Останешься?

       — Останешься?       На лбу собираются складки, морщится.       — Нет, у меня дел море, надо все успеть до пятницы. Я потом в Питер до конца месяца.       — Уже поздно, — еще одна слабая попытка остановить. Вялая и ломкая. Ломается, когда на телефон приходит сообщение и Арсений, кажется, теряется в пространстве; забывает про него, забывает, что сидит у него дома. Мысль бьет ключом: «Не останется; не старайся». Он и сам это знает, знает ведь…       — Я не могу остаться.       Он отвечает, кажется, спустя вечность и смотрит своим постоянно жалостливым взглядом, вперемешку с нежностью. Нежность ведь? И зрачки так расширены, хочется думать, что это из-за него, а не из-за сообщений в телефоне. Злость сама собой испаряется, оставляя в груди привычную горечь смирения. Все как обычно, все как всегда, он никогда не остается.       — Все, я пошел, — глухо звучит голос в коридоре, голосовое от Шастуна и дверь.

***

      Они гуляют в сквере возле какого-то крутого ЖК, он не спрашивает, почему именно тут, когда они могли бы поехать в более классное место. Но Арсений ждал его здесь, он не смел спорить.       — О, ты его все-таки купил, какой классный.       Он наклоняется к груди Арсения, чтобы поближе рассмотреть новенький дорогущий фотоаппарат, когда в нос ударяет чужой терпкий запах парфюма. Не Арсения. У него он пряный, приятный, его, а такие он не любит; сам когда-то забраковал его похожие духи. В глазах дуреет, но он как мазохист втягивает запах, который, кажется, травит его сердце.       — Мне подарили.       В голове всплывает мысль, что он не помнит, чтобы недавно была какая-то праздничная дата, за которую можно получить такой подарок. Арсений исчез на две недели, не появлялся в интернете, не отвечал на звонки и сообщения.       — Так вот куда ты пропал, — он делает попытку узнать больше: куда, зачем, почему, за что. Но получает тонко сжатые губы и нахмуренные брови. Не нравится, надо менять тему. И он меняет, хотя узнать, что происходит, хочется до сжатых зубов.       А потом его на машине забирает Шастун, хлопает дверь автомобиля. И уезжают они в один из дворов этого самого крутого ЖК. Нет, он не следил, просто случайно повернул голову.

***

      Он Арсения совсем аккуратно обнимает, почти невесомо, водит руками по лопаткам, и тот задушенно вздыхает, закрывает глаза и давит их в плечо, прижимается, кажется, ещё ближе и руками стискивает торс. В голове так шумно, кровь предательски течет ниже положенного, и хочется стыдливо отпрянуть, потому что так нельзя, но тело само притирается ближе, незаметно трется пахом о чужие бедра. Арсений вроде ничего не замечает, а может, делает вид, а может, дает согласие, а может… Руки опускаются на талию, по пути пробегаясь по ребрам, а потом скользят ниже, на поясницу. Арсений отодвигается назад.       «Чтобы сильнее чувствовать пальцы», — звучит голос в голове. Он этому голосу обычно не верит, а сейчас заставляет верить. Давит сильнее.       Голову поднимает, губы чуть приоткрывая, чтобы сказать что-то, и понимает, что вот он — идеальный момент для поцелуя. Вот Арсений стоит перед ним весь такой открытый, слабый, любимый. Он наклоняет голову, чтобы губами дотронуться, когда в слишком тихой кухне звучит громкий звонок телефона. Арсений мигом достает телефон, мельком глядя на имя, и прикладывает телефон к уху, но из объятий не вылезает, так и стоит в кольце рук, молчит.       Момент упущен. Он хочет закрыть глаза, чтобы послушно досчитать до десяти и отпустить накатившее раздражение. Арсений чуть улыбается, слыша в трубке невнятный мат, а потом еще поток ругательств:       — Слышь, Арс, во скок у тебя сапсан, я забыл, — ему отчетливо слышно каждое слово, каждую грубую интонацию в голосе Шастуна. — В пять или шесть?       Арсений мычит, укладывая свой подбородок ему на плечо. Отпускает.       — Понял, — что он там мог понять — непонятно. — Ты там не торчи долго, твой рюкзак в офисе, если что. Я еду. Кстати, у меня тут шаурмы немного осталось, я тебе оставил, доешь.       Арсений никогда ни за кем не доедает, что уж там, даже из одной кружки с ним не пьет, хотя они несколько лет дружат. Неужели Шастун наивно полагает, что Арсений как собачка за ним доест остатки? Но Арсений опять мычит в трубку, положительно, и ему уже хочется задать вопрос, забыв про Шастуна на проводе, когда следующий поток слов сбивает его окончательно.       — Когда там у мелкой концерт, я, может, тоже с тобой поеду, раз Серега не может. И Алене, может, че надо, узнай у неё, привезем.       Что ему отвечают, он не помнит, не хочет знать, почему Шастун так беззаботно говорит про детей и бывшую жену Арсения. Он же такое никогда и никому не позволяет, они дружат не один год, и за все это время по пальцам можно пересчитать, что Арсений рассказывал про семью. Хватит одной руки. Что она у него есть. Даже имя жены он узнал не от Арсения лично, а из интернета; и такое недоверие, конечно, бьет по самооценке.       Они дружат не один год, но он не заслужил узнать имена детей, а кто-то ходит на их концерты и привозит подарки. Он тоже хочет ходить на концерты и привозить подарки детям Арсения.       Когда звонок сбрасывается, сбрасываются его руки с поясницы, он уходит переодеваться, на плите стынет ужин, из крана льется вода, хлопает входная дверь.

