кретину нос смачным хуком справа. Но теперь он полуголым лежит на жестком полу, обкончавшись в презерватив, сверху разомлело покачивает бедрами Чон Хосок, прогибаясь назад в спине, а его голова безбожно гудит, наконец забившись в бешеном припадке мозговой активности. — Может теперь я тебя? — тихо шепчет сухими потрескавшимися губами брюнет. — Мм, отъебись, — Юнги закидывает руку на глаза. — Ну пожалуйста, — осторожно возвращается в нормальное положение Хосок и соблазнительно тянется к чужим губам за мягким поцелуем. — Зато я буду тихим, как ты и хотел… Мм? Когда ноги Мина, задранные к потолку, лежат на плечах у Чона, а его член плавно двигается в его маленькой нерастянутой жопе, Юнги глохнет от громких, чертовски возбуждающих стонов Хосока на ухо. — Ты же, блять, говорил, что будешь тихим, — наигранно шипит он. — Тут стены картонные. Если соседи вызовут полицию, будешь потом им на ухо так мурлыкать, понял? — Агхм, — будто специально продолжает Чон, прикрывая глаза от удовольствия и двигаясь ужасно плавно, почти дразняще. — Аахмм, ааа, да, детка, сделай это для меня. Он ужасно пошло уговаривает Юнги кончить, кладя руку на его член и начиная быстро надрачивать, так что тому уже вообще плевать, если честно, насколько громко этот придурок стонет. Просто пусть бы не останавливался, а с остальным хрен с ним. Ему тут, между прочим, мозг сейчас конкретно перепрошивает после длительного недотраха — какие, к черту, соседи, если по-честному? Они трахаются до тех пор, пока Юнги не отрубается от усталости прямо во время секса. Хосок несчастно выдыхает, выходя из него, и надрачивает себе в противоположную от него сторону. Так и не кончив в последний раз, он неспешно собирается, накрывает Юнги пледом, что валяется прямо на диване, и пишет записку: «Если захочешь повторить, маякни» и невзрачный, плохо запоминающийся номер в качестве приписки в самом низу. Юнги после этого просыпается нескоро, да и то, только от того, что тело ужасно затекло от сна на твердой поверхности. Найдя записку, валяющуюся где-то рядом на полу, он то ли улыбается, то ли неуверенно поджимает губы, а затем перебирается на диван и снова надолго засыпает. Хосок и не ждал, что этот вечно им недовольный пацан заявится вновь. Он достаточно прямолинейно высказался насчет того, что он о Чоне думает — кто ни попадя, дешевка с переулка и прочее. К тому же, сообщений от новых контактов так и не приходило — короче, тут и так все понятно без прочих объяснений. И почему только его так сильно цепляет какой-то проходимец? Уколол гордость, задел за больное, и что с того? Будто с ним так уже не поступали, ну, в самом деле. Пора бы ему уже завязывать с такими непорядочными похождениями, — поучал себя Хосок, с утреца пораньше тренируясь в арендуемом им обшарпанном танцзале. Пора в принципе заканчивать с такой жизнью, брать себя в руки и пробовать еще раз, еще, еще, пока не получится. И ничего, если по дороге кто-нибудь снова раздолбает ему всю душу — все пройдет. В прошлый раз же прошло, значит и в этот прокатит. Он едко скалится себе в отражение, затем как-то печально оглядывает пустой зал, на секунду допускает мысль «а что, если…?», но, осмыслив ее всерьез, недовольно трясет головой, прогоняя глупости прочь, и снова начинает отрабатывать свежую комбинацию под новый трек любимого исполнителя. Вечером все снова стягиваются в уже устоявшееся всем удобное для баттлов место. Не доволен ли Хосок тем, что больше не ловит на себе пристальные взгляды того придурка? Да, чего скрывать. Всегда приятно знать, что кому-то ты нравишься больше остальных, даже если этот кто-то абсолютно незнакомый, но очень симпатичный грубый ублюдок, обозвавший тебя дешевкой. (А Юнги чисто технически Хосока дешевкой не называл. Он образно обрисовал ситуацию со стороны, напрямую к танцору ее не адресуя. Это обзывательством не считается, на секундочку!) И ублюдок этот не появлялся у того тупика ни через день, ни через три, ни через