✵✵
6 декабря 2025 г., 20:54
Максу не хочется признавать, что сегодня всё даже хуже, чем обычно.
Хотя, казалось бы, куда уж хуже?
Однако, это случилось, и он не может заставить себя думать о чём угодно, кроме того, что произошло пару часов назад; то, из-за чего у него теперь металлический привкус крови на губах и болящие рёбра.
Весенний ветер впивается в кожу, когда Макс отчаянно пытается закутаться в худи.
Он идёт почти на ощупь, спотыкаясь о торчащие корни и мусор на заросшей тропе, и внутри настойчиво бормочет голос: нужно искать, где переночевать, пока не стемнело окончательно. Но ему хочется лишь перестать ощущать въедливый запах дешёвого виски, который впитался в стены их дома, одежду отца и, кажется, самое нутро его собственной жизни.
На фоне этого смрада даже пыль и гниль заброшенного убежища, куда он наконец добирается, как глоток свежего воздуха.
Это место они нашли с Пьером, когда были ещё шустрыми пацанами. И именно сюда Макс привёл Шарля, когда они подружились.
Он улыбается, и трещина на губе болезненно ноет.
Годами старый дом был их личной вселенной — тайной крепостью, немым свидетелем тихих секретов, взрывного смеха, глупых сплетен и самых откровенных разговоров. Он впитал в себя частички их душ. Наверное, поэтому теперь, после ссоры между ним и Шарлем, каждый визит сюда похож на снова открытую рану.
Но сегодня ему больше некуда пойти.
Макс с усилием захлопывает проржавевшую калитку и небрежно вытирает испачканные пальцы о джинсы, не задумываясь, во что вляпался.
Дом встречает его неизменным, медленно умирающим видом, с прогнившими ставнями и просевшей крышей. Когда-то здесь определённо кипела настоящая, уютная человеческая жизнь. Теперь же это всего лишь склеп для ненужной мебели, потёртых воспоминаний и таких же неприкаянных бродяг, как он сам.
Когда Макс поднимается на второй этаж, ступеньки скрипят, словно протестуя.
Ветхие рамы дребезжат, ветер воет в щелях, заставляя стены протяжно стонать. Но Макс знает, что в дальней комнате теплее. Там, где ещё держится окно, где лежит продавленный матрас и несколько застиранных пледов, которые когда-то притащил Шарль.
Об этом факте он всеми силами пытается не думать. Ему просто нужно согреться.
И у него почти получается отогнать эти мысли, но их место тут же занимают другие, куда более свежие и горькие.
Картинки сегодняшнего дня вспыхивают перед глазами, как серия неудачных, ослепляющих фейерверков. Перекошенное яростью лицо отца. Его собственная, тупая, детская злость, которая каждый раз возвращается, хоть он клялся больше не поддаваться. Знакомая, почти ритуальная боль, когда он даже не понимает, чем именно в него попали. Поток взаимных упрёков, сливающихся в один сплошной оглушающий рёв.
Макс даже не помнит, что кричал. Наверное, ничего нового.
Если бы он не разбил ту единственную бутылку, что оставалась у отца, этот вечер ничем не отличался бы от сотен других. И не пришлось бы вылетать из дома так стремительно, что даже куртку схватить не успел.
Он шмыгает носом и дрожащими, почти одеревеневшими пальцами вытаскивает из кармана смятую пачку сигарет. Внутри три штуки. Совсем мало, но Макс потом решит, что делать, когда они закончатся. Чиркая зажигалкой, он тянется губами к фильтру.
Это привычно. Приятно. На самом деле, хоть немного, но успокаивает.
Через минуту Макс тушит бычок о подошву и засовывает окурок обратно в пачку. Он вытаскивает телефон. Экран темнеет, отражая его собственное лицо — бледное, усталое, с синевой под глазами и ссадиной на щеке.
Когда он уходил, заряд был около двадцати процентов. Или ему это только показалось? Потому что сейчас смартфон не подаёт никаких признаков жизни.
Даже если бы было кому написать, Макс бы не решился.
Он совсем не знает, как долго пялился на собственное отражение, блуждая в лабиринтах мыслей, пока его не возвращает в реальность пронзительный металлический скрип.
