Реальная сказка — 3. Хозяйка Мордора

      Škaj jurgon’ pel’       «До звёзд, до песен, до имён был язык, что не пел, но дрожал в камне, в земле. Не резал, но струился в корнях. Не кричал, но эхом жил в пещерах. Его не учили — им дышали. Это был Язык Эа.»       Так говорят самые древние эльфы, самые старые из гномов и самые забытые из орков. Времена, когда ни кузня не гремела, ни топор не бил по скале, когда разум только просыпался в глубинах мира — были звучны ритмами корней, капелью воды, расколом породы.       В том времени существа, что стали потом хазад и лурик — гномами и орками, — являлись сыновьями камня, их души отзывались на один и тот же голос — мерем тунь, как называли его впоследствии на языке людей: «глубинный зов».       Этот язык не имел письменности, но жил в пульсации земли. Позднее, когда народы разошлись, след его остался в древних диалектах: в словах, что уцелели в пещерах и рудниках.       Один из них — язык народа, жившего между реками, горами и лесами. Теперь мы зовём его мордовским — эрзянским.       «Он — последний голос того, кто не боялся ни глубин, ни пламени. И если вновь он будет услышан, старые враги вспомнят, что были братьями».       Дара-Дур поднимался из земли не как строение, а как живой росток камня. Явор пустил вглубь корни, сдерживая породу, чтобы та не рассыпалась. Орки работали без понуканий — кто с топором, кто с молотом, кто пальцами, чувствующими трещины в камне.       Башня росла вверх слой за слоем, как вытягивающаяся в небо глыба с рёбрами подпорок. Теперь её было видно издалека — она стояла в центре долины, как гвоздь, прибивший небо к земле. Снизу уже темнел первый уровень: укреплённый, с кольцом амбаров и мастерских. Выше — жилой пояс, над ним — зачатки смотрового уровня. Но даже на этой стадии было ясно: Дара-Дур — не крепость. Это знак. Вызов. Или, быть может, предупреждение.       Внутри не было прямых лестниц. Путь наверх шёл по спирали — не как в обычных башнях, а словно по винтовой тропе, вырезанной в теле живой скалы. Камень светился изнутри мягким янтарным светом — то ли из-за вкраплений слюды, то ли потому, что его разбудили. В трещинах порой пульсировало что-то тёплое, как кровь.       Перила были не из железа — из корней. Они вились вдоль стены, обнимая проход, подрагивая при прикосновении, как если бы помнили каждого, кто шёл по ним. Иногда казалось, что башня замечает, кто в неё входит. И принимает. Или отвергает.       Жилая часть была устроена по кругу, как кольца дерева — каждое кольцо отражало этап становления: нижние — для кузнецов, ремесленников, хранителей огня; выше — комнаты для тех, кто учит или слушает; а ещё выше — пустые залы. Пока пустые. Там должен был поселиться разум.       Смотровой уровень был почти открыт. Его держали выгнутые, как корни, опоры. Отсюда был виден весь Мордор. И — далеко — мираж холма с маллорном.       Кира часто стояла здесь. Иногда молча, иногда разговаривая с тем, кого не было рядом. Но по ночам ей снились ступени, уходящие вниз, куда никто ещё не ходил. И голос, не из слов, но из ощущения — я здесь, ты меня тревожишь.       Башня росла. В ней уже жило то, что не строили. Кира ступала босиком по спирали вверх. Башня принимала её шаги мягко, как будто сама земля поддавалась. Корни вдоль стены шевелились едва заметно, напоминая дыхание. Килион шёл рядом, с глазами цвета туманного золота. Он не издавал ни звука, но уши у него дрожали: он слышал.       На уровне третьего кольца башня вдруг будто шевельнулась. Не громко. Не опасно. Как кто-то, просыпающийся во сне. Кира остановилась.       — Ты это почувствовала? — спросил Килион.       — Да.       Он сел и вымыл лапу, как будто ничего не произошло. Но когда она пошла дальше, он не отставал ни на шаг.       Наверху был открытый круг — без крыши, лишь под ветром. Там было видно всё: долину, Явора у подножия, свет маллорна вдали. Но Кира не смотрела туда. Она остановилась у края и приложила ладонь к живому камню террасы.       — Ты меня слышишь? — шепнула она. — Ты знаешь, кто я?       Башня не ответила. Но Килион поднял голову и сказал: — Она не знает слов. Но она чувствует.       — Что чувствует?       — Что ты не принадлежишь ни свету, ни тьме. Что ты — новая грань.       Кира закрыла глаза. Ветер гладил лицо. Внутри Дара-Дура сгустилась тишина — как будто весь воздух ушёл глубоко под землю. Килион перестал двигаться. Он смотрел в центр башни.       В тот же миг камень под её ногами задрожал. Легко, как пульс. А потом мир распался.       