die Sucht – Влечение

Было что-то в Силко от змеи. В плавности движений, может, или в том, как голову к плечу склоняет, как рассматривает. Именно рассматривает, не пялится – это крайне важное замечание. Смотрит он выразительно, с плохо скрытым интересом, глазами своими серо-зелеными стреляет. Это – точно лисье. Хлебом не корми, только дай в душу заглянуть хотя бы немного. Выложи всю подноготную, только чтобы он смог разобраться и понять. Голову ведь, сучонок, склоняет, и смотрит из-под ресниц, особенно на Вандера – вот так; еще и бровь поднимает, а после подбородок задирает с вызовом – сможешь, а? Выдержишь? Вот это – кошачье, потому что играться просится. Хвоста не хватает, раскачивающегося из стороны в сторону, медленно так, лукаво. Силко в целом – сплошь лукавость. Молчаливая, безусловно, но такая, что притягивает. Движениями, наверное – кот, лиса, змея... Может, вообще, в статности дело. Кажется, будто он заграбастал величественность со всего Зауна только себе и красовался. Носом с горбинкой, орлиным таким, и изгибом губ плутоватым – ну точно кот. Во взгляде, в движениях этих – о нет, Вандер уже начинает повторяться. За одно конкретное, что так будоражит и заставляет ухмыляться, уцепиться невозможно; будто бы все существование Силко рядом – это ехидный вызов. Ехидный потому, что Силко уже рассчитал, кто проиграет. И это точно не он сам – Вандер в основном, конечно, но не всегда. Силко будто бы намеренно отступает и позволяет взять бразды, чтобы он, Вандер, не обиделся. Глупость какая, им сколько лет-то... Вандер засматривается. Всегда засматривается – в шахте, в баре, да везде, потому что, правда, от этой непоколебимой отрешенности от мира и задумчивости невозможно было отстать. От Силко в целом не отстанешь, как только подойдешь ближе, потому что он тянул – веревку на шею закинул, словно ошейник, и тянул за собой. К себе. Тянул собой. Притягивал. Завлекал. Сирена – вот кто он, а не кот, змея или лиса. Только не голосом очаровывал, а своим существованием. В Силко неправильное все. От ботинок массивных до собранных волос – абсолютно все. В том, как всегда всех слушает, но говорит только с ним, в том, как смело шагает вперед, перед Вандером, руки разводит: "Я уверен, мы сможем договориться, парни", а после бьет прямо промеж глаз. Совсем не жалеет. Реакция у него невероятная, четкая, как и расчет ситуации и сил. Еще в том, как смотрит на всех: отрешенно, конечно, с "да видел я вас всех с высокой колокольни, пф", но так высокомерно, будто все улицы принадлежат только ему одному. Силко бы поправил – нам двоим, и отбил кулачок. Неправильное, но красивое. Красота в хаотичности, так, вроде, говорят? Вандеру вечно воздуха рядом с ним мало. Может, потому что Силко вечно с сигаретой, – ох, блять – а может... Нет, Силко с сигаретой – иной разговор. Отдельный. Стенку подопрет, с зажигалкой проиграется и ведь только потом закурит – так небрежно, будто бы это не последняя, что у них есть, а одна из миллиона. Дым втягивает, глаза закатывает, голову назад запрокидывает, потому что хорошо – может, именно из-за этого у Вандера рядом с ним воздуха нет? Конкретно из-за этой картинки перед глазами. И не сотрешь ведь, не выведешь ничем – только поддаться и шумно выдохнуть. Наваждение ничем не согнать – Вандер знает, Вандер побежденно смирился. Силко вечно невозмутимый, совсем не заботится ни о чем: на редкие взбрыкивания Вандера смотрит, приподняв подбородок – Фелиция говорит, что он так доминировать пытается –, после голову склоняет и говорит: "и что?". Не в плохом