Звук, который невозможно спутать ни с чем.
Они всегда оставляли калитку открытой, когда собирались здесь. Но сегодня он закрыл её специально — чтобы услышать, если кто-то войдёт. Сюда в последнее время зачастили малолетки, и парень отчаянно надеется, что это не они. Сейчас нет ни сил, ни желания на конфронтацию с кем бы то ни было.
Он замирает, вслушиваясь, пытаясь отличить реальные шаги от игры воображения и завывания ветра.
— Макс, ты тут?
Знакомый голос режет тишину, и Макс чувствует, как что-то железное, сжимавшее его грудь, наконец-то ослабляет хватку. Он не ждал, что Пьер придёт. Они не договаривались, да и у самого Пьера дома, как он выражался, «исключительный завал».
Только теперь Макс с облегчением понимает, как отчаянно нуждался в нём.
— Наверху, — выдавливает он. Голос ломается, и приходится повторить громче.
Пьер вплывает в комнату такой же бодрый и неугомонный, как всегда. Он чуть растрёпанный и румяный от холода. Парень ловко пригибается под низко нависшей балкой, легко лавируя среди завалов хлама. В его облике ничего не меняется годами — всё тот же источник неистребимого позитива в поношенной одежде с чужого плеча.
— Так и думал, что найду тебя здесь, — Пьер шагает по скрипучим половицам и падает на пыльный матрас рядом, протягивая выцветший пакет. — Слышал крики и видел, как ты умчался. Как смог, вскочил на велик… и вот. — Он замолкает, его взгляд скользит по лицу друга, словно что-то выискивая. — Ты как вообще?
— Нормально, — вяло бросает Макс, почти незаметно пожимая плечами.
Пьер хмурит брови. Совсем чуть, на долю секунды, но не спорит и не допытывается.
И Макс благодарен за это гораздо больше, чем способен выразить. Он опускает взгляд, и, ещё не до конца отогревшимися пальцами, с трудом развязывает узел на пакете. Внутри оказывается далеко не новая, потёртая и пропахшая табаком кожаная куртка. Подобную Пьер мог стащить только у отца.
Тёплая волна благодарности подкатывает к горлу, что сложно сдержать улыбку.
— Спасибо, — искренне произносит он, сразу же пытаясь завернуться в куртку как можно плотнее. Та висит мешком, кажется, он бы мог дважды туда поместиться.
— Это кусок дерьма, но всё равно лучше, чем ничего, — кивает Пьер, уже зажимая в зубах свежеприкуренную сигарету. Он медленно выпускает дым в сторону гнилого пола, пауза между ними растягивается. — Ну? Что думаешь делать?
Макс понимает смысл и тяжесть этого вопроса без лишних пояснений. После всех этих лет они, кажется, могут обсуждать эту тему с помощью одного лишь молчания. В ответ он только кривит губы в гримасу, которая должна значить «я понятия не имею», и отводит глаза к потолку.
— К тебе вообще никак?
Он знает ответ до того, как произнесёт вопрос. Но спросить нужно. Едва заметная, упрямая крупица надежды внутри отказывается умирать просто так.
Мать Пьера, добрая, но измотанная до предела женщина, ненавидела, когда Макс задерживался надолго. Она пыталась не показывать этого, приветливо накрывая на стол, но в её уставших глазах читалась тихая паника при виде ещё одного голодного рта. Зачастую, если Макс всё же ночует у Пьера, ему приходится пробираться в дом через окно в подвале, словно воришка, и уходить на рассвете, пока все ещё спят.
Но сегодня даже это исключено, и он это знает.
— Прости, в этот раз без шансов, — подтверждает подозрения Пьер, передавая ему сигарету. — Тётка с севера приехала со всем своим выводком, так что я и сам скоро сбегу, наверное. Похоже на цыганский табор, только скучнее. Может, Дэнни снова тебя пустит?
Макс только угрюмо мотает головой, всем своим видом показывая, что не хочет даже начинать эту тему. Пьер сникает, и становится неловко. Он опять взваливает на друга слишком много.
— Забей. Я что-нибудь придумаю.
