the silence between us

В тот злополучный вечер Бакуго напился. Сильно напился. В хлам. Он редко позволял себе расслабиться настолько, чтобы выпивка брала верх над его разумом, но в этот раз что-то надломилось внутри. То ли из-за того, что Круглолицая продолжала обеспокоенно поглядывать на Деку, когда тот этого не замечал, то ли из-за того разговора в машине. Внутри было паршивое чувство опустошения и надломленности. Киришима время от времени поглядывал на Бакуго, который буквально сверлил Изуку взглядом, но ботаник успешно делал вид, что этого не замечает. Кацуки усмехнулся про себя: ядовитая мысль о том, что ботаник стал мастером игнорирования чувств и людей, когда речь заходила о личном, вспыхнула, как огонь. Злость начала бурлить в его крови, как неизбежный шторм, готовый вырваться наружу. Однако он понимал, что не имеет права так поступать, да и не мог злиться на этого придурка. Очаровательного придурка. Вокруг было очень шумно. Единственными, кто не разговаривал в помещении, были Шинсо, который едва сидел, пытаясь слиться со стеной от усталости, и Токоями. Вечер прошёл плавно и незаметно, местами хаотично, что было неизбежно из-за Денки и Минеты. Однако эта встреча была столь же необходима, как глоток свежего воздуха. Сложные и долгие смены делали своё дело, и их сборы стали своего рода традицией, помогающей не потерять себя окончательно. В какой-то момент Кацуки сверлил взглядом Деку, а, открыв глаза снова, заметил, что все начали расходиться по домам. Сквозь белый шум он различил только громкий голос Денки: – Эй, ребят, все скидываем мне по пять тысяч иен! – Не стоит беспокоиться, я уже оплатил счёт. В ответ послышались восхищенные вздохи девушек и визг Минеты, который кричал о несправедливости судьбы. Кацуки был уверен, что это сделал Тодороки. Чёртов богач и добродетель. – …подброшу девушек, а затем вернусь за Бакубро… – …справлюсь с этим, уверен, Каччан не хотел бы оставлять машину в центре города. Не волнуйтесь! Кацуки внезапно встал, понимая, кто собирался отвезти его домой, и хотел отказаться. Однако перед глазами всё поплыло. Мир вокруг размылся, и только шрам ботаника, урвавший несколько веснушек с его щёк, оставался чётким и видимым. Ему вспомнились шрамы на собственном теле, украшающие его кожу. Каждый из них напоминал ему об Изуку. О том дне. Когда они едва ли не потеряли свои мечты и друг друга. Руки Изуку сомкнулись вокруг его плеч, чтобы отнести его в машину. Кацуки не возражал. Деку наклонился ближе, чтобы пристегнуть его ремень безопасности. Голова слегка кружилась от близости. Хотелось зарыться носом в шею ботаника и вдохнуть этот родной запах, который он так давно не чувствовал. Они были сродни родственным душам, и мысленно называть его своим, родным, казалось таким правильным. Но реальность была такова, что Изуку давно его обогнал. Он всегда бежал за ним, когда они были сопляками, но в какой-то момент, когда их ладони едва соприкоснулись, он увидел только спину зеленоволосого. Фигура Изуку выделялась на фоне светящегося горизонта — хрупкая и одновременно устойчивая, словно он был человеком, который давно научился нести груз прошлого. Кацуки вдруг ощутил всепоглощающую вину и чувство утраты. Он хотел стоять рядом с ним. Хотел быть наравне. Но вместо этого оставался позади, наблюдая за его силуэтом. Он не мог вымолвить ни слова, но готов был поклясться, что видел, как с грустного лица мальчишки скатилась слеза. И на мгновение фигура Деку вновь превратилась в образ того мальчика, каким он был раньше. — Чёртов ботаник… Как ты можешь... таким... и просто... блять... выворачиваешь меня наизнанку... Ненавижу, — пробормотал Кацуки, его голос звучал глухо, словно слова вырывались против его воли. Мидории пришлось выдавить грустную улыбку. Попытки Каччана заговорить о чувствах были вполне очевидны, и делать вид, что он этого не замечает, становилось всё сложнее. Но мысль о том, что так будет правильно, укоренилась в его голове слишком глубоко. Он был готов терпеть. Как терпел, ломая кости раз за разом. Как терпел, когда его руки были почти раздроблены. Так будет лучше,— подумал он, осторожно укладывая голову блондина так, чтобы тот не ударился о стекло машины. — Я заставляю Каччана злиться? — тихо поддразнил Изуку, его голос был едва слышен. Он не был уверен, что Кацуки услышит его, но, судя