неделю. Хосок уже начал себя отговаривать от того, чтобы каждый день наряжаться как попугай во что по-ярче — то новая кислотно-оранжевая бини, то светоотражающая серебристая куртка, то болтающиеся на бедрах штаны-милитари. Не придет он больше, ему такие, из подворотен, да еще и отказывающие в совместной работе, не в кайф походу. Ну и черта с два с ним. Больно надо. Ради хорошего секса Хосок не будет жертвовать чуть ли не единственным теперь принципом в своей жизни. После своего самого крышесносного провала он и так ни во что не ставит ни себя, ни свое тело, ни всеми признанное танцевальное мастерство, только и делает, что отчитывает себя. Так что ради какого-то проходимца снова жертвовать возможностью в большую жизнь он не станет. Когда он будто бы избавляется от горечи недовольства и наконец забывает о своем последнем секс-партнере, тот появляется вновь. Чон его замечает, конечно, не сразу — кретин приперся в самый разгар, когда толпа желающих поучаствовать в баттле и просто глазеющих рядом была еще велика. Мешался с толпой, ничем не отсвечивал, будто прятался — вот идиот. Но за долгие годы Хосок привык чувствовать на себя чужие пристальные взгляды, и привычка снова его не подвела. Сказать, что внутри ничего не екнуло, было бы ложью. Но Хосок тоже постарался сделать вид, что никого не замечает. Делать первый шаг навстречу он пока что больше не собирался. Так оно все и закончилось: Хосок все проморгал, делая вид, что пацана не замечает, чрезмерно отдаваясь потоку танцев, а тот слинял незамеченным. И снова ни тебе приветствий после хорошего перепихона, ни жалких односложных смс в телефоне, ничего. И ладно. Юнги все не мог решить, что ему еще от этого недоноска нужно — просто так трахаться с кем-то, кто занимается сексом довольно регулярно, он желанием не горел, а от чисто творческого взаимодействия тот тоже отказался. Казалось бы, разговор короткий — хорош таскаться мимо этого несчастного проулка, иди найди себе норм работу и какую-нибудь подружку, ты ж типа не гей больше, начни жить конформистски «как все» и будет тебе счастье. Но что-то засело внутри, и ощущение, что здесь есть что-то, что ему очень надо, не покидало. Поэтому он продолжал ходить мимо, стараясь не натыкаться больше ни на безмозглого розоволосого Чимина, ни на его бесячего дружка Хосока, который его, тем не менее, трахнул. А потом в один прекрасный момент в голову пришла мысль, что, наверное, Чимин-то ему как раз-таки и нужен. Все эти намеки и подколы в сторону брюнета по поводу новых учеников, неоднозначные игры в гляделки и все такое прочее — вот уж кто точно может ему разъяснить, почему некоторым потрахаться с незнакомцем проще, чем дать пару частных уроков за определенную цену. И не сказать, что Юнги этот трах так уже не понравился; просто Хосок был странным, и непонятным, и вызывающим такие же странные и непонятные чувства смятения, недоумения и интереса, что узнать, в чем же суть, становилось просто делом принципа. Так что следующие пару дней Юнги снова приходил к тупику и, не находя глазами Хосока, начинал искать другую макушку с дурацкими розовыми волосами, хорошо хоть не кислотными… — О, снова ты! — больного плеча снова докасается обладатель противного визгливого голоска. — А я тебя все поймать не могу. Давно не виделись, хе-хе. Юнги разворачивается на стоящего позади Чимина и думает, что судьба слишком странно себя ведет, делая половину его работы за него. — Кхм, да, — Юнги давит в себе желание снова скривить недовольную гримасу. — Ты только пришел или уже уходишь? Кажется, ты там выпить хотел? — Ой, не, чел, — отмахивается Чимин, показушно отступая назад, будто Юнги был готов наброситься на него прям на улице. — Я шпили-вилли с чужими пассиями не люблю… — Ц, вот дебил, — цокает Мин. — Да че за привычка обзываться сразу? — возмущенно дует пухлые губы барби-бой. — Потому что какие нахрен шпили-вилли? — старший чуть срывает голос от негодования. — Окей-окей, — примирительно