Тот кивает, делая вид, что верит. Оба прекрасно понимают: нихрена Макс не придумает. Он просидит здесь, сколько хватит сил, а потом поползёт обратно, надеясь, что отец уже куда-нибудь свалил или, на худой конец, отрубился в беспамятстве.
— Ладно, чёрт с ним. Лучше расскажи мне, как твоё вчерашнее свидание, — подначивает Макс, надеясь переключиться на что угодно другое.
— Ой, блять… — Пьер стонет, закатывая глаза с таким видом, будто его заставили жевать битое стекло, но меньше чем через десять секунд вываливает всё до последней пикантной мелочи.
И как она притащила с собой подружку; и как он весь вечер был вынужден слушать про таро, карму и «открытые энергетические каналы»; и как они пили что-то неизвестное, больше напоминающее жидкость для розжига, а потом он помогал отвести домой ту самую подружку, которая вырубилась быстрее всех.
Макс слушает внимательно, впервые за вечер по-настоящему расслабляясь. Он следит за оживлённой мимикой Пьера, за его широкими жестами, за пеплом, падающим на прогнившие доски, за тем, как легко друг заполняет собой пространство. Всё это походит на комедийный театр одного актёра.
И внезапная перемена в выражении лица Пьера мгновенно настораживает.
Тот внезапно обрывает фразу на середине и замирает, удивлённо уставившись в дверной проём. Макс, поглощаемый одновременно тревогой и любопытством, разворачивается настолько быстро, насколько может.
Тёмный силуэт в сумраке коридора кажется нереальным.
Макс боится моргнуть, он уверен: если закроет глаза хоть на миг, то образ исчезнет, оказавшись плодом его переутомлённого воображения.
Воздух вокруг густеет, лишая возможности нормально вдохнуть. Этого не может быть, но вот это правда происходит.
Там, в проёме, действительно стоит Шарль.
Это неловко. Однако, через секунду Пьер уже поднимается, делает несколько шагов, протягивает Шарлю руку, и между ними происходит короткое дружеское объятие. Нормальное действие в ненормальной обстановке.
А Макс всё так же сидит на полу, словно медленно превращаясь в каменное изваяние. Он счастлив — это чувство вспыхивает, как бензин от брошенной спички. И в то же время его сковывают стыд, неловкость и страх. Он цепляется за маску спокойствия, но ощущает, как эмоции проступают под кожей.
Макс изо всех сил старается не утонуть в водовороте собственных мыслей. Его взгляд цепляется за Шарля. Тот стоит напротив, глядя сверху вниз с каким-то сложным, абсолютно нечитаемым выражением лица. Максу одновременно хочется встать, чтобы быть с ним на одном уровне, и в тот же миг он мечтает ещё сильнее вжаться в пол, стать частью пыли и исчезнуть.
Пьер нарушает молчание первым:
— Ты вроде не говорил, что зайдёшь.
— Ага, всё как-то спонтанно получилось. Но вы разве против, что я здесь? — Шарль спрашивает, казалось бы, у обоих, но продолжает смотреть исключительно на Макса.
— Конечно, нет, — взгляд Пьера мечется между друзьями, словно ожидая взрыв. — Просто это неожиданно.
— Да. В последнее время у меня так обычно и выходит. Неожиданно. — Шарль наконец отводит глаза, стягивает капюшон и тихо вздыхает, переводя взгляд на носки своих кроссовок. — Но ты написал, что едешь встретиться с Максом. И я подумал, что не такая уж плохая идея присоединиться к вам.
— По-моему, идея отличная, — голос друга доносится до него словно через толщу воды: — Правда, Макс?
Макс справляется лишь с коротким, сдавленным кивком и невнятным мычанием, которое должно означать согласие.
Единственное, о чём он способен думать: Шарль знал. Знал, что он здесь. Пришёл сюда, понимая это. Может быть, специально, чтобы увидеть его? Каким бы призрачным ни был этот шанс, его достаточно, чтобы мир перевернулся.
«Я так чертовски рад тебя видеть» — это всё, что может подумать Макс, когда видит перед собой Шарля. Но слова предательски застревают в глотке. Ведь расстояние в полгода застыло где-то между ними.