по тому, как красные глаза впились ему в лицо, реакция не заставила себя ждать. Не желая доводить Каччана до срыва, Мидория поспешил закрыть дверь и обойти машину. В его планах точно не было спровоцировать скандал, особенно если они хотели благополучно добраться до квартиры Кацуки. Машина тронулась с места, мягко, почти незаметно. Изуку всегда вёл машину слишком аккуратно — слишком идеально, как и всё остальное в его жизни. Это раздражало. Каччан снова уставился в окно, но красные глаза время от времени всё равно возвращались к профилю зеленоволосого. В голове звенела тишина. Только ровный гул двигателя нарушал это странное молчание. За окном мелькали огни города, а внутри, в груди, Кацуки ощущал странное, гнетущее чувство. Не злость. Не обида. Что-то другое, что он ненавидел. — Почему ты просто молчишь? — вдруг спросил он, не поворачивая головы. — Ты всегда знаешь, что сказать. Изуку на мгновение задержал дыхание. Его пальцы сильнее сжали руль, словно это помогло удержаться от лишних слов. — Я думал, ты любишь, когда я молчу, — слабо улыбнулся он, взгляд всё ещё прикован к дороге. Кацуки коротко фыркнул, почти раздражённо. В этой тишине было что-то невыносимое. — Чертовски ненавижу, — пробормотал он, низким и хрипловатым голосом, будто признавая нечто, что давно скрывал. Изуку, едва заметно стиснув челюсть, надавил на педаль газа. Машина мягко ускорилась, огни города мелькали за окнами, становясь всё более размытыми. Его мысли были там же, где и взгляд — где-то далеко. Взглянув на навигатор, он отметил, что до дома Кацуки осталось десять минут. Только десять минут, чтобы выдержать молчание, которое теперь ощущалось гнетущим. — Каччан, — вдруг тихо начал он, не глядя на него. — По поводу костюма. Я… Изуку замолчал, когда машина остановилась на светофоре. Он позволил себе на секунду повернуть голову к пассажиру и понял, что его слова останутся неуслышанными. Кацуки спал. Умиротворённое выражение лица блондина заставило Мидорию ненадолго замереть. Лицо, обычно такое напряжённое, теперь выглядело почти детским. Его взгляд задержался на шраме, пересекающем щеку. Вид этого шрама напоминал ему сердечный сигнал на мониторе — живое подтверждение того, что сердце Кацуки всё ещё бьётся. Изуку отвёл взгляд, припарковал машину у дома и открыл дверь заднего сиденья. Кацуки медленно приоткрыл глаза, его взгляд был затуманенным, словно он боролся с остатками сна. Узнав лицо перед собой, он вдруг хрипло пробормотал: — Ты… чертовски сводишь меня с ума. Слова, произнесенные с такой откровенностью, будто оглушили Изуку. Они повисли в воздухе, заставляя сердце зелёноволосого ускорить свой ритм. Сначала он подумал, что Кацуки просто бормочет во сне. Но когда блондин повторил это снова — тише, почти уязвимо, — всё внутри Изуку сжалось. Он не знал, как реагировать. Кацуки никогда не позволял себе слабость. Никогда не открывал свою боль. Но сейчас… было что-то такое в его голосе, что заставило Изуку ощутить, что это не просто случайные слова. Его руки, что тянули Кацуки из машины, слегка задрожали. Он закусил губу, стараясь подавить мысли, которые заползли в его голову. Он не мог позволить себе надеяться. — Пойдём. Изуку подхватил Кацуки, чуть приподняв его, чтобы распределить вес. Блондин оказался тяжелее, чем в их подростковые годы, но это не стало проблемой. Единственное, что смущало, — это то, как его нос оказался зарыт в зелёные кудри Изуку, а горячее дыхание едва заметно касалось шеи. Кацуки жил на втором этаже, и лестница не показалась слишком длинной. Однако каждое движение сопровождалось тихим шумом одежды, что почему-то звучало оглушительно в этой ночной тишине. Изуку старался не обращать внимания на собственное учащённое дыхание, заставляя себя сосредоточиться лишь на том, чтобы донести Кацуки до квартиры. Но его сердце предательски трепетало, каждый шаг словно напоминал о том, как давно он не был так близко к нему. — Не слишком быстро, — вдруг хрипло пробормотал Кацуки, не поднимая головы. Изуку едва заметно улыбнулся. — Я стараюсь, Каччан. Изуку едва заметно улыбнулся, наблюдая за тем, как Кацуки, слегка покачиваясь, пытался ввести код на двери, его пальцы не всегда попадали в правильные цифры. Кацуки резко обернулся, его глаза были слегка мутные, а щеки — покрасневшие. Он яростно уставился на Изуку, и его голос стал чуть хриплым. — Не подглядывай, блять. Изуку не удержался и рассмеялся. Кацуки в пьяном виде был чертовски забавным, и в этом было что-то необычайно милое. Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух, но его взгляд был полон нежности. — Как скажешь, Каччан, — ответил он, не скрывая улыбки. — Не каччанкай тут мне. Оказавшись внутри квартиры, Изуку снова восхитился чистоплотностью Каччана и, не говоря ни слова, повел его в сторону спальни. Спальня была безупречно убрана, а кровать в центре большой комнаты выглядела так, будто Кацуки в ней никогда не спал. Возможно, с его тяжелым графиком всё было именно так. Кацуки, не спеша, поплелся к кровати и, тяжело на неё рухнув, уставился в потолок. Изуку не стал включать свет — их глаза уже привыкли к темноте, а лунный свет мягко пробивался через огромные окна. — Подойди ближе, ботаник. Голос Кацуки звучал напряженно, и Изуку, почувствовав вдруг легкое волнение, подошел ближе, но не так, как того ожидал блондин. — Ближе. Когда Изуку нерешительно подошел еще ближе, Кацуки резко потянул его за руку, и прежде чем он успел осознать, что происходит, он оказался в его объятиях. В голове мгновенно прокрутились десятки мыслей, и первой была отчаянная попытка вырваться, сбежать. Он дёрнулся, но руки Кацуки сжались еще крепче, как железные тиски. Он остановился, полностью зажатый в его объятиях, и, несмотря на протест, его тело наконец признало силу того, кто держал его. Он больше не сопротивлялся. В тишине, которая повисла между ними, Изуку почувствовал, как сердце бьется быстрее, его дыхание стало неровным, а внутри всё сжалось от напряжения. Кацуки, казалось, не собирался отпускать его, и в его руках было что-то дикое, не дающее покоя. Изуку, пытаясь скрыть растерянность, посмотрел в красные глаза Кацуки. Впервые за долгое время. В них не было привычной злости или хмурости, только неизведанное, нечто совершенно новое, что Изуку не мог понять. Это было одновременно пугающе и завораживающе, и его сердце пропустило удар, когда взгляд блондина проник в самую душу. Кацуки почти шепотом сказал: — Просто полежим вот так. Всего немного, и я отпущу. Его голос был низким, хриплым, с едва уловимой ноткой уязвимости. В нем не было ярости, только странное напряжение, которое Изуку едва мог выдержать. В груди защемило, когда его щеки начали гореть, а в животе закрутило от странного, теплого чувства. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова, как всегда, застряли в горле. Вместо этого он чуть ближе прижался к Кацуки, закрыв глаза, позволив себе просто быть рядом. Его голова опустилась на грудь Кацуки, и ухо прижалось к тому месту, где билось сердце. Тот самый момент, когда сердце когда-то перестало биться, и весь мир Исуку рухнул. Они не могли вернуться к прежнему, и ни он, ни Кацуки это не забыли. Внезапно Кацуки почувствовал, как его футболка намокает. Из больших зеленых глаз Изуку катились слезы, которые он старался не показывать. Он не мог сдержаться. Не мог держать всё в себе. — Ты… жив, — тихо прошептал Изуку, чувствуя каждое биение сердца, которое возвращало ему смысл. — Я чувствую, как оно бьется, Каччан. Он не мог представить свою жизнь без него. В тот день, когда они едва не потеряли его, Изуку почувствовал это с поразительной ясностью. Каждая клетка его тела кричала от боли при мысли о том, что мог бы потерять его снова. Одна мысль о том, что Кацуки может исчезнуть, была невыносима. Он не мог перестать винить себя. Вид Кацуки, лежащего в луже крови, с карточкой Всемогущего, перепачканной кровью, стал его кошмаром, преследующим его везде. Это было не просто ужасом — это было переживание, которое не отпускало его ни на секунду. Именно поэтому он принял решение: больше никогда не позволит себе снова почувствовать такую боль. Подвергать опасности Кацуки — тем более. Он скорее умрет, переболит в тысячу раз, сломает себе кости, чем допустит, чтобы Кацуки ушел. Его смерть забрала бы его навсегда. Потерять его… невыносимо. И то, что он не смог спасти Тенко без того, чтобы забрать его жизнь, надломило его до конца. С каждым днем в его груди оставалось это невыносимое чувство вины. Иногда казалось, что он проживает чужую жизнь, как будто в каком-то сне, и вот-вот проснется, снова вернувшись к тому, чтобы быть тем беспомощным Деку. Он тренировался без усталости, спасал