смирись и расслабься

      смолкло бесконечно говорящее радио. ключ от машины щёлкнул в скважине; стих шум двигателя. молчал и телефон, больше не поступало заказов. отправляйся, мол, голубчик, отдыхать. без тебя справятся. Кевин откинулся на водительском кресле назад и, большой рукой дёрнув заслонку от закатного солнца, обтянутую мелкой сеткой, открыл на ней зеркало. всепоглощающий вакуум тишины разрушил обречённый усталый вздох.       хорошенький был контраст, ничего не скажешь. в отражающей поверхности кое-как виднелось только лицо здоровяка, но и оно совершенно не радовало. а кого в здравом уме могут обрадовать землистый болезненный цвет лоснящейся кожи и рано начавшие наклёвываться борозды морщин? потерянно смотрели в окошечко тёмные омуты впалых маленьких глаз. длинные, сбившиеся в колтуны, давно не чёсаные чёрные волосы, как рога, торчали из-под несуразной восьмиклинки таксиста, которую Кевин напялил на себя сам, ровно как и клеёнчатую, топорщащуюся на широких плечах куртку. якобы «новая жизнь — новый я», но обновление в себе пока не удалось почувствовать. вероятно, именно за этим он приехал сюда. приехал за обновлением к старым знакомым. оксюморона глупее мужчина в жизни не слышал. он, однако, уже привык к глупостям.       а на фото был совсем другой он. тоже он, но не такой. за сетку, прямо рядом с зеркалом, грань-к-грани, была заправлена маленькая фотокарточка. счастливо же выглядели люди на ней. на фоне небо, без единого облака, под ногами мягкий, влажный песок любимого пляжа. и на море он давно не был. подъезжаешь к берегу — начинают слезиться глаза. здесь, на фото, точно то же лоснящееся лицо, те же глаза, но они искрились. пусть тихой, меланхоличной радостью, но сияли. сияли в компании того, чьё имя совсем недавно приобрело транспортное средство. чёрную обшарпанную колымагу теперь звали Гарри — в честь этой белобрысой макушки, крючковатого орлиного носа и храброго, доброго сердца. хотя и сейчас, валяя в голове мысли, Кевин подумал, что кощунственно сводить светлое лицо с фотографии до таких поверхностных характеристик… и как бы ни было больно созерцать дикую разницу между двумя оконцами в другую реальность, мужчина всё смотрел и смотрел, смакуя свою печаль, ею упиваясь, не забывая бесконечно горестно вздыхать. лучше, увы, не становилось. но другого мужчина никогда не знал.       Гарри не стало год назад. или два. или что-то между. время тянулось невыносимо долго, сливаясь в одну тягомотную чепуху, но каждый, кто видел, как выглядит и живёт свою жизнь Кевин, считал своим долгом настучать по растрёпанной башке и с высоты своего экспертного мнения плюнуть своим «фи»: год ли, два ли, понимаешь ли, совсем неважно; прошло, мол, достаточно времени, чтобы наконец оставить его и жить уже дальше. в ответ Кевин закрывал восьмиклинкой оплёванную макушку, судорожно тряс большой головой и обещал, что всё изменится. он не любил говорить о случившемся и прекрасно знал, что лжёт. из пяти стадий приятия неизбежного, из тех самых, о которых трубят из каждого утюга эти квази-эксперты, мужчина находился там, где нечего было отрицать, не на кого было гневаться, не о чем было торговаться — в депрессии. здесь было комфортнее всего. здесь была стабильность. который день за рулём машины Кевин отмечал, что каждый пейзаж сквозь лобовое стекло казался одинаковым. где бы ни проезжал, когда бы ни проезжал, кого бы ни возил спереди-сзади, всегда видел одно и то же — серый осенний монотонный старый город. всегда ли так было? вероятно. недавно, однако, кое-что изменилось.       пару недель, а может и месяц назад пришлось кардинально сменить вид деятельности. этим, пожалуй, можно было бы и перед психотерапевтом похвастаться. но, размышлял Кевин, психотерапевта у него не было, да и как, по-вашему, это будет звучать? «я вышел из зоны комфорта, потому что меня попёрли с работы, которой я пусть и не грезил, но был вполне доволен»?! издевательство какое-то. да, некогда прилежный, с должным усердием и благодарностью исполняющий свои обязанности начальник железнодорожной станции, пытаясь «жить дальше», как советовали скептики, нынче таксовал. работал на себя, «адмиралом на собственном судне», с горестной иронией проводил аналогию он. с небес на землю, так сказать. без объяснения причин, без суда и следствия — сократили, и иди себе с богом. жизнь стала ощутимо меняться, рушиться, сыпаться, и Кевину было не по себе от таких изменений. хотелось, чтобы снова вернулось счастливое «вчера», но да разве мог он с этим что-то сделать? навряд ли. и разделить-то мысли тревожные не с кем… как поделиться тем, что гложет, коль и говорить не особо-то и хочется?       верно, о такой нелицеприятной подробности своей жизни Кевин пока никому не рассказывал. не доводилось ещё. но вот сегодня получил приглашение от двоих старых знакомых. они в очередной раз переехали, но мужчину этот факт не особо трогал — в конце концов, апартаменты, как и городские пейзажи, не отличались в маленьких тёмных глазах разнообразием. отказываться было невежливо, и новоиспечённый таксист уже мысленно пожалел о том, что приехал на своей машине, — эти двое обычно звали в гости либо чтобы было, с кем выпить, либо уже в доску упитые. «в доску». Кевин еле заметно усмехнулся и полез за телефоном в карман. потом поймёте. главное, чтобы сейчас ответили, хоть сколько-то приемлемо…       «я подъехал       могли бы вы номер квартиры сказать? пожалуйста»       адмирал буравит глазами сенсорный экран, глядя на два чата одновременно. «мистер Уоллес» — строчка без аватара, под ней «Бруно» — строчка с контрастной засвеченной фотографией профиля. человек в изломанной эпатажной позе, облитый светом из-под высокого потолка. свет явно прожекторный — прямиком со сцены, не иначе. оба не в сети, но до обоих, при большом желании, можно достучаться. больше того, можно было бы позвонить, и так, скорее всего, было бы даже более действенно. но, раз уж написал, Кевин решил не накладывать одно на другое, во избежание неловкостей. неловкостей мужчина сторонился, как огня, ибо, по странному стечению обстоятельств, быстрее всего становился в них крайним.       маякнуло рядом с одной из строчек — Уоллес зашёл в сеть, стал печатать. добрых две минуты Кевин пялился в чат, который умещался в половинку экрана смартфона, ожидая, пока (он видел это ясно, как день) собеседник медленно, едва ли не наугад ищет буквы с цифрами, опечатавшись, ещё столетие ищет кнопку «стереть», только чтобы опечататься заново… Кевину даже почти не было стыдно за такие мысли. чего стыдиться правды? вот наконец пиликнуло. набор буквоцифр появился на экране, и с мягким звуком открылась автомобильная дверь. это будет… интересная встреча. с ними встречи всегда были интересными. может быть, поэтому и согласился растрясти в их компании свою «зажатую, утонувшую по уши в хандре тушу», мужчина.