Кира стояла на берегу великого озера. Оно светилось изнутри — будто отражало небо, которого ещё не было. Над гладью тянулись высокие травы, а в небе не было солнца. Только звёзды — и их было бесчисленно. Там, у воды, из земли медленно поднималась фигура. Девушка. Голубые глаза были открыты, волосы темны от влаги, в пальцах — тонкие нити корней; она родилась не от плоти, а от самой земли.       Это была она. Не Кирибриан из Аманa. И не Кира, что жила в мире машин. А та, что впервые вышла в звёздный свет у Куивиэнен. Её первое рождение. Она чувствовала запах земли, запах травы и тёплое прикосновение ветерка. Она ощущала приход весны и присутствие богини Йаванны.       — Ты нерождённая, — раздался голос. Он был как шелест ветра. — Ты вышла из музыки Арды.       — Я п-о-м-н-ю… — прошептала Кира, растягивая буквы. — Но только это…       Голос умолк. Видение рассыпалось, как пыль. Кира пыталась понять, что ей хотят показать. И башня снова продолжила:       — Теперь ты знаешь. Ты не дочь дня. Ты — дочь первых звёзд.       — Почему я всё забыла? — Волна памяти пришла, как запах дождя на сухой траве.       — Потому что таких, как ты, украли из самого света. Но земля вас помнит. И ты вспомнишь.       — Таких, как я, — тихо повторила.       Она стояла не двигаясь, пока Дара-Дур медленно отпускал её из видения, даря время осознать. Но башня не закрыла всё.       …Они шли. Вдоль холмов, под первыми звёздами. С нею были иные. Нерождённые — первые дети Эру, ещё без имён. Не было оружия, не было языка. Только пение мира. Они вторили, и трава и деревья склонялась, узнавая их.       Квенди любили в Арде всё, что видели: и зелёные растения, серебристые водопады и пение птиц. Они вызывали у них восторг; но их сердца больше всего трогал свет далёких звёзд.       Долго скитаясь, они пришли в край прекрасных холмов, где земля была тепла от дыхания подземных огней. И там — под камнями — звучала музыка, чуть другая, низкая, как колыбельная Земли и такая притягательная. Там они остановились и там родился огонь. И дали этому месту имя Урутар — «глубокий очаг». Так первые эльфы звали землю, что позже станет Мордором.       Кира вспомнила это. Воспоминание поднялось из неё, как пепел из спящего кратера.       — Урутар, — прошептала она. — Ты не был чёрным. Ты был сияющим. И всё, о чём она читала, вспло в голове, словно увидела наяву.       Темнота в башне снова сгустилась — не от мрака, а от плотности времени. Кира не чувствовала тела. Только зрение как через вуаль. Башня не спорит. Она показывает.       Древние эльфы, ставшие другими. Их мир будто пожелтел и почернел. Прожившие слишком долго в золе и тенях, исказившиеся до неузнаваемости. Причину этого они не понимали и не ощущали. С веками их облик и характер изменился, стал тяжелее и невыносим. Вместо тепла — холод. Вместо доброты — скованность. А вместо любви — страх.       — Орки, — тихо сказала Кира, дрожа.       — Ты одна из них, — проскрипела башня. — Ты видишь себя?       Кира хотела не согласиться, но вдруг увидела, словно в ускоренном фильме, — в кого она превратилась за тысячелетия. Из красавицы эльфийки со светлыми волосами в орка. Лицо вытянулось, вместо улыбки — оскал и клыки, кожа тёмная и грубая, и лишь уши напоминали эльфийские. Зрачки узкие — вместо ясных небесных глаз.       Но это было не зло. Это переход. Медленный. Не одного дня. И тело, и душа прошли через формы, что жили веками — и среди света, и среди мрака.       Перед ней были перворождённые, что не умерли — а изменились. Не потому что их исказили, а потому что их изменил Мордор. Вот почему она нужна ему. Потому что — прошла не один путь. Даже если не помнит этого.       А башня — снова замолчала. Но теперь в её камне пульсировало признание. Кира ждала. И вдруг она ожила и повела ещё дальше. Глубже времени. Глубже памяти. Не в жизнь — а в смерть.       Перед ней обожжённая орчиха с еле узнаваемыми чертами, с рваными ушами, с поломанными пальцами, на лице и шее татуировка племени и шрам от гномьева товара на плече. Почти чёрная, но ещё не совсем, кровь текла по предплечью, касаясь локтя. Но в глазах — разум, боль и… пламя не злобы — а вера, что горит огарком.       Вокруг — гибель. Война Гнева. Небо разрывается на куски. На земле трупы. Далеко слышны трубы Валар, и с каждым звуком земля дрожит.       Огненный шквал пронёсся перед глазами. Небо треснуло, будто изнутри, и из разлома хлынул свет. Не звёздный, не солнечный — белый, безжалостный. И в этом свете двигалось нечто.       Он! Верховный, павший. Мелькор. Моргот. Но она видела не привычный лик. Не чёрную броню и корону ужаса.       