всех, кто попадался на его пути, но при этом делал все это, как будто было невыносимо важным — сделать эту причуду своей, чтобы, когда наступит момент, просто потерять его, как будто это естественно. Как будто это было частью судьбы. Он чувствовал, как ускользают последние мгновения его геройства, ощущал, как исчезают эти самые уголки "Один за всех". Чувствовал ли он благодарность за все эти моменты, или пустоту? Это было все равно что тронуть стекло, только и всего — холодное и безжизненное. Он не знал, спас ли он Тенко на самом деле. А не обременяет ли он Кацуки своим существованием, своей неспособностью быть тем, кем должен быть? И, возможно, он больше не заслуживал стоять рядом с ним, как героем, которыми они поклялись стать. Голос Каччана выдернул его от утопающих мыслей: — Я всегда был живым, идиот. По крайней мере, пока ты рядом.   — Я не смог спасти тебя в тот день… — Думаешь, я бы воскрес из мертвых, если бы хотел оставить тебя одного?  Этот вопрос повис в воздухе, и Изуку почувствовал, как в груди что-то сжалось, и всё, что он мог сделать — это молчать, обрушившись в том, что звучало почти как признание. Кацуки никогда не был тем, кто бы позволил себе слабость. И всё же, здесь, среди этой боли и противоречий, Изуку вдруг понял, что Кацуки тоже не был свободен от своих собственных страхов. — Я не верю в чертову судьбу, и не верю, что кто-то спасает кого-то от чего-то. Но... — он замолчал, как будто обдумывая свои слова. —Не имеет смысла, каким героем я стану, если рядом не будет тебя. Ты не можешь просто взять и исчезнуть из моей жизни, Изуку. Ты же знаешь? Эти слова, такие простые, но в то же время такие важные, заставили Изуку замереть. Он почувствовал, как что-то в груди его сжалось, как его сердце пропустило удар. Он всегда думал, что Кацуки мог бы обойтись без него, что его присутствие — это всего лишь беспокойство, которое он накладывает на того, кто сам способен на многое. Но теперь, после этих слов, всё вдруг стало не так очевидно. — Но я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть, Каччан, — прошептал Изуку, его голос дрожал. — Я не могу всегда быть героем, которым я бы хотел стать. Кацуки повернулся к нему, его лицо всё так же было жестким, но в глазах мелькала странная, почти неуловимая боль. Он схватил Изуку за плечи, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Ты не должен быть идеальным, идиот. Ты должен быть собой. И этого достаточно. Просто не отказывайся от своей мечты. Никогда больше. В каждом слове Кацуки сквозила не просто злость, которую он обычно использовал, чтобы скрыть свои настоящие чувства, а глубокая искренность. Впервые за долгое время Изуку увидел в его взгляде нечто большее, чем соперничество или упрямство. Это было признание. Не прямое, конечно — Кацуки никогда не позволил бы себе сказать что-то открыто. Но его действия и эти немного сумбурные слова говорили сами за себя. Мидория чувствовал, как в горле образовался ком. Ему хотелось что-то сказать, но он не находил нужных слов. Вместо этого он просто обхватил рукой плечо Кацуки, ощущая, как тот напрягся, но не отстранился. — Я не уйду, Каччан, — прошептал он, и в его голосе звучала такая решимость, что даже Кацуки, казалось, на мгновение растерялся. — Я не могу. Я всегда буду рядом, даже если ты этого не хочешь. Кацуки не ответил сразу. Его глаза потемнели, словно в них вспыхнула буря эмоций, которые он пытался скрыть. Он резко развернулся на бок, повернувшись к Изуку, и его лицо оказалось так близко, что зелёноволосый почувствовал горячее дыхание блондина на своей коже. — Не хочешь? — тихо, почти шепотом, повторил Кацуки. — Ты идиот, если думаешь, что мне это не нужно. Время, проведенное рядом с ним, казалось, остановилось, и всё, что они пережили, обрело смысл только в этот момент. Он понял, что всё, что происходило до этого, не имело значения, если бы не было этого шага вперед, этого простого, но глубокого признания. Сухие губы блондина коснулись его лба. Его дыхание оставалось ровным и спокойным, и, возможно, какая-то внутренняя тяжесть, которую он нес в себе, стала легче. Не было ни громких слов, ни лишних обещаний — и это казалось правильным. Всё, что им сейчас было нужно, — просто быть рядом. Изуку почувствовал, как его собственное сердце начинает успокаиваться в ответ на эту тишину.