***

      — ну ты оглох, что ли? спрашиваю, как оно? нравится у нас?       Кевин снова прослушал. низкий прокуренный голос собеседника напротив, кажется, уже раз третий рокочет один и тот же дурацкий вопрос, такой, каким обычно пытаются тщетно поддержать неподъёмно тяжёлый диалог. и мужчина рад бы, рад бы был стать заинтересованным в беседе ни о чём, но разговор очевидно не клеился, и ничто к нему не располагало. помигивала под потолком в маленькой кухне тёплым светом лампа, из соседней комнаты слышались шум воды и неразборчивое бормотание, за открытым окном шумели, сновали туда-сюда автомобили. и реку отсюда видно. закатывалось за горизонт алое солнце — вечер вступал в свои права. виден Гарри — автомобиль, то есть, не тот Гарри, совершенно не тот, которого хотелось бы увидеть… и всё, в общих чертах, совершенно совпадало с тем, что Кевин видел из лобового стекла. но взгляд притягивало: было интереснее смотреть на вечернюю пробку, чем на удивительно негостеприимно пустой стол, разделяющий его и мистера Уоллеса, и уж тем более чем на самого Уоллеса… надо ему ответить. сделать над собой усилие и ответить. а то совсем как-то неудобно получается.       — ах… простите. простите, пожалуйста. да, здесь здорово. мне нравится.       адмирал отрешённо пробормотал ответ, потупив глаза в столешницу, сминая в огромных ладонях сдёрнутую с головы кепку. переведя взгляд на одного из хозяев, мужчина увидел, как собеседник вперил большие водянистые глаза навыкате в ту же точку, куда до того смотрел сам Кевин. знать, пытался сам найти, на что такое там уставился молчун. красотку какую увидел, дорогую машину или какие там приоритеты у человека его возраста… уж очень они были разные, приоритеты эти. и возрасты тоже. Кевин (насколько он сам знал и помнил), был на пороге тридцати лет, мужчина напротив явственно перевалил за пятьдесят. или ещё не перевалил, но уже выглядел так в пользу своего развязного образа жизни.       — порядок. только не ссы так, — за столом, опершись на локти, сидел обрюзгший тучный мужчина с густо заросшим лицом и идеально гладкой лысиной. тёплый по оттенку, но тёмный жёсткий волос образовывал широкие моржовые усы, подобие бороды и бакенбард, местами начавших седеть. Кевин не понимал, сознательно ли всё это нагромождение было намешано в одну огромную копну или росло так само по себе, но говорить об этом с человеком такого грозного вида он не рискнул. да, образ собеседника был по-домашнему, но грозен. так и хотелось напялить на него кожаную шипастую куртку байкера, но в таком мистер Уоллес появлялся крайне редко. на людях — разодетый своим дорогим другом в костюм, чем, в общем-то, был вполне доволен, дома — в растянутой футболке и шортах, реднек реднеком. Кевин в любом амплуа его видел нечасто. впрочем, учащать контакты не хотелось. и того, что есть, хватит.       — сколько планируете… ну, жить здесь? — чересчур замогильным подавленным голосом вышел чересчур идиотский вопрос. не самого далёкого собеседника он, однако, вполне удовлетворил:       — дай бог, года два, хорошо, если больше! вот тут, — показательно прислонил ладонь к короткой, заросшей всё той же рыжиной шее, — вот тут мне уже эти переезды. этому, — лениво и тяжело махнул огромной рукой куда-то себе за спину. там никого не было, но смысл был понятен, — этому, вон, всё на месте не сидится. а куда я денусь! вот и таскает меня. тут хотя бы до театра недалеко, на машине минут десять. или пятнадцать. нет, наверное, всё-таки десять. пятнадцать. а может даже меньше десяти… нет, точно, десять-десять-десять…       — запомню, — понуро отозвался Кевин под медленное самозабвенное бормотание Уоллеса и мельком равнодушно заглянул ему за спину, неприятно хрустнув неподвижной искривлённой шеей. из дверного проёма открывался вид минимум ещё на одну закрытую дверь и на большую гостиную. точно, недавно переехали. на новоселье успел почти!.. или, скорее, переехали уже приличное время назад, но так и не разобрали большую часть сумок и коробок, наставленных в гостиной. у них всегда так было. репетативность мысли о том, что ничего и никогда не меняется, стала досаждать уже и самому адмиралу. внимание привлекла только небрежно смятая комом и брошенная на диван одежда. под тёмными в тонкую светлую полоску тряпками очевидно поблёскивало что-то ещё, но Кевин не придал этому значения. томное молчание нужно было срочно прервать комплиментом. чтобы что-то не то не подумали. вымученная улыбка тронула большой рот. — да, у вас хорошо. и спасибо ещё раз за приглашение, мистер Уоллес.       — мистер Уоллес? ну тебя! ещё бы дядюшкой Уоллесом обозвал! — откинувшись назад на стуле, расхохотался визави. в широченной улыбке, зиявшей посреди зарослей усов и бороды, стали видны белые огромные зубы. с одной стороны был грубо отколот клык. — как маленький, в самом-то деле. я аж старым себя почувствовал. мы ж давно знакомы? так зови Марком, — и снова угрожающе улыбнулся во все тридцать два. Кевину ничего не оставалось, кроме как робко мотнуть головой, свесив над столешницей тёмные патлы.       — а где сейчас… Бруно? — тихо поинтересовался мужчина, на мгновение успокоив руки, возложив их на стол. ответ был интуитивно понятен из мужского голоса и перебивающего его плеска воды, доносящихся из ванной, но надо было уточнить. хотя бы чтобы продолжить о чём-то разговаривать. Марк удивлённо вскинул кустистую бровь, будто сразу не узнал имя, не понял, о ком говорит адмирал, но, как только дошло, ухмыльнулся и кивнул в сторону ближайшей закрытой двери. что и требовалось доказать.       — Плотник, что ли? этот всё намыва-а-ается, — тихо захихикал совершенно по-пенсионерски мистер Уоллес, с жутким скрежетом ножек стула по полу двинулся из-за стола и, неуклюже поднявшись, поковылял к двери. — сейчас мы его дёрнем. а то «пока не выйду, к столу не накрывать», а сам засел там, чёрт!       Кевину в моменте очень захотелось его остановить, так же подорвавшись из-за стола. остановился, снова обречённо вздохнув, по итогу только он сам, вяло улегшись на руки на столешницу, кое-как из-за угла наблюдая натужно «театральную» (или он просто забыл, как веселиться… нечему было радоваться. сами понимаете), комическую интеракцию.       — эй, Карпс! — забасил и забарабанил в хлипкую дверь тяжеленным кулаком здоровяк. — ты не утонул там часом?       — живее всех живых, дружище! — вода выключилась. чётче стало слышно яркий, филигранно окрашенный интонацией, профессионально поставленный голос господина импресарио. — чего надо?!       — вылазь давай, не мотай воду! к нам гости, гостей кормить надо! — здесь Кевин почти было хихикнул, но сдержался. ни слова про еду от него самого он вспомнить не мог. вероятно, потому что их и не было.       — вот оно что! ах, какие мы, батенька, великоду-у-ушные! — при этой конкретной реплике адмиралу вспомнился жест, который обычно сопровождал иронию театрала: всплеск длинными руками и поджатый к груди подбородок. в моменте Кевин поймал себя на мысли, что вот его ему действительно хотелось увидеть. и с ним хотелось разговаривать. он почти пожалел о своём визите, почти потерял это чувство, избегая диалога с Марком, почти задохнулось оно в нём, а теперь как будто воздуха свежего наподдали. — минута, и я выхожу!       — смотри мне! — прорычал напоследок в закрытую дверь здоровяк, неуклюже повернувшись в сторону стола. туша немного постояла, топорно облокотившись на дверной косяк, затем мужчина снова двинулся к стулу. Кевин смотрел куда-то сквозь. — ну бестия, а? обожаю этого парня! а давай я тебе пока расскажу, — опять взвизгнули, проехавшись по паркету, ножки. адмирал поморщился, но и слова не сказал. ни одобрения, ни несогласия, — расскажу тебе, какую обувь у нас делают. это, брат, ужас! полгода — всего полгода назад! — купил себе, значит, ботинки…       стоит ли говорить, что Кевину было глубоко и откровенно плевать на рачий свист, стёртый блеск и чужие дырявые ботинки? ладно; ладно, не настолько откровенно, чтобы сказать об этом собеседнику в лицо — неловкости, помните? — но достаточно, чтобы безмолвно и равнодушно продолжать буравить закрытую дверь маленькими глазами, буквально отсчитывая эту самую минуту. в голове вертелся с мгновение назад развернувшийся у двери диалог. нет, они такие же, они всё те же. на что адмирал надеялся? они такие же, какими были в их последнюю с Кевином встречу.       она не могла быть давно — разница в возрасте не позволит. года два ли? может, три назад? чёрт его знает. уже тогда что-то изменилось, и Кевин точно это помнил. такое не забывается. самое яркое безоблачное небо всегда было на пляже, где коротали досуг вдвоём он и Гарри. иногда валяли дурака и вчетвером! но уже тогда стало тяжело смотреть Бруно в глаза и под ноги — под ногу — потеря потерь, и смотритель железной дороги так скорбел по утрате, так отягощало его чувство всепоглощающей вины! а Карпс всегда улыбался. и ругался, когда улыбка его встречалась с глазами на мокром месте у Кевина. уже тогда тонул его костыль в прибрежных песках, на огромные их массивы постоянно сетовал Уоллес, но никогда не позволял себе сетовать импресарио. уже тогда всем четверым приходилось несладко, уже тогда стало тяжелее жить, но всегда сквозь плотные тучи трудностей и чёрных полос пробивались лучики солнечного света и надежды на такое же светлое будущее.       и мирно полулёжа на песке под куполом безоблачного лазурного неба над морским берегом, Гарри часто слышал обращённый к нему, исполненный какой-то невысказанной печали вопрос: «почему у них так? почему они не такие, как мы?». и терпеливо каждый раз улыбался, мол «опять ты за своё» и отвечал, что это другие люди. быт у них другой, жизнь другая, склад ума, быть может. Гарри и Кевин были одногодками — у Марка и Бруно была десятилетняя, если не больше, разница в возрасте. Гарри и Кевин в равной степени уважали и ценили друг друга — у Марка и Бруно, казалось, была чётко выстроенная и отработанная иерархия: Бруно служит искусству, ему одному, а Марк служит Бруно. и, возможно, совсем чуть-чуть — искусству. в последнем было легко сомневаться, а Кевин, как человек мнительный, не мог упустить такую возможность.       да и что там за искусство было! артисты погорелого театра на манер ныне никому не нужного уже кабаре, со всеми нелицеприятными атрибутами минувшей эпохи: едва ли обременёнными одеждой телесами актрис-старлеток, выпивкой да едкими социальными комментариями, обращёнными в трагифарс. но что в итоге? ирония судьбы! они всё ещё управляют театром, искренне этим наслаждаются и, судя по всему, имеют неплохие деньги. а Кевин своей работы, стабильной и благонадёжной, лишился. в горле резко встал желчный ком, щемящее чувство зависти стиснуло широкую грудь.       «почему они не такие, как мы?» — этот вопрос адмирал задавал себе и по сей день. Гарри рядом больше нет. а они всё ещё живы. всё ещё рука об руку. «счастливые», — подумалось Кевину при взгляде на дверь в ванную, отнюдь не искренно, с сильным оттенком горечи. той, что жгла лёгкие и закупоривала уши, в которые вливалась хриплым низким голосом методично какая-то безумно интересная история про дерьмовую обувь. за размышлениями минута показалась часом, если не вечностью. но вот наконец в двери напротив провернулась защёлка, топорно и дёргано опустилась ручка. мужчина в нетерпении воспрянул грудью, развернул врозь широкие плечи и подвытянул шею.       