Он хочет сказать слишком много, и в итоге не говорит ничего. Хорошо, что рядом остаётся Пьер, который легко, почти профессионально, подхватывает разговор и спасает всех от удушающего молчания.
— Как вы долетели вчера? — спрашивает он, переводя тему в безопасное русло.
— Нормально, вымотался немного, но уж точно лучше, чем в прошлый раз, — улыбка Шарля почти такая же широкая, как раньше. Пьер явно понимает какой-то скрытый подтекст, который ускользает от Макса, и ухмыляется в ответ. — Артур на седьмом небе. Не победа, конечно, но второе место всё равно лучше того, на что он сам рассчитывал.
Они о чём-то продолжают говорить, а Максу достаётся роль молчаливого слушателя. И поначалу он благодарен за эту небольшую передышку. Пока до него не доходит очевидная истина: он и не смог бы вклиниться в их беседу, даже если бы захотел.
Ясное дело, они говорят о соревнованиях Артура. Но Макс даже не уверен, в каком классе тот сейчас выступает.
Наверное, в этом году он перешёл из картинга в открытые колёса. Должно быть, нагрузка на него только выросла, а значит, поддержка семьи ему необходима теперь ещё больше. Его всегда кто-то сопровождал, но Макс не припоминает, чтобы Шарль хоть раз летал с ним. Родители считали его недостаточно взрослым для таких серьёзных поездок. Да и сам он не рвался, так и не сумев побороть иррациональный страх перелётов.
Но, видимо, всё изменилось настолько, что теперь именно Шарль сопровождает брата. Макс ненавидит себя за то, что не знает, когда и как было принято это решение. И не представляет, что ещё мог пропустить.
Он отчаянно ловит каждое слово, каждую интонацию, надеясь ухватиться хоть за какую-то нить, что ведёт к настоящему, сегодняшнему Шарлю.
И, к сожалению, едва ли ему удаётся услышать что-то значительное. Но даже эти крошки сейчас ценны.
— Кстати, я же принёс вам кое-что, — Шарль вдруг вспоминает, роется в карманах и наконец извлекает пачку сигарет, без лишних слов бросая её Максу. Внутри лишь одна самокрутка из плотной коричневой бумаги и изящная серебристая зажигалка. — Трубка мира, — хмыкает Шарль, ловя его вопросительный взгляд. — Не мог же я прийти с пустыми руками.
Макс моргает несколько раз. Пытается понять не идиот ли он, который видит намёки там, где их нет, или Шарль действительно пришёл помириться?
Парень смотрит на него с тёплой до боли знакомой улыбкой и чуть приподнимает брови. Ненавязчиво, почти игриво.
«Давай же, не заставляй себя ждать», — читается без слов.
Не в силах больше сопротивляться этому невысказанному приглашению, Макс дрожащими пальцами достаёт косяк и, по-прежнему храня молчание, прикуривает. Первая затяжка — горькая и обжигающая, а затем проявляется сладковатое, травяное послевкусие, разливаясь по лёгким тягучим, почти осязаемым теплом. Он делает глубокий, медленный вдох, который в миг вымывает накопленное за долгие недели напряжение.
Сознание мягко укутывает бархатный, густой туман, легко сглаживающий острые края мыслей. На пару секунд Макс закрывает глаза, позволяя себе впервые за долгое время просто существовать.
Не задумываясь, он передаёт косяк Шарлю. Их пальцы коротко соприкасаются.
Минуты текут плавно, продолжая размывать границы неловкости, а комната наполняется обрывками фраз. Со стороны, наверное, выглядит странно, как они ухитряются общаться с Пьером, при этом не сказав ни слова друг другу. Макс отчаянно хочет быть тем, кто сделает первый шаг, но язык не слушается, и мысль об этом лишь сильнее затягивает петлю молчания.
Но потом становится заметно, как Пьер со временем всё больше отвлекается на телефон, бесконечно набирая кому-то короткие, обрывистые сообщения. Почти нет сомнений в том, кто так настойчиво требует его внимания.
— Ладно, парни, ещё немного, и моя мать материализуется здесь, несмотря на то, что понятия не имеет, где я, — он поджимает губы, всем своим видом показывая, как не хочет уходить.