машет руками Чим. — А че тебе надо-то тогда? — Поговорить хотел… — Ааа, ну так бы сразу, — оттаивает младший. — В таком случае я как раз уже уходил, — мигом разворачивается на выход. — Чур, выпивка с тебя. Они находят ближайших мелкий бар, где разливают крафтовое пиво, забиваются в самый дальний угол пока еще незаполненного под завязку зала и некоторое время молча сидят в ожидании сделанных заказов. — Ну что? Говорить-то будем? — интересуется начинающий скучать Чимин. — Мне ж, блин, интересно как-никак. Юнги пару секунд мнется. — Так ты хорошо знаешь Хосока? — Ааайщ, так и знал, — розоволосый снова шлепает старшего по больному плечу, совершенно не обращая внимания на его мучительные кривляния. — Ты бы сразу сказал, я б тебе уже все выложил, ахаха. — И тебе все равно, что я просто левый чел с улицы? — недовольно выгибает бровь Юнги. — Да, кстати, так как тебя говоришь зовут? — Я не говорил. Мин Юнги. — Аа, понял-понял, Мин Юнги. Ну че теперь сделать, Хосок у нас такой — кого хочешь с ума сведет. Я тебя понимаю. Ну, ты ж в реале не маньяк? — вопросительно пялится Чимин. — Ну, вроде нет пока, — полуравнодушно пожимает плечами старший. — Супер, — танцор искренне-радостно хлопает в ладоши. — А че конкретно ты вообще хочешь узнать? — Что у этого твоего Чон Хосока за проблема с персональными занятиями и учениками… — Так-так-так, начнем с того, что он не мой! — с умным видом заявляет младший. — Все, че у нас когда-либо было, было лет так сто назад. Андэрстэнд? Дальше, насчет этой проблемы… А дальше оказалось, что у этого не-чиминова! Чон Хосока тоже произошло кое-какое дерьмо в жизни. Чимин начал с того, что Хос до жути болеет танцами и многие годы пытается пройти кастинг по отбору новых молодых танцоров в одну очень известную на всю страну танцевальную группу, и закончил тем, что года так пол назад он связался с каким-то мутным парнишкой с таким же мутным псевдонимом, который подтягивал с ним свои танцевальные навыки и заодно поебывался время от времени. — Так какой, говоришь, у этого типа был псевдоним? — Ну, Ви. Но дело-то даже не в этом… — продолжал Чимин, потягивая пивную пенку со дна кружки. Дело оказывается, было в том, что целыми днями Хосок занимался с этим Ви не только сексом, но и танцами, всего себя вывернул, сваял из него целый шедевр, буквально произведение искусства, а потом этот Ви взял, да и пришел на тот самый кастинг, заявив стиль Хосока своим персональным изобретением. Вот так удачно он и попал в шоу-бизнес, и теперь уже в айдолы метит, а Хосок так и остался уличным танцором, только стал до жути замкнутым и тренируется теперь исключительно один, и даже если ноги больше до дома не несут, остается ночевать в студии вместо того, чтобы разрешить кому-то помочь себе. Ни дай бог кто-то зайдет, а он будет в процессе оттачивания своего нового неповторимого танцевального стиля. — Хреново, — выдыхает Юнги, засовывая последнюю сигарету из пачки за ухо. — Мм, — согласно мычит в ответ младший. — Так он значит тебе нравится типа? — Так ты значит все-таки тормоз типа? — снова возвращает язвительностью Мин. — Бля, ну че ты такой злой, а? — ноет Чимин. — Ну нравится тебе он, и че с того? Ну случается с нами, с человеками, такое. Никуда ты от этого не денешься? — Так в последнее время его нет?.. — Да он с простудой свалился, — расслабленно отмахивается парень. — Теплее одеваться надо, потому что, а не как на подиум. Я говорю ему — говорю, а этому болвану плевать вообще. Юнги устало потирает затекшую шею и выдыхает в холодный воздух бара прозрачный пар изо рта. — Тебе вообще-то тоже не помешало бы, — пьяно заглядывает под стол и вылупляется на тонкие кеды Мина младший. — Короче, парень ты норм — такой вывод, — подытоживает Чимин с поднятыми вверх большими пальцами. — Давай обменяемся номерами, я напишу тебе, когда он снова начнет выходить. Чимин пишет через пару дней. Вечером Юнги приходит к подворотне с уже обитыми им порогами и ищет