импресарио грубо треснул по двери костылём, от чего та улетела в стоппер. перво-наперво в проёме показался именно он, костыль: две тростины, соединённые к низу, там же увенчанные резиновым набалдашником. конструкция была ловко зажата под мышкой худого, как скелет, обтянутый изрисованной, шрамированной, исколотой бледной кожей, мужчины, уверенно пребывающего в своих поздних тридцати. спутанные рыжие, потемневшие от воды волосы казались ржавыми. твёрдо и расслабленно (исключая палку, на которую приходилось опираться) Плотник держался едва ли не в чём мать родила, кроме тёмного полотенца, повязанного вокруг узких бёдер. абсолютно гостевая мера предосторожности, судя по всему…       было бы белое, был бы похож на древнегреческого бога какого-нибудь (кому покровительствовал бы такой бог, наблюдатель решил не обдумывать). deus ex machina, вспомнился Кевину театральный оборот речи. почти не иронически: он спас адмирала от продолжения вереницы бессмысленных ниочёмошных разговоров! «бог из машины», очевидно, был богом из дым-машины: за спиной было видно запотевшее зеркало, с внутренней стороны двери клубился и оседал на деревянной поверхности каплями белый пар, да и покрасневшие рельефное лицо, руки до локтя и единственная, правая нога до колена сами говорили за себя: было жарко.       мужчина внезапно почувствовал, что пристальный взгляд его может смутить: он ткнулся глазами в стол и снова стал перебирать в руках уже пожёванную кепку.       — явился, не запылился! напарился? — оживился и Марк, крутанувшись в сторону друга. снова с зубами улыбнулся, демонстрируя обломок клыка, взглядом провожая театрала, пока тот не доковылял до стола вплотную. — больше минуты прошло. опоздал ты, друг.       — а я не опаздываю. я только задерживаюсь, — громко, со вкусом зевнул Бруно, не прикрыв рот рукой: одна уже была по-запанибратски возложена на блестящую макушку мистера Уоллеса, а вторая держалась за костыль под мышкой. на красном, как маков цвет, вытянутом лице появился хитрый прищур, тонкие сухие губы подёрнула лукавая усмешка. тощий и высокий, едва ли не нагибающийся под низкими дверными косяками, театрал уморительно смотрелся рядом со своим низким и тучным, развалившемся на стуле приятелем. комедийный дуэт с телевидения, ей-богу. и как это может быть реальной дружбой?.. Кевину внезапно стало тошно от такой своей мысли.       — с гостями здороваться будешь? — вот и до него дошли. а мужчине всё ещё было боязно поднимать глаза на полуголого радушного хозяина. с огромным усилием адмирал перевёл взгляд на импресарио, но остановился — увы и ах, как некстати! — на ампутированной чуть ниже колена ноге, подпоркой для которой и служил костыль. тут же прошили голову, одна за одной, мысли о том, насколько это неудобно, как вообще можно таким образом принимать ванну, как это случилось, как давно он такой, как жаль его, бедного, как себя, виноватого, жаль, и далее, и далее… Кевин поморщился и зажмурился, подёргав себя за маслянистую длинную прядь волос. такие логические цепочки смущали ещё тогда, когда общались ближе, а теперь уж стало совершенно мучительно неловко…       — а почему же гость не поздоровается сам? язык, что ли, проглотил? я, в конце концов, старше. младшее поколение совсем потеряло совесть и чувство такта! — игриво переглянулись и заливисто расхохотались товарищи, придерживаясь друг за друга. импресарио, очевидно, шутил, но гость воспринял это на свой счёт: печально, стыдливо приподнял подбородок, сделав над собой усилие, заглянул в лицо знакомому и выдавил из себя:       — здравствуй, Бруно, — слабый взмах рукой и вымученная улыбка. всё для того, чтобы снова спрятать глаза куда-то себе в рукав. вот теперь это звучит, как одолжение! да что не так с тобой вообще?! с тобой ведут диалог, ты не этого ли ждал? так посмотри на собеседника, сделай милость!       но приветствие оценено по достоинству не было. на впалых щеках собеседника стал угадываться контур вздувающихся желваков, сами собой презрительно поджались губы. проницательный холодный взгляд блёклых зелёных глаз резко полоснул по лицу Кевина. захотелось закрыться ладонями. он ведь не может на такое обидеться, правда? он ведь перерос это?..       — …м-м-м, пойду оденусь. я, верно, смущаю нашего дорогого друга? очевидно, негожé щеголять мне неглижé! прошу прощения: нич-ч-чего не могу с собой поделать; гениальность распирает изнутри, рифмы сами от зубов отскакивают! — и-и-и от дальнейшего взаимодействия он успешно увернулся. Плотник снова вскинул брови, галантно снисходительно улыбнулся с зубами приятелю, похлопал его последний раз по голове, и, переставляя поочерёдно правую ногу и костыль, пошкандыбал к дивану в гостиной, где комом была сложена одежда. — я быстро, дорогие мои, скоро поприветствуемся по-человечески!       не в силах оторвать тяжёлого, будто закованного в кандалы, взгляда, адмирал пристально смотрел за тем, как импресарио, вполовину «зацензуренный» дверным проёмом и сверкающей лысиной друга (друг в беде, как говорится, не бросит…), сдёргивает с бёдер полотенце, им же теребит копну рыжих волос — противно? конечно. но очень в его духе. Бруно дёргано подскакивает на месте, опирается обо всё подряд, пытаясь поймать равновесие. одно за одним, он натягивает мятые штаны, что-то чудит с протезом, увешивает себя арсеналом украшений. их явно стало больше. шуршит ткань, туго скрипит пластик, звенит мелкий металл. театрал деловито посвистывает и кряхтит, еле слышно чертыхаясь. а на кухне молчат. за окном кто-то шумно завёлся… Уоллес вперил глаза в дверь холодильника, не говорил даже он. проведённое в тишине время, вязкая аморфная субстанция, казалось Кевину нескончаемо и необоснованно долгим.       наконец Карпс корявым шагом вернулся в кухню. на мужчине висели домашние широкие парусиновые брюки и такой же халат. в шлёвках не было пояса: он подвязывал талию брюк. одеяние весьма и весьма фривольно болталось на плечах, во всей красе демонстрируя торс. Плотник подошёл к Кевину и, довольно улыбаясь, заговорил:       — ну здравствуй. давно мы не виделись, да? иди-ка сюда, — согнувшись впополам к гостю, мужчина взял его за бесформенный подбородок, оценивающе повертел из стороны в сторону и небрежно ткнулся сухими губами куда-то в пространство между щекой и виском. приветственные жесты этого джентльмена всегда отдавали излишней… м-м-м, манерностью. догадки, шутки и откровенные насмешки напрашивались сами собой (а факт теснейшего сожительства с извечным напарником только увеличивал их количество!), но Бруно, сколько адмирал его помнил, никогда такое не заботило. чем больше вокруг него витало провокационных слушков, чем больше возникало каверзных вопросов, тем больше он был доволен. а зачем развенчивать то, что подогревает к тебе интерес? с честолюбцев вроде импресарио впору было писать методичку.       — что вы, так сильно по мне соскучились? — щёку обдало горячим дыханием, по спине пробежали мурашки. как-то гнусаво, в нос и по-страдальчески противно вышло обращение к хозяину. Кевин, кажется, уже привык к саркастическому пессимизму в речи настолько, что эту свою интонацию даже больше не контролировал.       — о, нет, нет-нет, ни в коем случае. оголодал просто, — но эти двое, понимаешь ли, не промах, и сами могут ответить так, что мало не покажется. специфический юмор сопровождал театральную карьеру приятелей, с ним же они не расставались и за пределами сцены. вот и сейчас: сопроводив чернушную шутку глумливым выражением, расцветшим на физиономии, Карпс отпустил чужую челюсть и демонстративно вытер рукавом губы. — так, братья Апачи, скучновато как-то у нас на столе. чего не накрыли, а?       — издеваешься, что ли?! — вскинул брови Марк, возмущённо громыхнув локтем по столу. — нет, ну ты его слышишь? под страхом смерти пригрозил к холодильнику не подходить, бог свидетель, ещё и устраивает здесь… раз голодный, давай: что есть в печи, на стол мечи!       — бога нет, свидетеля, значит, тоже… — нараспев, растягивая слова и преглупо улыбаясь, пробормотал Плотник, как нечто, само собой разумеющееся. спорить, однако ж, не стал: моментально подорвался с места, безропотно задвигался, перебирая вещи, попадающиеся под руки. наконец в кухне появилась жизнь. Кевину, кажется, даже стало чуть легче. не настолько, чтобы дышать полной грудью, но всё же… перед «заседателями» были резво выложены трезубая вилочка и нож. лезвие, похожее на древесный листок, было почти вдвое короче, чем рукоять. Кевин и Марк поняли, что к чему, почти одномоментно. реакции оказались диаметрально противоположные:       — да ну тебя! не шутишь?! мужик, ты гений. гений, я тебе по гроб жизни обязан! — мистер Уоллес с такими восторгом и жаждой в глазах рассматривал столовые приборы, что адмиралу даже стало стыдно за свою, не слишком льстившую организатору пиршества, кислую мину. верно, вкусовые предпочтения у приятелей тоже остались до смешного прежними.       — ты и без этого был мне по гроб жизни обязан! — под заливистый скрипящий смех мужчины по деревянной разделочной доске бахнул пару раз острый нож, разбрызгивая вокруг кислый сок. на несколько добротных кусков развалился один большой лимон; всё живо было складировано на тарелку и отправлено в центр стола. оставались последние, но не по важности, штрихи, когда Бруно, весь из себя изображающий талантливого официанта в дорогом французском ресторане, взглядом наткнулся на кислятину во всём естестве Кевина и тут же поморщился, словно ощутил её языком.       — позволь спросить: а что с лицом, дорогуша? — заломив руки на груди, натужно безразлично роняет голову на плечо Бруно. — никто не заставляет тебя есть с нами. отказываться будет, конечно, крайне невежливо, но выбор всё ещё за тобой.       — я… откажусь. я не голоден, — разбито выдавил мужчина, ощутимо съёжившись под пристальным скучающим взглядом болотных глаз. и был очень рад, когда наконец оказался вне поля зрения импресарио. опасный человек. каким бы ни старался казаться великодушным.       — нам больше достанется, — Марка не смутил такой расклад событий; мужчина еле заметно лениво пожал дородными плечами и нетерпеливым взглядом продолжил бурить развевающийся подол не поспевающего за хозяином халата. на столе оказались тканевые салфетки и бокалы. вновь по три.       — пить-то хоть будешь?       Кевин уже было подумал, что не дождётся этого вопроса.       — парни, да не могу я, я за рулём, пьяным… — адмирал шумно сглотнул. подскочил и ухнул вниз кадык, — н-не поведу я пьяным, вы понимаете… должны понимать…       — оставайся у нас, — равнодушно бросался колкими словами-дротиками театрал, не отвлекаясь от сервировки, продолжая метаться по узкой кухне, поскрипывая левой пластиковой ногой. говорил так, словно привычное это дело, словно лишь идиот своим умом не дойдёт до этой мысли. впрочем, и ладно, лишь бы поскорее отстали.       — да что же вы… работа у меня завтра… — выискивая глазами Гарри в окне, почти шёпотом пробормотал раздавленный авторитетом мужчина.       — у нас тоже! — в один голос выдали двое. повернулись на звук, ткнули друг в друга пальцами, издали какой-то странный довольный горловой хрип и рассмеялись, запрокинув головы назад. к горлу снова неприятно подкатило.       — ну… как хотите, — наконец сдавшись, адмирал окончательно поник и осел на спинку стула. зол был на себя и на свою мягкотелость страшно. но когда, когда ещё он сможет ещё поговорить с кем-то, когда ещё сможет их, родных, увидеть? он не на своей территории, нужно, пожалуй, прогнуться раз, другой, пятый, десятый… другой вопрос, какой им от его компании резон? всегда ведь должна быть какая-то выгода. у них — однозначно.       — класс! вот это я понимаю! сейчас тогда всё организую; терпение, други, тер-пе-ни-е! — снова задвигался из стороны в сторону. с легкостью достал откуда-то из-под потолка неначатую бутыль вина, дёрнулся в сторону за штопором… методичка по непомерно большим амбициям и, пожалуй, открытие вечного двигателя — господа психологи и физики, самое время обратить внимание на бесстыжую рыжую макушку.       — ты устаёшь вообще?.. — вопрос вырвался сам собой; завороженный бесконечным движением, от которого уже рябило в глазах, погружённый в омут собственного сознания, Кевин мало что соображал. дошло только тогда, когда Бруно прыснул, ловко орудуя штопором.       — о-о-о, голубчик, это такая замечательная история! итак, о том, почему же я такой энергичный, — хлопнула пробка, из горлышка тонкой струйкой взвился дымок; Плотник, не теряя ни единой свободной секунды, скакнул к столу и услужливо свесился над бокалом. кулак, в котором было грубо зажато горлышко, будто ощетинился: торчком стоял странный пирсинг в виде трёх… гвоздей? Кевин, провалиться ему на этом самом месте, не помнил, всегда ли кисти рук товарища напоминали игольницы или это издержки… основного, нормального ремесла. — короче, работаю я как-то, работаю, никого не трогаю, а у меня на стуле, на моём рабочем стуле, лежит, в общем, шило! такое простое, сапожничье; забыл я про это шило, сажусь на стул, а оно ка-а-ак вопьётся! теперь я, в общем, гордый носитель шила в жо–       — боже… — недовольно поморщившись, закрыв лицо огромными руками, выдохнул Кевин под старческий хриплый гогот Марка. подобный юмор ему страшно не нравился тогда, не стал нравиться и нынче. но импресарио шутил не с расчётом на глупую слабую инертную ухмылочку на лице невольного зрителя, ни-ни, увольте! чем негативнее реакция, тем она ярче и сочнее. а значит шалость удалась. и за это адмирал тоже был готов настучать себе по голове: за то, что питает своим недовольством злобный гений театрала. — о господи…       — да-да, здесь я, прямо туточки!       вино, тёмное, красное, наконец наполнило последний бокал. остротой Бруно оканчивает шутку (последнее слово обязано было остаться за ним) и возвращается к холодильнику. блюдо на металлическом подносе, накрытое непрозрачным блестящим колпаком, венчает наспех накрытый стол.       — тр-р-р-ра-та-та-та-та, барабанная дробь! ажиотаж, волнение, под ложечкой уже засосало, верно, парни?! — вскричал официант, повелительным жестом руки подцепляя кольцо колпака. — три, два, один… бон аппетит, мез амис!       со стоическим выражением страдания в лице Кевин наблюдал светопреставление напротив. с открытием крышки в нос ударил характерный морской запах. глаза заслезились. не от резкости солёного душка, но от чего-то другого, от того, что сжимало кольцом грудную клетку и не давало ни секунды продыху… пара слов на ломаном французском — это ведь был французский? — и импресарио уселся за стол с третьей его стороны.       на блюде грудой были свалены раковины моллюсков. устрицы, если быть особенно придирчивым. имел как-то раз адмирал несчастье обозвать их мидиями. но мидии, говорили когда-то собравшиеся, «ни в какое сравнение не идут с этими красотками». а Кевин и не спорил. Кевин спорить не любил.       вскинув бровь, Марк покручивал закрытый панцирь, обёрнутый в салфетку. поступательно, со старанием, с пристрастием принюхивался, в свободной руке покручивая листик ножа:       — свежие хоть?       — свежайшие! сомневаться во мне вздумал, старпёр? — Карпс был быстрее; резким поворотом ножа срезал мышцу, подцепил створку и уже изгалялся над испещрённым сосудами тельцем моллюска, с нездоровым восторгом глядя, как капли лимонного сока заставляют ещё живое хрупкое существо ёжиться. солёная жидкость, до краёв наполнявшая створки, проливалась через край и впитывалась в салфетку.       — посомневаешься в тебе, как же, — вскоре сомнения откинул и Уоллес; хрустнула вторая мышца. трапеза началась.       Кевин снова отвернулся в окно, к закатывающемуся солнцу. сквозь слезы огненный его обруч казался ему то выше, то ниже, чем был на самом деле. ему было явно не по себе. не стало лучше и тогда, когда отправивший в рот содержимое раковины Плотник с набитым ртом задал ему вопрос:       — ты… вот прямо совсем-совсем уверен, что не будешь есть? на голодный желудок, — узловатый палец небрежно ткнулся в ободок бокала адмирала, — может хреново быть. никто тебя откачивать не будет.       — нет. нет, не буду. ешьте, если вам нравится. не буду лишать вас этого удовольствия, — скопившееся в уголках глаз едва не стекло по щекам. но Кевин, сморгнув слёзы, даже не обратил на это внимание. его всё больше захлёстывало, всё больше он позволял себе поддаться нахлынувшим воспоминаниям.       — …а вы чего, собственно, квёлые такие? — методично посасывая зубчики вилочки, пробормотал недоуменно Бруно, оглядывая компаньонов. для красного словца хотелось бы сказать, что на них лиц не было, но на Марке лицо было, и вполне конкретное: за едой не успевал и слово вставить, только жадно хлюпал кисло-солёным соком и методично рьяно работал челюстями. ненасытное создание. выделялся, увы и ах, снова один только Кевин. — всё перед вами, получайте удовольствие! а вы сидите, молчите. скука смертная! поговорим?       «народ безмолвствует». инициатива особой поддержки в аудитории не сыскала. Карпс снова вставил нож меж створок и сделал очередной глоток из бокала. светлые зелёные, выгоревшие под светом техники глаза методично буравили ссутуленное плечо Кевина, пока тот старательно прятал взгляд в открытое окно, уже не трогая руками ни свою пожёванную кепку, ни приборы столовые, ни посуду с пойлом.       — слушай, я не знаю, что у тебя на уме, но так не годится, — мужчина деловито опёрся на стол острым локтем, уронив рыжую голову в предусмотрительно подставленную ладонь. звякнули серьги-стежки, обмёточным швом пронизывающие хрящ. — этого придурка (неразборчивое мычание куда-то в огромные усы тут же донеслось с другого конца стола. соглашается или противится званию придурка? как знать…) я вижу каждый день, с утра и до поздней ночи. тебя сто лет здесь не было, и ты молчишь. будто воды в рот набрал! да я, уверяю тебя, и с водой во рту больше сказал бы, чем ты без! ну расскажи же, человек-загадка, где пропадал всё это время?       — больно я вам был нужен, — могло бы прозвучать, как попытка огрызнуться. могло бы, но не прозвучало: тон вышел слишком скорбным для таких замашек. не уровень адмирала, увы.       — ну ничего себе. какие мы гордые, — в ответ на такое и дерзить не слишком хотелось. удивлённо вскинутые брови вскоре улеглись, губы робко улыбнулись, но и их эфемерный изгиб с лица оказался стёрт. Плотник посмотрел на приятеля, попытавшись найти поддержку там, но какая там к чёрту поддержка вообще?! пень пнём. пусть и любимый, но роза, как известно, пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. — может, и был, а? может, и был? как на работе у тебя дела?       — ты же ведь… ну это… скажи-скажу, — забормотал Марк, как-то неопределённо лениво замахав рукой, будто пытаясь достать до плеча, лица или макушки адмирала. — мы же были там, да?       — было дело, дело было! — залихватски подхватил импресарио, отчаянно цепляясь за любую возможность потрепаться, — железная дорога, о, какой там звук!       — и запах, запах особый. сигареты дешёвые, грязь какая-то такая сальная…       — оп-ре-де-лён-но! место, полное особой романтики! кому, как не нашему дорогому приятелю…       — уволили меня.       вынудили-таки сказать. с окончательным приговором, вынесенным самому себе, из груди Кевина вышел весь воздух, так, словно бы его ударили под дых. в кухне опять скомкался, загустел воздух. повисла гробовая тишина. утопивший взгляд в бокале, адмирал не видел озадаченной переглядки по ту сторону стола, но прекрасно знал, что ожидает его дальше, и уже готовился к худшему. бесконечная череда всевозможных «что», «как» и «почему», вопросы о том, что теперь будет делать мужчина дальше, не нужна ли помощь и всё то натужно очаровательное, чем до этого нещадно поливали его в ответ на любую трагедию, которую он посмел озвучить вслух… ведь Кевин, пусть и был меланхоликом, но никогда не был откровенным глупцом — больше того, считал себя довольно умным и проницательным, стоит только постараться. а кому умному и проницательному понравится, как упиваются его бедой без всякого уважения к бедствующему?! закрывшийся большой ладонью, выставив её козырьком, Кевин зажмурился, готовый стерпеть всё и уже закончить то, что сам так хотел начать…       — оу. вот оно как. что ж, я понял.       второй собеседник — тот вообще предпочёл хранить молчание. снова хрустнула мышца, шумно был сдавлен в кулаке лимон и звякнуло о зубы стекло бокала. эфир разжижился; трапеза продолжилась, как ни в чём не бывало.       Кевин опешил. верно, он ожидал всего, чего угодно, но этого? козырёк из ладони был убран, глаза округлились и робкой радостью подёрнулись уголки губ. так было гораздо легче… и адмирал даже не мог сказать, в чём конкретно была причина. но ему понравилось. определённо понравилась эта недосказанность, что-то упущенное, обделённое вниманием — то, чему не придали значения. цепь закономерностей была разрушена. рука потянулась к бокалу ровно в тот момент, когда из-за стола подорвался господин импресарио, уставший молчать, очевидно. и снова в точку: тишину слушать решительно не хотелось! Карпс поспешно схватил со стола за ножку свой собственный полуосушенный сосуд и, устремив руку с ним в потолок, огласил:       — я должен вам, други, выразить определённую благодарность! за то, что, внимая ужасам рутины, от которой, как бы ни хотелось дистанцироваться, не выйдет скрыться окончательно, мы всё равно находим время друг для друга… и для житейских мелочей, вроде хорошего пойла, например, — театрально выдохнув и ухмыльнувшись, мужчина поставил на стул ногу-протез и устремил взор на предмет своей речи. — ведь сама жизнь, смысл её, он неуловим, но он всегда рядом, как рассеянное–       — начина-а-ается… — беззлобно, чуть подкатив глаза, просипел Марк.       — а ты, дурень, рот не разевай, когда не просят! — не то в шутку, не то всерьёз резко огрызнулся Плотник, — хватай бокал, я предлагаю нам всем выпить! выпить за то, что собрались сегодня!       призыв к действию был сиюсекундно охотно воспринят по обе стороны стола: Уоллес и Кевин приподняли свои напитки. последний подвстал, первый не стал и утруждаться. импресарио как зачинщик подался вперёд, оперся рукой на стол и протянул бокал в его центр:       — за нас! — прозвучал гордый возглас.       — за нас! — послушным эхом отозвалось по левую от него сторону.       — спасибо тебе… спасибо тебе, Бруно. за нас, — адмирал исподлобья мягко и чуть виновато посмотрел на приятеля и на двойное восклицание отозвался, как умел, как получилось. полуточкой.       тепло звякнуло стекло сосудов. и контрастным леденящим холодом окатил мужчину обращённый к Кевину, полный колкого раздражения, взгляд Бруно.