Честно говоря, Макс тоже не желает, чтобы тот уходил. Он ещё не придумал, что должен сказать; и не уверен, что вообще сможет.
— Дай знать, получится ли завтра заглянуть, — будто вместо прощания окликает Шарль, заставляя Пьера замереть в дверях на секунду.
— Да, я напишу, — он кивает, и его лицо вдруг становится серьёзным, сосредоточенным: — Слушай… А Макс может переночевать у тебя? Ему домой идти вообще не вариант.
Тишина, наступившая после этих слов, кажется Максу оглушительной. Только что обретённое спокойствие медленно трещит по швам. Он смотрит на Пьера ошарашенно, с немым вопросом в глазах: «Зачем?»
Пьер, конечно, пытается помочь. Но для Макса это звучит как приговор.
Он робко, почти с опаской переводит взгляд на Шарля, ожидая увидеть раздражение, досаду или, что хуже всего, холодную вежливость. Но тот не выглядит ни удивлённым, ни смущённым. Макс различает в его чертах лишь глубинную мягкость и понимание. Словно и не было этих долгих, пустых месяцев порознь. Словно это их самая обычная ночь, которую они снова проведут в комнате Шарля, потому что это единственный разумный выход.
— Не надо, я как-нибудь сам разберусь, — выдавливает Макс, и его голос звучит куда менее уверенно, чем он планировал.
Становится невероятно тоскливо от понимания, что первые слова, адресованные напрямую Шарлю — попытка избежать его.
В сотнях воображаемых встреч, которые Макс прокручивал в голове, такого не было. Но он не может иначе. Даже в нём нет достаточного количества наглости, чтобы вот так вот навязываться после всего.
— Да брось. Для тебя всегда найдётся место, — перебивает его Шарль спокойно, будто этот жалкий лепет даже не рассматривается как сколь-нибудь веский аргумент. — Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты не ночуешь здесь… или там. Дома только я и Артур, который уже наверняка смылся куда-нибудь.
Макс сглатывает. Сердце бьётся в висках, как если бы он только что пробежал полумарафон.
— Ладно, — тихо соглашается он. — Если ты уверен.
— Я уверен.
Этого достаточно. Если Макс продолжит отказываться, будет выглядеть глупо.
Затем он пытается встать, но ноги затекли, и Шарль неожиданно помогает ему подняться, немного придерживая за локоть. Всё тело затекло и ноет даже больше, что страшно представить, каким станет его завтрашний день со всеми этими свежими и не очень синяками.
Они спускаются вниз втроём. Пьер обнимает обоих на прощание, что-то шутит, но явно спешит. Шарль достаёт телефон, вызывая такси, и Макс даже не пытается возразить, хотя знает: семья Леклеров в последнее время пережила трудные времена. Да и сюда Шарль, скорее всего, пришёл пешком. Но он просто даёт ему решать подобные вещи. Как и всегда.
Когда они уже сидят на заднем сиденье, Шарль больше не позволяет тягостной тишине поглотить их с головой.
Он негромко рассказывает о том, каким большим испытанием смерть отца стала для семьи. Как особенно тяжело мама это перенесла. А ещё, что они, к счастью, смогли уговорить её наконец-то поехать отдохнуть на несколько дней. Сегодня самолёт.
Макс слушает, вставляя короткие реплики, и механически соглашается с тем, как им, конечно, повезло, что дом сегодня в их полном распоряжении.
Он бы и сам хотел рассказать что-то о своих последних месяцах, но вся проблема в том, что ничего по-настоящему значительного не произошло. Вся его жизнь — бесконечный день сурка.
Но на самом деле ему нравится просто так, без лишних слов, снова слушать Шарля. И Макс достаточно привык, чтобы рассматривать его чуть дольше, чем следует, словно сверяя живого человека с фотографией в памяти.
И чем сильнее он вглядывается, тем яснее понимает: что-то важное изменилось.
Сложно облечь это смутное чувство в слова, но он видит этот внутренний надлом в мельчайших деталях. В лёгкой усталости вокруг глаз, в новой сдержанности жестов. Будто тот внутренний свет, который всегда притягивал взгляды, больше не такой ослепительный.
Хотя раньше это сияние казалось неотъемлемой частью Шарля.