миловидную мордашку, по которой будто бы успел соскучиться. Замечает только когда Хосок выходит в центр круга. На нем футболка с накинутой поверх клетчатой рубашкой и утепленной джинсовкой, внизу свободные джинсы в цвет куртки и темно-зеленая клетчатая юбка, хаотично заправленная в джинсы как попало. Юнги хмыкает. И это называется «не как на подиум»? Слова Чимина, видимо, идут по пизде, и плевать, что Хосок все еще ради кого-то продолжает наряжаться. Для толпы, конечно, зачем же еще… Когда Чон снова наконец ощущает на себе чужой взгляд, он побыстрее оканчивает свою партию и прорывается сквозь толпу из круга. Без него ничего не останавливается, но становится в разы скучнее. Это то, в чем Юнги не сомневается даже на секунду. — Ну и что тебе снова тут надо? — недовольно спрашивает Хосок, а взгляд старшего единственное, на чем может сосредоточиться, так это на вздымающейся от тяжелого дыхания груди напротив. — Пойдем, — Юнги аккуратно тянет его за собой своей заледеневшей от холода рукой. — Че тебе от меня надо, еще раз спрашиваю? — бушует Чон. Юнги прижимает его к бетонной кладке, подкладывая под голову руку, чтоб сильно не ударить, и спокойно так, тихо целует. Хосок пару секунду стоит столбом, затем отвечает, начиная охотно выгибаться навстречу. — Мог бы и раньше по такому поводу написать, — жалобно шепчет на ухо парень. Юнги от этого шепота (ну и от холодного ветра в придачу) пробирают мурашки. — Не хотел писать, — на секунду отрываясь от поцелуя отвечает Мин, а затем снова продолжает прогулку по чужим губам. — Хотел посмотреть, как ты двигаешься. — Так мог бы написать. Я бы двигался сверху, как в прошлый раз, — подмигивает Чон. Они еще пару мгновений продолжают медленно, согревающе целоваться. Никто и не заметил, как на улице наступил сухой морозный декабрь. А, между тем, Чимин снова неосторожно выруливает из-за угла и, лицезрея эти их нежности, смущенно улыбается и заворачивает обратно. — Хватит болтать, — прерывается Юнги. — Пошли. Они снова вваливаются в его квартиру. Хосок стягивает с него легкую флисовую куртку, дурацкую очень тесную водолазку, поцелуями спускается вниз по впалой ложбинке на груди и красивому худому животу, до кромки штанов, нежится лицом где-то там внизу. Юнги от напряжения рычит, поднимает его с колен и подталкивает в сторону дивана, заставляя попутно стягивать красиво сидящие на его выпирающих бедрах джинсы. Хосок выправляет края клетчатой юбки и тянет ее вниз вместе с джинсами. — Оставь. — Что? — непонятливо переспрашивает Хосок, у которого в ушах слишком громко бьет пульс. — Оставь юбку, — снова очень тихо просит Юнги. — Ахаха, — немного устало смеется Хосок. — Не стесняйся. Оставлю. Мне сесть сверху? Мин зачарованно смотрит на то, как джинсы скользят вниз по стройным ногам, которые он не успел рассмотреть в прошлый раз. — Да, если можно, — хрипит он низким голосом. — Хорошо, — снова усмехается Чон. Он толкает Юнги на кровать, намеренно призывно перекидывает свою ногу через его колени и садится сверху, чуть задирая юбку и оголяя округлые ягодицы. Ему немного непривычно, но Юнги от такого вида теряется еще больше и Хосок замечает это. Он начинает призывно тереться о чужой пах, перенимая на себя инициативу, до тех пор, пока Мин наконец не входит в него и не начинает размеренно подкидывать на своих бедрах, мягко оглаживая гладкую кожу. У него вообще-то слишком жестко стоит на такое зрелище, и, пожалуй, все чем он может сейчас думать, так это своим членом, который судорожно подрагивает, когда Хосок иногда соскальзывает с него. В какой-то момент Юнги буквально остается без воздуха. Ему вот прям сейчас позарез нужно поцеловать Хосока, так что он больно разворачивает его к себе за локоть, от чего тот жалобно скулит. — Иди сюда. Мин еле дышит. Ему надо. Очень срочно. Так что он разрешает себе хищно растерзать чужие губы до влажных кровавых ранок. Хосок только продолжает медленно двигать тазом, стойко сдерживая все