***

      — а вот скажите-е-е… вот скажите-ка мне, господа хорошие! если вам — если вам предложат выбор: съесть… пачку сигарет или-и-и… или выкурить её! что вы выберете? съесть или выкурить?       «господа хорошие» коротали послеужинный час в гостиной. в кухне больше не теплился электрический свет, из пространства комнаты в час по черпаку выливалось закатное солнце. темно было у стен и по углам, в темноте потихоньку тонули неразобранные коробки и сумки. прожектор светила сосредоточил внимание на громадном, открытом снизу вверх окне и широком подоконнике. на последнем, массивной спиной прислонившись к окну, сидел Кевин, не без интереса в тёмных маленьких глазах рассматривая хозяев. в кресле у стены, утопленном в тьму, полулежал Марк, лениво одним полусомкнутым глазом обводя гостиную. от угла к углу беспрестанно вышагивал Бруно, размахивая руками и громко декламируя тему за темой, не смолкая ни на секунду.       каждый начал по полулитровой стекляшке лёгкого пива, каждый опустошал свою в своём темпе. адмирал чувствовал, как теплее становится телу, как развязывается язык и раскрепощается образ мысли. жить стало легче, чем с пару часов назад. говорить хотелось и, если не шутить (о, мужчина был убеждён, что лишён чувства юмора и не умеет этого делать), то поддерживать шутки компаньонов в моменте хотелось! по-своему, вяленько, пассивно, но как факт! и потому никто в комнате не удивился, когда из кармана халата Карпс демонстративно достал коробок в плёнке размером с пол-ладони и вскинул в потолок так, будто разыгрывал лот на аукционе. будто вот-вот звучно отсчитает до трёх, молотком стукнет по столу да заорёт благим матом «пр-р-родано-о-о!»… вместо этого из угла послышалось хриплое:       — в-сю? разом?       — ну, ну, ну конечно! естественно, всю и разом, дубина! а иначе в чём тогда смысл?       — а хорошие хоть?       — какие дадут! — фыркнул импресарио, заламывая руки на груди.       — а кто даст?..       — тебе никто не даст, если будешь задавать столько вопросов! Кевин! Кевин, мальчик мой, — на глаза попалась новая жертва для домогательств глупыми вопросами. опершись рукой на подоконник, Плотник свесил на одну сторону рыжие вьющиеся патлы и нарочито потряс перед адмиралом пачкой с куревом, — съесть или выкурить, дорогуша?       — я, честно говоря… — слабо улыбнувшись и утопив голову в плечах, промямлил тот, — не особо представляю, кто мне вообще может такое предложить. извини…       — аргх, господи, какие вы непонятливые! — завопил недовольно мужчина и проковылял до комода. хватанул залпом глоток из горла своей бутылки, пошарил вслепую рукой по стенке. схватив в кулак то, что искал, театрал обернулся на окно, как на зрительный зал, выкинул в сторону руку, отставил ногу и громко, «с подачей», отчитал:       — театральный этюд на тему!       — ёлки, ну не-е-ет, ну я понял, не… н-не надо… — закопав лицо в ладонях, пробормотал Кевин. но было поздно: реакция была получена, раздались два хлопка театральных «кавычек» и профессионал начал действовать.       не то чтобы адмирал много понимал в таких вещах. ему вообще искусство было чуждо. но то, что демонстрировал обычно господин импресарио и все те, кто ходил под его руководством, изобиловало изобразительностью и, в общем-то, было довольно показательно. вот и сейчас неровный шаг артиста, дёрганые топорные движения, рассеянный взгляд и неразборчивый лепет, сам собой потекший изо рта, выдавали в мужчине пьяного. в одной руке — пачка сигарет, вторая была крепко стиснута в кулак. пьяных, кстати, играть труднее всего. пьяных и физически истощённых; об этом Кевин узнал от самого Бруно. пусть был несведущ, но память он имел неплохую. раз помнит до сих пор…       актёр, шатаясь на ходу, приблизился к креслу дорогого друга. сперва инертно тупо уставившись на развалившегося в кресле, Плотник вытянул вперёд руку с коробком. Марк, ухмыляясь, отрицательно покачал головой. бормотание, судя по всему, перетёкшее в злополучный вопрос, стало громче и озлобленнее. звякнула сталь, и Кевин увидел, как из другого кулака оказалось выкинуто лезвие складного ножа; поза стала грубее, воинственнее. от театрала исходила угроза. мужчина на окне поёжился: на момент стало действительно страшно. только не Уоллесу: тот и бровью не повёл. только фыркнул, смерив взглядом сверху вниз и обратно тощего приятеля, прикрыл глаза и повернулся на бок к стенке, довольно прокряхтев:       — отстань, дружище, надоел…       — ску-у-у-ка-а-а! — два дёрганых хлопка: кавычки закрылись. и, обессиленно прорычав на выдохе, недовольный сорвавшимся «выступлением» импресарио протопал к подоконнику. — фи, какие вы! ну как с вами вообще?!..       — да съел бы я их, наверное… я за раз все не выкурю. возраст всё-таки уже не тот…       — …я выкурю. вот так, — во избежание, вдогонку уже произошедшей неловкости, промямлил Кевин, кривя рот в улыбке. жалко стало. старался ведь. сейчас, стоило надеяться, не заставит действительно скурить всю пачку… он может.       — на, бери, — распаковав сигареты, Плотник небрежно швырнул одну в адмирала.       — а-а зажигалка?..       — в пепельнице позади тебя… там должна быть, по крайней мере. ты, дурень, будешь?!       — не буду. сам такой, — впрочем, довольно миролюбиво отозвался мужчина, не открывая глаз. в ответ на это смягчился и взгляд самого Бруно. пожав плечами, он взгромоздился на подоконник с другой от окна стороны, сам достал из помятого коробка одну и закурил. адмирал последовал его примеру.       все в комнате замолчали. минут пять, вероятно, не больше. говорить с сигаретой в зубах было как-то не ахти, а кайф надо было ловить с первых нескольких затяжек. потом и разговоры сами собой потянутся. курили, сидя друг напротив друга, неотрывно глядя в лица и тлеющие яркие огоньки кончиков сигарет. пепел стряхивали прямо в окно, наплевав на стеклянное толстодонное блюдце за широкой спиной Кевина. дым выпускали туда же: справа — виртуозно, легко и свободно, с особым шармом и заигрышем; слева — кое-как попыхивая, стремясь скорее сплюнуть отраву, предав её грязному воздуху осеннего города. к полуоткрытому окну приходилось ещё и наклоняться: раз наклон, два наклон, и так по кругу… стоило выпрямиться одной спине, сгибалась другая. забавно. после первых пары раз аж хихикнуть захотелось. после ещё парочки потёк уже полноценный диалог:       — давно куришь? хоть убей, не вспомню тебя с сигаретой, — взмах ржавой копной волос после очередного наклона ознаменовал начало новой беседы и темы, соответственно, новой. Карпс ухмыльнулся, отклонился назад и подобрал к груди колено. вторая нога болталась где-то за пределами подоконника. — или ты так, чтоб за своего сойти? не хватало ещё на некурящего тратиться… недёшево, так-то, стоит нынче!       — тебе… тебе вернуть?       — ой, да ну тебя! совсем, что ли, шуток не понимаешь? то есть, не куришь…       — ты не подумай, я просто нечасто… — стоило адмиралу открыть рот, тот сразу стал мямлить, стал изо рта поливать собеседника оправданиями. да что же это такое?! — вредно же. н-ну, неполезно совсем. одна капля никотина лошадь убивает, а с людьми тогда что делается…       — ну, лошадь-не лошадь, а мы, как видишь, живы и здоровы, — миролюбиво разведя руками, снова затянулся импресарио. тот, мужчина знал, курил много, запойно, но действительно держался весьма и весьма бодро. пободрее, чем некоторые знакомые Кевина. парадокс на парадоксе, ах… — ты знаешь… знаешь шутку-то эту? «зачем вам», мол, «жить до восьмидесяти, если вы, батенька, ни курить, ни пить не будете»?! а ты, что, долго жить собрался?       — н-неплохо бы, — славно было бы с очередным облаком табачного дыма выдохнуть за окно ком в горле, который незамедлительно стал сворачиваться, когда тема коснулась продолжительности жизни. а кому, по-вашему, жить долго не хочется?       — гм. по мне, так это глупость редкостная! все всё равно однажды умрём. рано ли, поздно ли! вот, скажем… — уведя взгляд куда-то в рулон штор, Плотник сощурился и поджал губы, будто вспоминал что-то. впрочем, сдался он довольно быстро. повезло, что в моменте не увидел несчастное лицо адмирала… — ай, да неважно, короче! суть ты понял! carpe diem! ещё будешь?       — …не откажусь.       — вот и славно! — вторая узкая бумажная палочка полетела в адмирала. тот быстро схватил её ещё на подлёте и трепетно спрятал в большой влажный кулак. направление взгляда утекло куда-то вместе с дымом на улицу. глаза снова стали искать чёрную машину. так, для душевного спокойствия:       — хорошо вам, — нашёл. и слабо вымученно улыбнулся.       — да? а «хорошо» — это как? не поделишься?       — да в целом… в целом хорошо. счастливо. деньги есть. вид неплохой из окна, мистер Уо… Марк вот говорит, до театра недалеко… театр — вот, опять же, деньги-       — а, да, об этом, погоди! Ма-а-арк! Марк, будь другом, принеси-ка…       пресловутый «счастливец» перебил Кевина на полуслове, повелительным жестом ладони остановив дальнейшие разглагольствования. тот беспрекословно отпрянул и подчинился, настолько резко в лицо ткнулась чужая длинная рука. что надо было принести, однако, Бруно так и не успел сказать: до ушей вскоре донёсся грузный храп глубоко спящего приятеля, растянувшегося, как был, на кресле в углу комнаты. импресарио картинно похлопал глазами, показательно взглянул на адмирала, нелепо изогнул брови, обескураженно поджал губы и, как есть, ни на йоту не сбавляя громкости, продолжил вещать:       — нет, ну ты только глянь, а? наглость… то есть, гм, то есть, прелесть какая. что же, ладно, обойдёмся без добавки. знак свыше, значится!       — а-а разбудить? мы же тут… все вместе, вроде бы… присутствуем.       — это ещё зачем? раз утомился, пусть спит! я бы убил просто-напросто того, кто потревожит мой сон! тоже мне, благодетель какой нашёлся, — насмешливо сощурив глаза, театрал затушил окурок о карниз, как бы поставив в вопросе жирную точку, и швырнул остаток в окно. — «хорошо» … да, хорошо, наверное! премьера завтра у нас, а работы — всё ещё непочатый край! один пашу за всех! не сплю, не ем нормально (Кевин вопросительно приподнял брови), то есть… фигурально, то есть. и всё, как обычно, я один! ну что тут поделать — гений, каков он есть. сам бы себя целовал в эти плечи и грудь!       «гений» заломил руки на груди, нахально, самодовольно оскалился и второй раз чиркнул зажигалкой. в расход пошла вторая сигарета.       — премьера? о, я… я поздравляю! — неуверенно «боднул» головой воздух адмирал и слегка улыбнулся. — а что вы-       — а ты, работящий мой, на какую работу завтра собрался, если тебя уволили? — и снова перебит! это, вероятно, никогда не закончится. явно довольный фактом обличения обмана, Карпс глумливо захихикал, укладывая впалую бледную щёку на колено, обхватывая ногу руками. — врать товарищам нехорошо, дружок.       — а-а я и не вру, — исподлобья хмуро взглянул Кевин, обиженный резким высказыванием. — деньги всем нужны. я делаю то, что могу.       — ну? удиви меня.       — таксую, — с секунду помолчал, медленно двигая челюстью; как бык пережёвывает методично траву, так мужчина пережевал жалкое, странное словечко. — машина есть, водить я умею. адмирал… на собственном судне. вот и подвозим бедолаг, раз уж нам, мне и Гарри, не свезло…       — …что-что-что? погоди, кому?       по спине пробежали мурашки, стоило осознать факт нелепости сказанного. театрал подался вперёд, моментально выдернув из зубов сигарету, глазами по два фунта уставился в испуганное, лоснящееся от пота лицо Кевина. не надо было этого говорить, не надо, не надо… ну да поздно уже. сказанного не воротишь. неловкость всё-таки настигла главного её противника. и кто в этом виноват? он сам…       — м-мне! мне… и-и моему автомобилю. мы с ним, ну… в-вдвоём…       — ты по-другому сказал, — недоверчиво сверкнул глазами Плотник. вот пакость! а сердце-то как колотится!       — у меня… автомобиль в честь Гарри зовут… я назвал… — зажмурившись, схватившись за промасленные пряди висков, зашептал быстро-быстро Кевин. видать, надежда была поскорее выпалить то, что так смутило собеседника, и сменить тему, будь она неладна… но адмирал выбрал не того человека. этот сам никогда не отстанет.       — …этого Гарри? — оба не заметили, как разговор перешёл на шёпот; справа — холодный и шипящий, слева — дребезжащий, пышущий жаром волнения. друг напротив друга, почти вплотную, оказались лица.       слева ухнуло вниз: это, сглотнув, стыдливо кивнул Кевин, выпустив изо рта дым. импресарио презрительно сощурился. глубоко выдохнул и вдохнул снова. худощавое бледное лицо его снова сделалось нарочито скучающим. треснули мимическими морщинами уголки глаз.       — ну на-а-адо же, — с деланым равнодушием членораздельно проговорил мужчина, спрыгивая с подоконника. заложив руки за спину, так, словно сдерживаясь от того, чтобы кому-нибудь втащить, вцепившись в чернильные рисунки скелетов на предплечьях, он снова пришёл в движение: опасно раскачивая корпус, коряво зашагал взад-вперёд, не отходя далеко от окна. зажатая между пальцев стиснутого кулака сигарета потихоньку затухала, но всё ещё дымилась. — а я-то думал… бо-о-оже-боже-боже… нет, мне определённо… определённо стоило бы…       Кевин буквально чувствовал, как в глотку заваливается неповоротливый и сухой язык, блокируя доступ к воздуху и к словам… извинения? раскаяния? сожаления? чего он хочет?! адмирал не знал, но виноватым себя почувствовал моментально. постыдился — умеет довести. определённо знает, какие подобрать слова, чтобы поддеть нужные струны души собеседника.       ведь он едва ли не первый, кто упрекнул адмирала не в лоб. первый, кто был не зол, не удивлён, но разочарован. а может, и не был? может, он снова играет и притворяется?! это ставило в ступор, заставляло негодовать и печалиться единомоментно. Кевин положил окурочек на карниз и невзначай тихонько двинул его к краю. потерянно взялся за свою бутылку, почти полную. сделал маленький глоток, сполоснув сухой и шершавый, как наждак, язык хлебным солодовым пойлом. бутылка звякнула о подоконник, тихий хриплый голос в надежде воззвал к театралу:

— Бруно…

— нет, не Бруно.

Карпс отозвался неожиданно свирепо и громко, резко повернувшись к окну. по острым скулам заходили-таки, забегали желваки. буквально из ушей пёр подавляемый гнев; ещё чуть-чуть — и на огненно-рыжих волосах действительно заиграют языки пламени.

— Бруно, пожалуйста, — адмирал загородился руками. само вышло, не хотел ничего дурного… — пожалуйста, тихо…

— нет! нет, не тихо!!!

чаша оказалась переполнена.

      пороховая бочка взлетела на воздух. рванула, стоило попасть туда искорке-триггеру: импресарио взорвался. заорал совершенно страшным, не своим, ни на что не похожим голосом, как мотылёк, топнул левой ногой, и небо, кажется, рухнуло на землю. Кевин содрогнулся, вжался в стекло и схоронил лицо в подобранных к груди ногах, прикрыв руками грязную голову, протяжно удручённо застонав. из-за протёртых коленей потасканных джинсов он с ужасом наблюдал, как из стороны в сторону мечется озлобленная горящая башка и просто искренне надеялся, что в него не полетит что-нибудь тяжёлое с верстака, примостившегося у стены. с новой силой всхрапнула фигура в кресле в углу, о которой мужчина уже забыть успел… фыркнула, что-то буркнула, но не проснулась. больший интерес вызывала булькающая зажёванная речь, которая доносилась обрывками до ушей адмирала, пока тощий ломаный холерик не припал опять к подоконнику и не швырнул с ненавистью недокурок в оконное пространство. опершись на обе руки, втягивая голову в плечи, тот заговорил:       — ты знал. ты прекрасно знал, к чему это приведёт. скажи мне, ты это нарочно? назло, что ли? что ж, сам виноват! сам виноват, нечего прятаться!.. — вдох. выдох, — …далось тебе моё имя, а?! а ведь я молчал! я терпел, видит бог, терпел, но всему! всему на свете есть предел!       — …потому что это н-неправильно. мне казалось… ты перестал так к этому относиться. у каждого есть своё имя, им… им нужно гордиться. не ненавидеть. не отрекаться от него, — подняв голову с коленей, внезапно вскинул брови Кевин. голос всё ещё дрожал, но звучал увереннее. и мысль нёс, кажется, правильную! по крайней мере, Кевин твёрдо верил в неё. в мысль, то есть. — а ты…       — и, и, и я горжусь! только не именем. фамилией. что, не подходит, а? — импресарио язвительно заулыбался, вполне успешно скрыв за улыбкой удивление. снова стал по-театральному интонировать, распрямился во весь рост, упёр руки в бока и самодовольно вскинул подбородок. адмирал со скепсисом наблюдал светопреставление напротив. — шутка ли? «мистер Карпентьери»! красиво, звучно, со вкусом! да что мне «Бруно»? имя, не более! история имён не помнит… никому нет до них дела. зачем тогда вообще придавать им значение? а фамилия — надёжнее, фамилия вечна! может… может быть, фамилия — это единственное, что от меня после смерти останется.       жуткий осадочек оставила после себя финальная реплика в этом странном монологе. вся минутная смелость, возникшая давеча, осыпалась. Кевин снова почувствовал себя уязвимым. но он… он ведь врёт! а если не врёт, то несёт околесицу, бред сумасшедшего! не может такого быть, чтобы никто, совершенно никто не вспомнил… и что за… что за постоянно всплывающая тема смерти? и кто теперь убедит адмирала в том, что и сам Плотник отнюдь не случайно дёргает за определённые ниточки? внутренности, разогретые алкоголем, неожиданно резко подморозило. схватило в кулак, узлом перекрутило ленту кишок…       — так ведь рано. рано ещё… — тяжело далось ему это слово. ой как непросто. — …умирать. ведь можно ещё пожить?       — гм… а знаешь? знаешь, что, дружок? у меня есть кое-что для тебя. то, что наверняка тебя заинтересует! жди! жди, никуда не уходи! в окно не сигать!       в окно не сигать… н-да.       из соседней комнаты через пару мгновений вернулся уже совершенно другой человек. словно бы и не терявший самообладания, не дравший глотку по абсолютному пустяку — другой! весёлый, разбитной мужчина, трепетно жмущий что-то к груди. радостно взволнованный Карпс проскакал до подоконника, уселся на прежнее своё место, подобрав под себя ногу, гордо словно бы оторвал с усилием от тела какой-то конверт и вручил его Кевину. ребячески непосредственный взгляд исподлобья говорил собеседнику: «открывай, не томи!». будто сам не знал, что внутри лежит…       адмирал подчинился. осторожно осмотрел предмет со всех сторон, прощупал содержимое — конверт кремового цвета, без надписей и линовок. внутри что-то плоское, прямоугольное. слишком плотное для денег, слишком тонкое для чего-то покрупнее. язычок посажен на каплю клея. отошёл довольно легко, оставив небольшое блестящее пятнышко. Кевин взглянул на Бруно — тот не сводил блестящих нетерпением глаз с адмирала. спешным кивком сказал «можно».       из открытого конверта мужчина осторожно вытащил внушительных размеров прямоугольник, выполненный в податливом полупрозрачном пластике тёплого жёлтого цвета. по краям выбиты чёрные вензеля, обрамляющие предмет. левый нижний угол — плотный картон, на нём адрес и дата. завтрашнее число. стильная рваная граница между материалами была на редкость аккуратна и качественно исполнена. что-то вроде логотипа — удильщик, разинувший пасть с острыми зубами — Кевин неплохо помнил этот символ, как оказалось. и царица всего этого мракобесия — вся в готических зацепках, отчеканенная от вензеля до вензеля громадная надпись на немецком.       надпись гласила «TOTENTANZ».       — это… мне? — Кевин опешил. удивлённо вытянутое лицо обратилось к «дарителю». под нервно перебирающими подарок пальцами гнулся, пружинил и издавал тихие звуки пластик. мужчина стушевался. осторожно положил конверт с билетом перед собой, спрятал глаза себе в ноги. — у меня сейчас нет столько денег. и времени… я н-не возьму.       — экий ты балбес! — агрессивно треснув кулаком по оконной раме, рявкнул Плотник; рыжие брови сошлись у переносицы. в следующее же мгновение, однако, импресарио рукой двинул билет обратно. и снова миленько улыбнулся, лукаво сощурившись. играется. — тебе, конечно! и это подарок! считай, что контрамарка. ты не работник, но мой добрый приятель, и того довольно! ты бы знал, как люди рвут друг друга за остатки! дорого обходятся нынче культурные удовольствия! да и производство вот этих вот штук, надо сказать, недешёвое! были бы охваты поменьше — разорились бы!..       всё это адмирал прекрасно понимал. пусть они давно не виделись лично, но имя… прозвище было на устах у всех. логотип на предмете за считаные секунды могли узнать все в городе. на вещь, подобную той, что была у адмирала в руках, едва ли не молились. адрес — и тот был для галочки: кто не в курсе, где находится единственный и знаменитейший из театров? позор этому несчастному! и вот он в руках у Кевина. билет на премьеру. и на какую!       «пляска смерти». вот счастье-то привалило…       — «пляска смерти»?       — так ты знаешь немецкий! ну какая же ты душка, сам всё для себя понял! — собеседник не повёл и бровью на недоверчивый отрешённый вопрос. всё ему шутки. всё ему смешно. — пляска смерти, она самая! средневековые ми-ифы, мака-абр, Камиль Сен-Са-анс… знаешь, вероятно, это лучшая моя работа. за долгие и долгие годы лучшая…       — ч-что такого ты можешь рассказать мне о смерти? — Кевин, кажется, был не прав в своём первом порывистом оценочном суждении. здесь есть подоплёка, здесь не может быть всё так просто. не соль ли на рану? не попытка ли в очередной раз рассмеяться над трагедией? всё равно не пойдёт, всё равно, твёрдо решил уже начинающий встревоженно хмуриться адмирал. сейчас съехать бы с темы поприличнее, но поворачивать назад, кажется, слишком уж поздно. ну очень вопиющей наглостью показалась тема для рассуждений мужчине.       — о-о-о, так тебе нужен синопсис? — Плотник заулыбался ещё шире. одним резким движением мужчина сократил расстояние между собеседниками. теперь оба сидели возле единственного открытого окна. Кевину захотелось так же дёргано отодвинуться, но что-то заставило его остаться на месте. до истинного ужаса в лице ещё было рано, но в изломанных бровях и поджатых нелепо губах уже были все-все предпосылки. театрал заговорщически потёр между собой ладони и, наклонившись ближе, резко понизил тон голоса до вкрадчивого и низкого, — пара слов, так, затравочка. а там уже и решишь для себя, смотреть или не смотреть. идёт, приятель?       «не смотреть. всё равно не смотреть».       — и-идёт.       — итак, представь, друг мой, что ты спокойно, размеренно докуриваешь сигарету. вот прямо здесь, на этом окне. я знаю, что у тебя есть ещё одна. вообрази себе это! вообрази такую ситуацию: от сигареты остаётся ма-а-аленький окурок. и, последний раз равнодушно и буднично стряхивая пепел в открытую форточку, ты опираешься на карниз. готовишься его выкинуть, окурок, то есть… но карниз под рукой неожиданно прогибается. металлический треск, замирает в груди сердце, равновесие — ни к чёрту, стремительный взгляд вниз, громкий резкий вопль ужаса!.. и под окном лежит уже бездыханное тело. а? каково?       Кевин вздрогнул. сердце действительно порывисто сжалось. пропустило удар и застучало с новой силой. даже зная, о чём пойдёт разговор, сложно было обуздать то, что кипело в душе при мыслях о конечности жизни.       ну ничего. ничего, наиграется и перестанет… в конце концов, это тоже подготовка к роли. какой бы она там ни была. ведь так?       — молчишь? молчи, я знаю, тебе не понравилось. но есть и много других вариантов исхода событий! и бросить курить тут — о, нет, не поможет. глоток из бутылки, без задней мысли сделанный, может оказаться столь же фатальным. у тебя, вон, стоит одна такая. попадёт не в то горло, заставит громко надрывно кашлять, выплёвывать лёгкие… а помочь совершенно некому! никто не услышит мольбы. не захотят… и вот, в груди заканчивается воздух. и синий от бесконечных бессмысленных потуг человек. падает. замертво.       