С Пьером они были друзьями, сколько Макс себя помнил. Они выросли на одной улице, в мире ржавых качелей, игр в войнушку и велосипедных гонок по щербатому асфальту. Потом пришли первые бутылки тёплого пива в тёмных углах парков, долгие ночи, пропахшие сигаретным дымом и юношеским максимализмом, и холодные, безлюдные улицы, где они взрослели, как могли.
Но с Шарлем всё было иначе. С самого начала. С того дня, как он возник в их средней школе и мгновенно превратился в самую большую звезду.
Макс и сейчас помнит, как в первое время Шарль его раздражал. Слишком заметный. Слишком яркий. Всегда идеальный — словно вырезанный из страниц журнала. Мальчик, что родился с золотой ложкой в зубах.
Тогда Максу было трудно даже представить, что за этим безупречным фасадом может скрываться что-то настоящее, живое и человеческое.
Но буквально через неделю Шарль умудрился подраться со старшеклассником из-за какой-то фигни и даже вышел победителем. По крайней мере, он искренне так считал. И достаточно уверенно втирал это Максу, сидя на полу под дверью директорского кабинета, куда самого Макса в очередной раз вызвали за курение в туалете.
Шарль тогда всё болтал, размахивая руками с разбитыми костяшками, уверяя, что насилие — вообще не его стиль, что он предпочитает дипломатию. А Макс, прижавшись спиной к холодной стене, кусал губу, чтобы не засмеяться. Этот парень с манерами аристократа и свежим фингалом под глазом вломил кому-то на голову выше себя, а потом с жаром рассуждал одновременно о принципах ненасилия и прелестях уличных драк.
Как они дошли до того, что Шарль всучил ему две свои тетради, чтобы Макс мог списать домашку, вспомнить уже не получилось. Но именно тот день стал их точкой отсчёта.
Шарль постепенно менялся, становился рассудительнее, сдержаннее, учась гасить конфликты больше словами, а не кулаками. А Макс так и остался тем самым нелюдимым задирой с последней парты, для которого грубая сила часто была единственным понятным аргументом.
Но они сочетались удивительно точно, словно два совершенно разных кусочка мозаики, которые, вопреки логике, идеально подходили друг к другу.
Даже если Макс всегда считал себя худшей частью этой картины.
Невозможно сосчитать, сколько раз Шарль отчитывал его за подобные слова и мысли. Бесконечно повторял, что человеческие ценности заключаются вовсе не в количестве денег и не в квадратных метрах. Макс в ответ ворчал, что рассуждать об этом легче, если у тебя нет подобных проблем. Намного проще толкать речи про духовность, если не приходится беспокоиться, что в следующем месяце единственный взрослый в доме чаще будет выбирать бутылку, а не работу.
Однажды он перестал спорить. В тот самый день, когда наконец задумался, что Шарль так ему нужен вовсе не из-за того, в каком прекрасном месте жила его семья.
И вот теперь Макс снова идёт в тот самый дом, что с первого взгляда не изменился ни на йоту.
Но он уверен, что это только кажется.
— Здрасте, — это всё, что может вымолвить Макс, переступая порог гостиной и замечая на диване мать Шарля. Разве она не уехала?
— Здравствуй, Макс.
Она оборачивается и улыбается ему так мягко и приветливо, словно его появление здесь само собой разумеющееся.
Паскаль — женщина, которая всегда казалась Максу чем-то вроде далёкой иконописной фигуры, слишком идеальной, чтобы быть настоящей. Даже сейчас она сидит с безупречно прямой спиной, изящной рукой поднося к губам маленькую фарфоровую чашку. Лучи заката, пробивающиеся сквозь огромное окно, золотят её светлые волосы. Но и в этом мягком свете Макс замечает тяжёлые круги под глазами и новые морщины, явно пришедшие после похорон мужа.
— Иди наверх, я сейчас поднимусь, — Шарль мягко касается его плеча, словно помогая вернуться к реальности.
Он молча кивает и направляется к лестнице, но слова всё равно догоняют его:
— Я думал, что ты уже на пути в аэропорт.