болезненные стоны. — Прости. Прости меня, — Юнги через силу заставляет себя опомниться и подавить внутри околоживотные инстинкты. Он постепенно приводит дыхание в норму, продолжая размеренно вскидывать бедра навстречу парню, и мягко утыкает его лицом в сгиб своей шеи. — Давай, ложись вот так. Все снова заканчивается как-то очень незаметно, когда Чон, так и оставаясь сидеть сверху, засыпает на чужом плече, на этот раз никуда не уходя. Хосок просыпается первым, продолжая всеми конечностями лежать на теле Юнги, мило сопящего лицом в спинку дивана. Его кожа замерзла, квартира почти не отапливалась, а мозг в отсутствии тепла работал слишком заторможенно, чтобы просто накинуть на их голые тела плед, лежащий на этом самом диване. Он неохотно свешивает ноги на ледяной пол, нащупывает ступней свои же джинсы и пытается встать на них, чтоб было не так обжигающе холодно. Юнги вцепляется в хосоково запястье своей, казалось бы, тонкой рукой тяжелой мертвой хваткой. — Снова сматываешься? — спрашивает он сквозь сон. — А ты уже испугался? — таким же заспанным голосом с улыбкой отвечает Чон. — Нет, — зевает Юнги. — Поговорить хотел. — О том, как я классно трахаюсь? По квартире раздается хриплый немного отчаянный смешок, и что-то в груди Юнги заставляет больно сжаться. — О том, как классно ты двигаешься, — Мин наконец разлепляет глаза и тянет Хосока обратно в свои объятья, как и следовало, накрывая их обоих тонким шерстяным пледом. Хосок цокает и уныло подбирает под себя ноги. — Юнги-и… Впервые срывается с его губ чужое имя. Вдобавок к хриплому голосу это срывает Юнги крышу. Он за подбородок притягивает его к себе и, как тогда на улице, снова мягко целует. Хосок немного млеет, но потом все же отстраняется. — Я надеюсь, ты не собираешься снова заводить старую шарманку про частные занятия? — Просто дай мне объяснить, что я имел в виду. Хосок, раздражаясь, поднимается на локтях. — Ц, блять. Нет. Тогда давай пока что просто на этом закончим, окей? Он выпутывается из чужих рук и начинает собирать раскиданные по полу мятые шмотки. Юнги следит за его силуэтом в темноте комнаты и вяло потирает глаза от недосыпа. — И куда ты щас попрешься? — он поднимает с пола оброненный в пылу страсти телефон. Былой нежности как не бывало, и температура в комнате падает еще на несколько градусов, возвращая их в привычное состояние перманентных препирательств. — На часах четыре ночи, метро не ходит. Прекрати выебываться и давай просто сядем — поговорим. — Да, щас четыре ночи и я, блять, в квартире незнакомца. — И, тем не менее, ты знаешь имя этого незнакомца и трахался с ним уже как минимум два раза. Так что не такой уж я и не знакомец. Останься хоть до утра. Ты даже сумку не взял свою. — Ничего. Разберусь как-нибудь. Тебя это вообще волновать не должно, — жестко парирует Хосок, хотя очень хочет остаться и залезть обратно на этот узкий теплый диван. — Окей, просто, блять, послушай меня две секунды. Не будь таким мудаком, — так же жестко осаждает его Юнги, снова цепляя за руку. — Отъебись от меня нахрен, — Чон резко вырывает свою руку из чужой, по инерции случайно задевая нос старшего, из которого тут же брызгает тонкая струйка крови. — Вот придурок, — шикает Юнги. — Не хочешь, блять, чтоб с тобой по-хорошему говорили, я скажу по-плохому, — спокойно выговаривает он, зажимая разбитый нос рукой, пока Чон истерично завязывает шнурки на своих джорданах цвета хаки. — Если ты и дальше как ссыкло будешь запираться в этой своей студии, лишь бы никто не увидел, какой из тебя гениальный танцор-новатор, так и останешься в ней гнить навсегда и отбор этот ебучий никогда не пройдешь. Ведешь себя как старый маразматик и только и думаешь, небось, что все в этом мире только и готовы, что тебя копировать. Но это не так. Не все люди такие мрази, как этот твой Ви… — Чимин, вот сука, блять, — шмыгает носом, заложенным от наворачивающейся на глаза влаги, Хосок. — И чем же ты нахуй лучше, ха-ха? — Хотя бы