сумерки, сгустившиеся в комнате, собрались вокруг говорящих плотным кольцом. всё никак не хотело закатываться солнце, окрашивающее кровью небо. импресарио говорил, словно зачарованный. широко распахнутые большие выразительные глаза и вводящий в транс зычный голос шоумена, сейчас будто читающий приговор, пускали мурашки по спине ряд за рядом. и те, кажется, тоже… танцевали…       — а во мне? во мне ты так уж ли уверен? что, если и я… если и я совсем не так безопасен, как можно подумать? ведь люди жесто-о-оки. все-е-е, все до единого. скажем, приспичит мне… хмель ли в голову ударит, или иная дурная мысля… — Кевин обречённо смотрел вперёд, пытаясь фокусировать взгляд, не сводил глаз с лица глашатая. — …и убит! навсегда, бесповоротно, необратимо! мёртв!       исступлённо задрожали сухие губы адмирала.       — н-нет.       — так в чём моя мысль, моя правда? человек смертен, — абсолютно игнорируя реакцию «из зала», продолжал театрал, — но это полбеды, этим никого не удивишь. другие полбеды в том, что он внезапно смертен! несчастный случай? вина пренебрегших чужой судьбой? а не плевать ли?       в том и дело, что плевать. никому нет дела до мёртвых. никто не вспомнит.       из раздавленной всмятку широкой груди вырвалось хриплое слабое слово.       — н-нет, — руками обхватывая себя, залепетал адмирал. тело, от наклонённой головы до испуганно поджатых ног, стала бить мелкая, но ощутимая дрожь. — нет. нет, нет, н-неправда! неправда!       — чистая правда! — торжествующе возопил, раскинув проткнутые гвоздями руки, импресарио. лицо перекосила неопределённого выражения гримаса. оскал на измождённом лице вызвал нешуточный испуг. здесь, кажется, что-то большее, чем попытка… поглумиться над чужим горем… — или ты хочешь поспорить?! ну давай, переспорь-ка бытийный закон!       — Гарри! — всё, так или иначе, должно было прийти именно к этой аллюзии. — Гарри в-ведь умер… погиб! погиб за благое дело! погиб, сражаясь за страну, за её… б-благополучие! он — герой! он, он…       — о, герой! какое красивое слово! но смерть не разделяет святых и грешников, — жуть какая. жутко, жутко, жутко! молчи, несчастный! лучше бы просто смеялся! — быть может, где-то там, на другой стороне, если она есть, но не здесь. здесь она только берёт, берёт и берёт… никогда не удовлетворённая, ненасытная…       — он мой друг! — уже нисколько не сдерживаясь, неистово закричал Кевин, ударив себя в грудь, — я любил его! как ч-человека любил! и, п-пока я жив, я… осёкся. сам понял, что осёкся, что оступился.       — …«пока ты жив» — увы, ключевые слова, — горящая бесстыжая голова и насмешливая, ехидная, почти сардоническая рожа тут же отреагировали на оплошность. словно Плотник сам поставил адмиралу эту подножку. — но ведь ты, голубчик, не вечен. Гарри может быть и моим товарищем, но и я тоже не бессмертен. «все всё равно однажды умрём» — помнишь? и какая разница, когда? через десятилетие, год или день? а? каково?       да что это с ним? что он задумал?! о, не с таким изменением он рассчитывал столкнуться, отнюдь, совсем нет… сердце, как бешеное, металось из стороны в сторону, ограниченное клеткой из рёбер. Кевин задыхался. поперёк горла вставали недосказанные и недослушанные аргументы, доводы, выпады, оскорбления, всё то, чего он никогда не сказал бы, не замаячь на горизонте эта тема, будь она неладна, пропади она пропадом! только и оставалось, что отрицательно мотать головой, жмуриться, икать и всхлипывать, да выплёвывать из себя обрывки фраз, которые генерирует воспалённый мозг. исчезнуть, просто исчезнуть бы, просто… то есть, не в том смысле!!!—       — и ведь мы, люди, стремясь увековечить себя в анналах истории, оставить после себя хоть какой-то след, именно за этим придумали искусство! смерть создала поэзию!.. а природа создала нас. и в своих поступках мы должны руководствоваться её законами. может, игрой своей, полётом своей безбрежной режиссёрской мысли, своим подвигом, я и… выбью, выдолблю себе место в истории. как стамесочкой или молоточком… по дереву. или я не прав? или несу чушь?! отвечай! живо!       — я… я не верю… не хочу, не… д-да что ты вообще знаешь о смерти?! — в искреннем ужасе, с ожесточением в хриплом голосе обессиленно спрашивает адмирал, ссутуливаясь ещё и ещё сильнее. — ты не знал утраты! н-никогда не знал! не тебе говорить об этом, слышишь?! твоё счастье…       — а-а-а! ах во-о-от в чём оно было, моё счастье! вот оно где, то самое «хорошо»! — театрал неприятно, гадко и скрипуче, рассмеялся. в деланом раздумье он зацепил рукой бакенбарду справа, издевательски мечтательно накрутил кудрявый волос на палец и кокетливо отпустил. Кевин всё ещё не сводил с него угрюмого исступлённого гневного взгляда, тяжело и прерывисто дыша. — хорошо мне, у которого никто не умер, оно, да?! ты это в виду имеешь? что же, значит, я очень хорошо стараюсь над образом беззаботного щёголя.       импресарио громыхнул по подоконнику; билет, всё ещё разделяющий собеседников, предупредительно, символично заступил пластиковый протез левой ноги. протез, до сего момента свисавший с подоконника, элегантно спрятанный от любопытных глаз…       мужчина содрогнулся, съёжился. взмокшую спину обдал лёгкий ветер из окна, показавшийся ледяной лютой метелью. только что он осознал кое-что очень важное.       — взгляни-ка сюда. я видел Смерть сам. и, смею тебя уверить, она была бли-и-изко, — взгляд напротив снова стал суровым, холодным. Плотник продолжал говорить, наклоняя корпус к собеседнику, двигаясь ближе. что-то хищническое появилось в его повадках. стремительно сократилось расстояние. — стояла за спиной, дышала на ухо. клялась, что сильнее всякого ныне живущего. что заберёт, что одолеет. за эту самую ногу тянула к себе, не давая и секунды продыху… но я, стирая в кровь пальцы, ртом хватая воздух, как рыба, выброшенная на сушу, боролся. за жизнь боролся. «и, вздохнув, отстала Смерть…», вот он — я. не без потерь, но жив. избежал той судьбы, что была мне уготована. я Смерть победил! победил Смерть, Кевин! обыграл судьбу!       «этот помешанный».       — но за всё, друг мой, о-о-о, за всё есть своя цена. одной ногой — нет, не откупишься. жестокие нравы преследуют меня последние годы, я их приветил. я всё умею приветить, и… ты смотри, какая ирония: гвозди у меня в руках, а кровь на них, нет, не моя… ты замечал ли, что снова изменился мир? замечал, как давит на нас наша обитель?! я знаю, что замечал. знаю, как ты несчастен, вижу это! что-то снова происходит! ужасное, неподвластное нам! а я всё беспомощнее и беспомощнее, мальчик мой… я слышу и вижу, нутром чую, как рушится то, что мне дорого!       голос постепенно перешёл на дребезжащий, сушащий связки, надрывный шёпот. выходил, правда, всё равно полукрик, столько эмоций в нём было. расстояние сократилось до предела. удушающе пахло алкоголем, потом, табаком и пульсирующим «нервом», нарастающей истерикой, природа которой всё ещё оставалась большой загадкой. на разгадку её сил всё равно больше не было.       «этот явно помешанный», — и ведь он всегда был таким. в нём так ужасающе в нынешний миг переплетались его постоянство — увлекающаяся, спонтанная и порывистая натура, — и новая, посетившая воспалённый мозг, идея, его собственное изменение, что Кевин уже не мог различить, что изменилось и что осталось прежним. что есть ложь, что — правда, что было до, что будет после и что делать ему здесь и сейчас, в этот момент… лицо и сердце выбивались из сил, уставали бояться и гневаться. всё сильнее и сильнее сводило лицевые мышцы тупое плаксивое чувство.       — потому что скоро нагрянет! обрушится, зацветёт, настигнет… но я владею собой. я должен что-то сделать! сохранить тот порядок, что был заведён здесь, кажется, веками… отдать Смерти должное. принести жертву. две, три, четыре… больше. столько, сколько потребуется. исполнить свою роль! я знаю, какова она, должен знать. всё остальное не имеет значения! совершенно не имеет значения, я чувствую, что я прав! и завтрашний день будет принадлежать мне! мне, тебе, нам всем!       чем опасен бред сумасшедшего? тем, как легко всё происходящее вокруг него ложится на его бредни. чем опасен бред харизматичного сумасшедшего? тем, как легко в его бредни верят все, кто его окружает. и Кевин только что почувствовал, что поддался. он уже ничего не соображал. пытался — без утайки и прямо — пытался осмыслить то, что на него потоком лилось из чужого рта, но отдельные мысли стучали в виски, другие кольцом смыкались вокруг гудящей головы, третьи давили на глаза, как давят на них бойцы в пылу борьбы большими пальцами, пытаясь заставить соперника потерять сознание, не давая и возможности сосредоточиться. ни намёка на здравый смысл, безумие! пространство вокруг плыло, страшно было даже смотреть в сторону окна, залитого кровавым закатом. гримаса, исказившая лицо, едва ли держалась от общей усталости.       молчание. долгое, удушающее. в углу всё ещё храпело бесформенное спящее создание. в ушах пульсацией раздавалась кипящая в теле кровь. существо напротив часто дышало, перебирая длинные вьющиеся волосы, так похожие на огонь.       — вышло… как-то больше вышло, чем пара слов. да? правду говорю, дружок? — слегка отодвинулся. посмотрел в пустое лицо уничтоженного тирадой Кевина и неприятно рассмеялся. нервную натянутую улыбку перекосило на одну сторону. — так мне… ждать тебя? завтра? или… — снова раздался идиотский хриплый смешок, больше похожий на кашель. тон голоса круто посуровел, — …или мне стоит избавиться от единственного свидетеля моей исповеди?       второй раз звякнуло. это лезвие выкидного ножа снова выпало из корпуса, угрожающе блестя в свете закатного солнца. холодная острая сталь легко коснулась шеи.