***

      Сидеть в гримерке и ждать кажется таким нелепым. Глупым. Этот мотор, по ощущениям, снимается бесконечно, потому что Арсения до сих пор нет. Они собирались поехать вечером в бар и отрываться там до утра.       Он никогда не сидел тут один; с ним всегда был кто-то в комнате: например, девушка Матвиенко или друзья Шеминова из Воронежа, или жена Позова. А сейчас он один. В коридоре топот и шум, крики, ругательства, а в гримерке пусто. И он уже потихоньку сходит с ума, потому что сюда никто не заходит. Арсений не говорил, что ждать придется так долго.       А потом дверь распахивается, и залетает Ира Кузнецова. Он хорошо её знает; она — его единственная надежда. Он ее знает. А она его — нет, и не смотрит в его сторону, не замечает, кидает пальто на стул и толкает чемодан в угол.       — Антон, Боже, ну как можно было так накосячить? Меня не было всего две, две недели!!! Тебя вообще, что ли, одного нельзя оставлять? — она ругается, пока ищет что-то в телефоне, кричит в коридор. Шастуна он не видит.       Выходит из комнаты, а в коридоре продолжает звучать ее голос. Он откидывается головой к голой стене и уже бьется об нее. Бред, бред, бред. Полный.       — Ну, Арс, ты-то куда смотрел? Вы тут все подофигели, пока меня не было, что ли.       Он медленно выдыхает. Наконец-то мучения закончились, сейчас зайдет Арсений, и они быстро свалят в бар.       Только Арсений не заходит, и не один. Его за руку втаскивает Шастун, хлопает дверью на замок и прижимает извивающегося Арсения к стене. Тому происходящее явно не нравится, он всеми силами пытается выбраться, но получается плохо: он бьет по спине как-то совсем слабо. А потом руки и вовсе крепко стискивают чужие широкие плечи. Шастун целует его против воли, грубо, выбивая стон из груди. Арсений стонет, блядушно громко и долго. Так, что штаны нужно неловко поправлять. Весь боевой дух из Арсения вылетает с новым мычанием, которое сопровождается шлепком по ягодице, а потом зализывается долгими поцелуями на шее. Обязательно с засосами. Он видит, как руки Арсения начинают беспорядочно расстегивать свою рубашку, но уже руки Шастуна крепко их перехватывают, отчего Арсений начинает аж скулить. И слышать это так же плохо, как и видеть, но не смотреть он не может. Не может не смотреть, как-то, что должно принадлежать ему, оказывается, уже давно принадлежит другому.       — Антон… — договорить не получается, конец теряется где-то в сгибе шеи, потому что Шастун ведет его к столу.       — Мы не доедем домой, Арсюш, давай сейчас, тут все равно никого нет.       Бар отменяется. Дверью хлопает уже Саша.