тем, что мне на деле похуй на эти твои танцы. Точнее… я думал, что мы можем попробовать сделать кое-что вместе… — Бля, тебе че, не хватает того, что мы тут делаем вместе?! Че тебе еще от меня надо? — хрипит уже почти сквозь слезы Хосок. — Я говорил тебе, что у меня не член чешется, идиота ты кусок, — устало выдыхает Мин, чуть приотпуская руку, с которой капля за каплей на пол стекает кровь, образуя густую быстро засыхающую лужицу. — Что-то я не заметил в предыдущие два раза на этом диване, — истерически смеется танцор. — Блять, я думал, что ты мог бы помочь мне написать музыку, но… сука, как хочешь. Пиздуй уже, куда ты там собирался. Юнги откидывается на спинку дивана и ждет чужой реакции. В квартире ненадолго повисает тишина, которая в конечном счете венчается только сотрясающим звуком захлопнувшейся двери. Мин злится весь остаток ночи, следующие сутки, потом еще трое и, кажется, уже совсем перестает жалеть, что от звукозаписывающей техники остался только древний микшер старой модели и такой же ветхий ноутбук. К черту оно все. Все равно не понадобится больше. Как ни странно, душевные терзания о несостоявшемся, возможно, великом музыкальном дуэте заглушают его страдания о тотальном одиночестве. От них не легче, но Юнги хотя бы приходит в себя — утро начинает с поисков новой офисной работы, вечером наворачивает пару кругов по району, старательно обходя стороной ни в чем не повинную подворотню. В один из вечеров у супермаркета, в котором он обычно закупает себе продукты, он сталкивается с Чимином. — Юнги-бро, ты снова больше не заходишь на наши уличные тусовки. У вас с Хосом в итоге ничего не вышло? Сильно поцапались тогда? — взволнованно тараторит младший. — Не знаю, — отстраненно отвечает Юнги. — А Хосок тебе что-то говорил об этом? — Нет, я с ним почти не виделся. — Как это? — непонятливо переспрашивает парень. — Ну, так, — виновато пожимает плечами Чимин. — Он перестал ходить на баттлы. Я не знаю, где он сейчас живет, а заглядывать к нему в студию я боюсь. — Ясно, — очень разочарованно тянет Мин. — Так ты больше не будешь приходить? — с надеждой переспрашивает розоволосый, и Юнги не знает, что ему на это ответить. — Скинь мне адрес той студии, и буду. Взгляд Чимина сменяется испуганно-встревоженным, но чуть позже вечером он все же присылает старшему адрес какого-то стремного четырехэтажного здания, где Хосок, по-видимому, и скрывается на постоянной основе. На следующий день Юнги собирается с духом и выдвигается в сторону студии. Он точно не уверен, стоит ли ему это делать, но в голове то и дело всплохами возникают моменты, когда глаза Хосока горят неистовым огнем, выделяя его среди остальных танцоров, когда его тело придает простой мелодии совершенно новое звучание, когда он представляет, что могло бы получиться из его наработок в дешевой музыкальной программе на компе с их совместными голосами, особенно с тем самым сиплым голосом Хосока перед тем, как он кончает. Все это так ярко встает перед его глазами, и он то и дело приходит к выходу, что стоит. Оно того стоит. Входя в здание, он все еще неуверенно перебирает ногами по ступеням на второй этаж и пытается унять дрожь в руках. Именно в эту секунду в голове также всплывает последнее сообщение Чимина: «Учти, если ты все испортишь, на мне живого места не останется, и все больничные расходы за нанесенные мне травмы придется покрывать тебе». Вдох. Да ну, ничего он не испортит. Все будет в порядке. Не конец же света в конце концов. Выдох. Страшно. Из единственной открытой на этаже двери прямоугольником ложится на пол грязный желтый свет. Оттуда же доносятся звуки мелодичного хип-хопа. Юнги тихо подходит вплотную и еще пару секунд буквально заставляет себя зайти внутрь, готовясь к тому, что теперь-то все точно пойдет по пизде. Но внутри никто не танцует. Нет никакой новой мелодии из старой. Нет спокойных движений бедрами. Нет ничего. Только Хосок лежит на полу, тихо уставившись в облупленный