смысле, нет-нет, просто: "и что?", будто правда не понимает. О, все он понимает, нарочно ведь дурака играет, чтобы смутить. Знает же что Вандер растеряется, а потом засмеется, потому что подловил. Да и на чужие слова и предъявы точно также – "и что?". И Вандер ведь заражается невольно. Сначала, правда, возмущается: "как это «и что»?", но потом доходит; может, это сигаретный дым так влияет. Или запах его – тоже сигаретный. А может сам Силко своей плавностью. Грациозностью – совсем немного, потому что он заунский, а в Зауне пресловутой, стереотипной пилтоверской грации нет, как в театрах тамошних показывают. У него, да и у всех остальных, грация своя, но у Силко – особенная. Настоящая, живая будто бы, присущая только ему и никому другому. Чарующая, потому что он сирена во плоти. Потому что влечет. Когда пританцовывает под музыку, головой качает и плечами двигает аккуратно, грациозно даже – влечет. Когда смотрит снизу вверх, из-под ресниц, без слов спрашивает с ухмылкой: "слабо?" – влечет. Когда в зубах резинку держит, пока волосы в хвост собирает – влечет. Когда позволяет костяшки разбитые обрабатывать – влечет. Когда язвит и ёрничает в ответ на подколки – влечет. Когда стакан неосторожно обхватывает за края, ко рту преподносит – влечет. Когда в целом существует – до одури влечет. До страшного, до греха, границы которого размыты. Влечет. И, честно, Вандер бы взял его прямо на барной стойке. Может, на стуле, тут как получится, может, вообще в другом месте, тут ведь главное это действие – взять. Вандеру кажется, что Силко бы много кусался и царапался. Сопротивлялся играюче, в глаза бы, блять, с этим вызовом бесстрашным заглядывал, будто бессмертный. Но подставлялся, определенно бы подставлялся: и под поцелуи, и под касания, и под голос хрипло-низкий. О да, Силко создаёт впечатление того, кто будет доводить до крайней точки, чтоб ощутить полный спектр эмоций во всех возможных категориях. А еще, Силко бы красиво стонал. Ну, исходя из голоса – Вандер же еще не совсем крышей поехал, чтобы подслушивать. Может быть даже не стонал, а говорил с ним, вздыхал надрывно и шипел – это точно. Сдерживаться ведь, засранец, будет – до победного, пока звездочки перед глазами не запляшут. Вандеру очень хотелось бы, чтобы заплясали. Вандеру в целом хочется, чтобы Силко было хорошо. В любом аспекте. Силко был бы очень нетерпеливым – думает. Торопил бы, безустанно подгонял, потому что этому придурку всегда надо больше, ярче и сильнее, и плевать, что другие думают. Он неугомонный, правда, хоть и выглядит спокойным и надменным. А еще, – Вандер снова предполагает – Силко бы ластился после всего, в смысле, как закончат. Без слов, потому что наверняка будет слишком смущен, но не выпустит из рук. Взглядом прикажет: "гладь!", а Вандеру что, жалко что ли? Вандер и погладит, и поцелует, расцелует даже, потому что такие нежности, еще и от Силко? Кому угодно расскажи – никто не поверит. Может, Фелиция, но определенно через смех и бесчисленные вопросы. Главная сводница, даже стыдно. — Снова пялишься, — констатирует Силко, бросив взгляд на Вандера, и широко улыбается. Гаденыш. — Не пялюсь, а думаю, — парирует Вандер. Чем он там занимался?.. — Сомневаюсь, что ты слышал о таком, мм, явлении. — О, ты прав, — хрипловато смеется Силко, осторожно прикрыв блокнот. — Не слышал. Но ты-то от кого набрался, скажи? Неужто от Бензо? Сомневаюсь. И рукой подбородок подпирает. "Невыносимый," – думает Вандер. Голову чуть склоняет, потому что ответа ждет, а в глазах – искры нахальные. "Совершенно невозможный."