Максу стоит свалить в комнату и не подслушивать, но ноги будто прирастают к паркету. Что-то щемящее и тревожное заставляет его замереть в тени лестничного пролёта и наблюдать.
— Да, должна быть, но рейс на два часа перенесли. Я скоро уже пойду.
— Понял, — Шарль поджимает губы, и пауза затягивается. Он переминается с ноги на ногу, и Макс видит, как напряжены его плечи. — Ты же не против, если Макс у нас переночует?
— Нет, конечно.
Паскаль с тихим звоном ставит чашку на стеклянную столешницу и медленно, с нехарактерной ранее осторожностью, поднимается со своего места в тот самый момент, когда Шарль уже собирается уйти.
— Шарль, — она едва слышно окликает сына, но даже в этом коротком слове ощущается проступающее напряжение. — Ты правда думаешь, что я не почувствую запах травки?
У него самого от страха сердце уходит в пятки. Но Шарль даже не вздрагивает, будто ожидал этого.
Макс понимает, что в этом доме со стороны родителей никогда не происходило истерик, даже отдалённо напоминающих те, к которым он привык. Но Паскаль всегда была строга, когда это необходимо, и умела проявлять твёрдость и даже жёсткую, бескомпромиссную принципиальность.
Её сын, пойманный на курении марихуаны, точно достаточный повод для чего-то подобного.
Но сейчас перед ним стоит не строгая мать, а женщина, словно балансирующая на краю огромного обрыва. В её усталом взгляде нет злости или осуждения, лишь тихая мольба. И она из последних сил надеется, что Шарль сумеет всё объяснить и развеять её страхи.
— Это был всего один косяк на троих, — произносит он чуть виновато, но с непоколебимой уверенностью. Шарль делает шаг к матери и берёт её руку в свои ладони, осторожно, будто она может рассыпаться от одного резкого движения. — Мам, посмотри на меня. Я трезвый. И не собираюсь продолжать. Мы просто хотели немного расслабиться. Ничего такого.
— Господь милостивый, Шарль, — голос её дрожит и почти срывается. — Ты ведь не хочешь сказать, что теперь это твой способ справляться со стрессом?
Следует долгая пауза, явно наполненная чем-то огромным и невысказанным, что висит в воздухе между ними. Паскаль забирает руку у сына и медленно подносит её к лицу.
— Мам, я в порядке, правда, — он делает ещё шаг, осторожно обнимая её. — Со мной всё хорошо, это просто мелочь. Не думай об этом, пожалуйста.
Почему-то кажется на мгновение, что эти слова адресованы одновременно и ему тоже. Макс сглатывает ком в горле.
Впервые он полностью осознаёт, сколько горя перенесла эта семья за последние месяцы.
Части пазла словно соединяются между собой, и их почти невозможно игнорировать. С каждой секундой возникает ощущение, что Макс смотрит на мир через искажённое зеркало и видит лишь намёки на прежнюю жизнь. Потому что реальность, которую он помнит, выглядела иначе.
И вдруг он острее чувствует себя здесь чужим.
Пытаясь вести себя максимально тихо, Макс разворачивается и так быстро, как только может, поднимается наверх. Обрывки разговора долетают снизу, но он намеренно не вслушивается.
Полумрак в коридоре наверху сгущается мягкими тенями. Стены по-прежнему украшены теми же фотографиями, пропитанными атмосферой семейного уюта, безмятежности и всеобъемлющей любви.
Макс проходит мимо них, и в груди всё сжимается невидимой рукой. Становится невообразимо тепло. Может быть, что-то подобное испытывают люди, когда возвращаются после долгой разлуки?
Макс не знает. Он по своему дому никогда не скучал.
Только здесь, у Шарля, он впервые в жизни понял, что такое настоящая семья. Причём не в теории, не через призму завистливых взглядов со стороны, а на собственном опыте. Ведь приходя сюда, он всегда, без всяких условий, ощущал себя по-настоящему желанным и нужным. Наверное, родители Шарля позволили бы парню здесь жить, если бы ему хватило смелости и отчаяния хоть раз попросить их об этом.
А ещё…
Ещё именно в этом доме он по-настоящему был в безопасности.