потолок. — Я слишком сильно обидел тебя тогда? — подает наконец голос Юнги. Хосок лениво поворачивает голову в сторону источника звука, смотрит равнодушно и вновь возвращается к исследованию потолка. — Нет. Чимин и это про меня слил, — только саркастично хмыкает в придачу. — Это я заставил его. Он не причем, — стараясь как можно спокойнее, отвечает старший. — Ты его так защищаешь, что у меня уже начинает складываться впечатление, что ты и с ним уже трахнуться успел, — устало прикрывает глаза рукой танцор. — У меня нет привычки заниматься сексом с разными партнерами одновременно, — в свою защиту оправдывается Юнги. Они снова надолго замолкают. — Полтора месяца назад у меня умерла мама, — вдруг снова начинает Мин. Фигня заключалась лишь в том, что, когда он шел сюда, он передумал все возможные варианты развития их разговора, и ни один из них не приводил его к этой теме. — Я не ездил к ней с весны. Даже летом не заглянул. На работе загрузили так, что не оставалось даже шанса уйти в отпуск в ближайшее время, — мысли, которые уже около месяца маячили только вторым планом, снова начали оказывать на Юнги свое действие. — Поэтому, когда мне позвонили из больницы… я… я д-даже не смог понять… о чем именно мне говорят. Ведь я даже попрощаться не успел. Я в-вообще готов к этому не был. Хосок убирает руки с лица и поворачивается в сторону старшего. Говоря об этом, он выглядел очень маленьким, и его сразу хотелось обнять и пожелать. И все же Хосок с этим не торопился. — После этого долго сидел один в запертой на все замки квартире и думал, что хуже одиночества нет ничего другого, — Мин пытается не расклеиться еще больше, поэтому старательно вытирает рукавом куртки влагу с лица и продолжает говорить, теперь уже точно обращаясь к Хосоку. — Потом я познакомился с тобой, и Чимин рассказал мне твою историю. — Чисто технически, мы с тобой так и не познакомились, — пытается разрядить слишком уж жалкую атмосферу Чон. — Заткнись, я не об этом, — обрывает его старший, и парень цокает в ответ. — Твоя история, она… мне немного помогла. Пусть это звучит мерзко, но мне стало легче от того, что не только в моей жизни случалось дерьмо, — Юнги недолго прочищает горло от нахлынувших на него эмоций и продолжает говорить дальше. — И может тебе покажется, что то, что сделал с тобой тот уебок, намного подлее и мерзотнее, чем просто потерять мать… — Я так не считаю… — тихо признается Хосок. — … н-но я говорю это только затем, чтоб ты понял, что каждый проживает свое личное дерьмо, но прелесть заключается в том, что его можно преодолеть. Брюнет пристально смотрит в лицо старшего. Ему офигеть, как непонятно, что на это отвечать, поэтому приходится мучительно ломать голову, что ответить на эти горе-успокоения со стороны Мина. Он принимает вертикальное положение, и единственное, что приходит ему в голову, это подсесть ближе к Юнги. — …и эти твои страхи о том, что кто-то снова украдет твою уникальность, полнейшая чушь. Хосок вконец оттаивает и уже привычно забирается на колени к Юнги. Он проводит большим пальцем по нижней губе старшего, и у того от этого жеста спирает дыхание напрочь. Во всем виноват недотрах… — И что, ты мне предлагаешь записать с тобой трек и прославить тебя на весь мир? — он продолжает играть в нечестную игру, шепотом щекоча шею Мина и холодными губами распаляя его кожу. — Можно и так, — снова севшим голосом мямлит Юнги. — Но для начала достаточно будет страны. Старший тянется за поцелуем, а Хосок будто нарочно успевает увернуться, намеренно сильнее ерзая на чужих бедрах. — Мм, — призывно стонет в самые губы, — я уже почувствовал, что тебе пока и этого достаточно. И когда начнем? — довольно выгибает бровь Чон. — Можешь начинать придумывать свою вокальную часть хоть сейчас, — отвечает Мин, за рубашку утягивая младшего на себя. И они снова, похоже, уже традиционно, валятся на пол, и начинают творить свою персональную музыку на персональных занятиях по танцам.