А то, что пряталось под ней. Он был — как гора, принявшая волю. Камень, сошедший с тронной залы Эа. Из его глаз вытекала ночь. Голос гремел без звука — но всё жило, пока он говорил. Он не шёл — он падал на мир, как заклятие, шаг за шагом, ломая не только землю, но и её ткань.       И — она вспомнила.       Орк, кем она стала, видел его. Не вблизи — но достаточно, чтобы почувствовать взгляд — огненного вулкана. И тогда вся душа сжалась, и даже кости хотели исчезнуть, забыть, что они были. Он не был королём зла. Он был центром. Пустотой, что жаждала заполнить всё собой.       Она не стояла против него, она была за ним. Пеплом под его ногами, дыханием ночи. Саурон всегда находился рядом, был его тенью, был его правой рукой. Но Мелькор… Он был другой вселенной — миром без прощения.       И вот она — стоит, заслоняя собой других. Младших. Испуганных. Раненых. И принимает удар. Свет. Меч. Вспышку. Смерть приходит не как проклятие, а как освобождение.       Кира смотрела, не в силах отвернуться. Сердце сдавило: — Это… я? — прошептала она. Это её жизнь.       Башня отвечала тишиной — но этой тишине было миллионы лет. Она умерла… как орк от руки эльфа и по воле Валар переродилась в дочь Галадриэль, так как изначально была нерождённая, которая сбилась с пути.       Она опустилась на колени. Всё в ней дрожало. Слёзы катились по щекам. Она стояла посреди правды, и никто — никто — не знал, что в ней теперь живёт. Она вытерла слёзы. Теперь она поняла, откуда знает эрзянский. Он был её первым языком. Языком Земли.       Башня дрожала под её мыслями. Потому что вспомнила тоже. Пламя улеглось. Вздох камня стал тише. Но внутри Киры не было пустоты. Было знание. Едва различимое, зыбкое, но древнее. Не проклятие, а хранилище, нечто запретное, сокрытое самим Эру — не для зла, а от зла. Кира ощущала не просто свою связь с землёй, а — зов. Не Моргота, не башни, а самой Арды, что хочет быть услышанной.       — Ты — вторая песня. Не воссоздание. Не наказание. Ты — память, что снова обрела плоть, — сказала башня.       Кира встала. Сложно. Медленно. На лице уже не было страха. Только ясность.       Ветер у вершины утих. Башня снова стала камнем. Но Кира уже спустилась с неё другой. Она вспомнила телом, кожей, дыханием. Это пришло к ней после того, как увидела свою прошлую жизнь и свою смерть — как отпечаток ужаса и величия, с которым никто не может сравниться. Даже Саурон.       — Что ты видела? — спросил Килион.       — Ни Моргота, ни Саурона больше не будет.       — Да, — ответил Килион. — Но мы продолжаем бояться тени, забывая, что её отбрасывает свет.       Она сжала пальцы в кулак: — Мордор — не его творение. Он только воспользовался им. Эти земли… Они не только раны. Здесь что-то сокрыто. — Она подняла взгляд на башню. — Не проклятие. Не порча. А… укрытие. Что-то… запрятанное. Но что?       — О чём ты? — спросил Килион.       Кира медленно покачала головой: — Я не знаю. Но я чувствую. — Её ладонь легла на камень башни. Тепло под пальцами — не угля, а сердца. — Это не Саурон. И не Моргот. Это выше.       — Эру? — выдохнул Килион.       — Он. Или… Его замысел. Что-то, что ещё не должно быть открыто. Но я его… слышу, и это что-то изменило личность перворождёных и будет менять до тех пор, пока мы не найдём его.       И в этот миг ей стало по-настоящему страшно. Потому что если Он спрятал это здесь, значит, сам мир может стать заложником.       Башня смолкла. Но внутри неё — нет. Кира стояла молча. Ветер касался её волос — и уносил нечто большее, чем шёлк и запахи. Он уносил её прежнюю суть. Что-то сдвинулось. Незаметно. Но навсегда. Килион смотрел на неё. Молча.       — Я уже не та, кем была, — сказала она наконец.       — Ты начала меняться, когда приняла кольцо Ородруина, — ответил он.       — Я должна была.       — Ты — не между мирами. Ты становишься… их переплетением.       Она закрыла глаза. И в ней была тишина. Не покой, но — осознание. Она чувствовала камень под собой. Прах под камнем. Слёзы, впитанные в землю. И — надежду, как кость в теле древней твари.       — Я больше не верю в добро. И не верю во зло, — продолжила она. — Я верю в выбор. В последствия. В память. Я сама сделала выбор, когда пришла в Урутар и это было очень давно. Я знаю, где погибла и за что. И это был мой выбор. Это был Анор!       — Тогда ты — ближе к Эру, чем думаешь, — произнёс Килион и склонил голову. — Ты не дитя, и не оружие. А сознание, что учится не судить.       Кира открыла глаза. И в них уже не было света Амана. Но и тьмы в них не было. Они были как ночное озеро Куивиэнен под звёздами: отражающее и скрывающее, но дающие заботу.       Башня молчала. Она узнала в ней равную.