адмирал заплакал.

      разрыдался, как младенец. горячие солёные капли наполнили маленькие красные глаза, заструились по землистым щекам, стекали по бесформенному подбородку и капали на протёртые коленки джинсов. глубокие горловые всхлипы разбили тишину окончательно, вдребезги. Кевин судорожно дёргался, шмыгая и растирая по лицу сопли и слёзы, мотал головой, тянул вниз волосы, топил лицо в коленях и ладонях, и опять и опять размазывал всё по лицу, и снова заходился душераздирающим воем. пытался говорить, кричать, но язык отнялся, не слушался. за приступами кашля и всхлипов даже этих жалких попыток было не разобрать. ничего не видел, ничего не слышал вокруг…       — ты… ты чего ревёшь, придурок? всё же хорошо! всё… а ну, а ну прекращай вот это! — передёрнуло-таки. занервничал, засуетился, поспешно спрятал нож обратно в халат. пришла очередь Бруно удивляться и, что уж там, пугаться. когда каждый встречный-поперечный стелется тебе под ноги и заглядывает в рот, доводить людей до слёз перестаёт быть такой уж обыденностью, не так ли? если такое вообще когда-то было обыденностью. — последнее, это, это же шутка была! я арт-и-ист! артист, Кевин! актёр! это в природе моей! я же пошутил! да даже если и нет, кто, кто научил тебя воспринимать всё в штыки, дорогуша?! ну-ка, иди сюда. дай мне…       Плотник убрал с подоконника протез, оставил ногу висеть за пределами подоконника. так легко и свободно, будто ничего и не было. фокус с исчезновением эдакий. присел поближе, бесцеремонно, ни о чём не спрашивая, схватил Кевина за плечи и с силой тряханул, привлекая к себе внимание. сработало: мужчина открыл заплывшие слезами глаза и отчаянно посмотрел в лицо собеседника. снова разинул рот, попытавшись что-то из себя выдавить, снова потерпел неудачу. слышалось только, как адмирал кое-как плевался словом «правда» и продолжал стонать, икать и плакать.       — «правда», пф-ф-ф! и что, и что, что «правда»? — «ну что же ты, в самом деле»-интонация угадывалась, пока Карпс мягким, как мог, чарующим, податливым к игре интонациями голосом пытался перебить истошные завывания Кевина, свести их на нет, до самой незначительной на свете мелочи. — да может, она вообще обух для тебя, правда та! груз неподъёмный! и что ты теперь, мучиться будешь? а я — я ведь не злодей нисколечко, веришь мне? просто у меня своя правда! мир мой так устроен, я творец, я так вижу! такие канканы в моей голове, такие кордебалеты! кому от этого плохо? я тебе её показал, что, она и твоя теперь, что ли? не-е-ет, братец, мою правду мне оставь!       импресарио в который раз засмеялся и снова по-дружески, запанибратски потеребил плечи мужчины. адмирал к тому моменту уже прекратил реветь, недоуменно смотрел вперёд, сквозь, вытирая лицо рукавами, натянутыми на пальцы. собеседник так резко сделался совершенно простым. без претензии на великое, без напыщенных хитровыдуманных оратором словечек. может, всё это действительно…       — сегодня я щедрый на подарки, подарю-ка тебе ещё кое-что. у меня есть секрет. вот его я хочу доверить тебе в пользование. возьми их, и билет, и секрет — надо же, стишки какие пошли! — Бруно хихикнул, втянув голову в плечи, крепче ухватился за бренное, всё ещё трясущееся тело адмирала и посмотрел прямо ему в заплаканные глаза. — я как-то для себя совершенно неожиданно осознал, что так гораздо проще жить. все, кто знают меня, знают эту простую мысль и живут припеваючи. верят мне, потому что я знаю, как лучше. поверь и ты. не бог весть что, но всё-таки: то, что ты игнорируешь — то, чему не придаёшь значения, то, о чём тебя не посещают сомнения, — никогда не навредит тебе! никогда не ранит. никогда, слышишь? просто не сможет, не дотянется. дышится легко, свободно, да и вообще… всё будет так, как будет. роль нам всем уготована. а ты смирись и расслабься. всё равно уже как-то… поздно метаться.       сейчас, в моменте, Плотник показался Кевину почти таким же понимающим, открытым, самоотверженным, каким некогда был Гарри. в лукавой маске на худом рельефном лице сейчас было что-то совершенно особенное. такое, что адмиралу захотелось в неё поверить. обессиленному телу, выжатому разуму сейчас нужно было подтверждение, мол «всё будет в порядке», и вот оно, сидит прямо перед ним, прижимает к подоконнику, так, чтобы не оторваться от земли окончательно. скорбно опущенные глаза зажмурились, выжимая из себя последние слёзы. излом бровей стал мягче. перемежаясь со всхлипами, шёпотом прозвучали простые, робкие слова:       — н-не хочу умирать. хочу, чтобы здесь всё стало, как прежде…       — о, знал бы ты, дорогой мой, как я этого хочу.       обнялись. крепко, но спокойно, так, как будто всё это было в порядке вещей. будто нечему здесь удивляться, не о чем было здесь говорить. стало слышно биение обоих сердец вразнобой. Кевин вытирал лицо о мятый халат, руками цеплял шлёвки; Бруно, утыкаясь крючковатым носом в чужое плечо, массивными пальцами стучал по трясущейся невротично спине какой-то ритм, пришедший на ум. «ну-ну, успокаивайся», глухо и еле сердито раздавалось из-за плеча, «что ты, как маленький, как девчонка?», да пусть бы и как маленький, и как девчонка, лишь бы потянуть момент, посидеть так подольше… в комнате, окутанной мраком, мерно, смиренно дышали трое.

. . .

«i’d say goodbye to love,

no one ever cared

if i should live or die…»

      — м-м-м, «time and time again»… ай-яй-яй! нас грубейше прерывают! позволишь?.. угу, спаси-ибо… сейчас как пошлю к чёртовой матери всех, кто тревожит меня в нерабочее время! мерзопакость какая! — импресарио так легко выскользнул из объятий обескураженного Кевина, что тот даже ничего не осознал сперва. медленным взглядом проводил тощий высокий силуэт, уже еле освещаемый из окна, стремящийся к верстаку, показно закатывающий и без того короткие рукава. мигал холодным ярким светом, ритмично вибрировал и заливался женским мелодичным голосом мобильный телефон на рабочем столе. опершись на его поверхность, Карпс поднял трубку. тон резко стал деловым, расторопным, зычным. тем, каким импресарио обычно и разговаривал, так, словно у него нет ни секунды свободного времени:       — pronto! с ке-е-ем говорю? — из трубки послышался высокий, тоненький девичий голос. почти щебетание. его перебивал смех и какой-то гомон на фоне. — а-а-а! постой, нет! нет, я сейчас угадаю! я почти уверен, что телефон держит Лулу, а с тобой… да, с тобой Роузи и Хельга!.. кажется, ещё слышу Френчи, но могу ошибаться… где остальных-то потеряли?!.. да-да-а, здрасьте! а вы, милые леди, в курсе, что у «господина импресарио» и без вас хватает дел по вечерам?!..       взгляд его встретился со взглядом адмирала. посмотрели друг на друга многозначительно, так, словно собеседницы видели их здесь и сейчас. Кевин сконфуженно улыбнулся, будто помешал именно он. Бруно прикрыл пальцем динамик и, нелепо всплеснув свободной рукой, прошептал адмиралу оправдательное:       — актрисы. старлетки такие старлетки!.. что-что-что? а, да-а-а, вот так вот бывает, девоньки! вы в том баре на углу? о-о-о, если вы завтра на генпрогон придёте разбитые, головы вам пооткручиваю! пить надо после премьеры, а не до!.. знаю, да знаю я все ваши бесконечные оправдания! ну вы там приглядывайте друг за другом. за напитками смотрите… всякие уроды бывают. вас убивать имеем право только я и мистер Уоллес, не отнимайте у нас этих привилегий!       собеседница кокетливо расхихикалась в трубку в ответ на… да, вероятно, шутку и пролепетала что-то ещё. театрал, уже активно нарезавший круги возле верстака, встал, как вкопанный, о чём-то задумался и наконец ей ответил, параллельно направляясь к выходу из комнаты:       — о, даже так?! что же, чудно! так, так, бери карандаш, бумажку, спину Роузи и записывай: ну, я так понимаю, всякими мохито и голубыми лагунами вас уже не удивишь, вот что я рекомендую: обязательно попробуй…       и скрылся в кухне. мужчина проводил его слегка тоскливым взглядом из-под приопущенных век и отвернулся к открытому окну.       последние мгновения заката оставались до того, как солнце полностью скроется за горизонтом. адмирал вновь прошёлся взглядом по улице, примечая свой автомобиль. попытался заглянуть в окна домов напротив, светящиеся электричеством. кое-как поджёг влажную, помятую и заломанную сигарету. снова повертел в руках билет, снова чуть содрогнулся, когда в ушах эхом отдался сиплый шёпот импресарио, но попытался отогнать это чувство прочь. как научили. взглянул в темень улицы через билет, стараясь смотреть сквозь надпись, не замечая её.       совсем другим был вид из окна сквозь волшебный тёплый жёлтый пластик. может быть, это та самая реальность, что открывается всем фанатично настроенным, всем уверовавшим в это странное понимание вечности. то, что ты игнорируешь, не может тебя ранить — хорошенькое дело. он, кажется, стал понимать. стал понимать вечные алкоголь, сигареты, шутки. Бруно так искусно сплёл эту свою философию с жизнью и мыслью своей, что только сейчас, фрагментами, но открывалось адмиралу схороненное под «театральщиной» второе дно. другой вопрос: а нужно ли ему это?.. всё нервирующее и тревожащее, всё это как бы есть, но как бы существование его тебе не надобно и задаром. гордо его отринув, становишься как бы свободнее. нравилось мужчине это «как бы». а после нас — да хоть бы и потоп, хоть бы с концами уйти под воду, хоть бы второй ледниковый период…       мужчина выдохнул изо рта терпкий дым. ещё раз взглянул в жёлтое билетное оконце в другую реальность. «смирись и расслабься» — Кевин не будет спорить, он не любит этого. и, конечно, постарается прислушаться. правда постарается.