Паскаль не раз, с совершенно бесстрашной, материнской яростью, прогоняла его отца с порога, угрожая вызвать полицию. Она всегда говорила, что Макса здесь нет, пока он прятался на кухне или у Шарля в комнате, избегая даже взгляда в окно.
Комната, что предстаёт перед ним, кажется ровно такой же, как раньше.
Макс хорошо её помнит. Тот же шкаф с одеждой, те же многочисленные полки на стенах и знакомая кровать. Только сейчас что-то неуловимо изменилось. Он ещё раз оглядывает пространство вокруг себя; но так и не понимает, чего не хватает.
Он шумно вздыхает. После чего делает пару шагов и тяжело падает на матрас.
Боль пронзает его острой волной чуть ли не до костей. Но разве это не привычно? В моменте кружится голова, и Макс ловит вертолёты. Он без особого смысла разглядывает потолок, поэтому не успевает заметить, что больше не один:
— Если собираешься и дальше мять мои простыни, то тебе нужно в душ, — незаметно подкрадываясь к нему, Шарль произносит это как неоспоримый факт. — Ты весь грязный. И явно совсем замёрз.
Парень чуть приподнимает голову.
Он видит, как взгляд Шарля скользит по грязи на его джинсах и осевшей пыли на руках; по застывшим каплям крови на губе. В таком виде Максу нечего возразить.
— Да уж, — он хрипло выдыхает, соглашаясь. — Дашь что-нибудь надеть?
— Ну, для тебя точно что-то найду. А теперь давай, вставай.
Рука, протянутая ему, такая бесконечно знакомая — аккуратно подстриженные ногти, пальцы, что могли бы принадлежать музыканту. Это всё Шарль. Поэтому Макс хватается за него без раздумий.
Так тепло. Он не представляет, как жил без этого все прошлые месяцы.
Но, как бы ни хотелось задержать этот момент, контакт обрывается слишком быстро.
Шарль сразу же отходит и идёт вглубь комнаты, начиная рыться на полках своего огромного шкафа. Пусть они примерно одного роста, но разница в комплекции очевидна. Плечи у Шарля меньше, и бёдра у́же, так что он явно придирчиво выбирает что-то более свободное.
Макс тем временем пытается стянуть с себя грубую кожаную куртку. Несмотря на её мешковатость, он всё равно умудряется неудачно дёрнуть рукой, до такой степени, что резкая обжигающая боль пронзает половину его тела. Он пытается сдержаться, но невольно вздрагивает и шипит сквозь зубы, зажмурившись на секунду.
Глупо даже предположить, что Шарль это проигнорирует.
Он бросает вещи на кровать и, когда Макс открывает глаза, уже стоит рядом.
— Давай я помогу, — его голос звучит мягко, но спорить с ним невозможно. Он бережно берёт край куртки и, двигаясь медленно и предсказуемо, помогает другому без проблем вынырнуть из неё.
— Спасибо, — искренне бормочет Макс.
Их взгляды встречаются. Макс вдруг осознаёт, что стоит ему чуть податься вперёд, и между ними не останется ни сантиметра пространства.
Но Шарль, словно не придавая этому значения, растягивает губы в знакомой, немного озорной улыбке.
— Ну, а теперь очередь худи, — он практически командует. Глаза его искрятся, когда он ловит растерянный взгляд Макса. — Что, хочешь дальше наслаждаться страданиями? Не выделывайся.
Макс и правда думал о чём-то подобном, но теперь только сокрушённо качает головой. Но ощущает, как собственные губы зеркально трогает улыбка.
Ему кажется, что только в этот момент его сердце наконец бьётся.
Что это не какая-то злая имитация. По крайней мере, хотя бы на те несколько секунд, пока они оба разделяют забытую рутину. И он просто наслаждается тем, что Шарль находится рядом с ним.
Полностью сдавшись, Макс позволяет осторожно стянуть с себя худи. На время мир сужается до темноты внутри ткани и лёгкого, едва уловимого касания пальцев Шарля, скользящих по его оголённым плечам и бокам.
Рёбра горят в тех местах, где были его руки.
Кажется, совершенно бредово, что Шарль будто продолжает прикасаться; впервые Максу странным образом хочется, чтобы это ощущение продлилось. И чтобы, наконец, касания приносили ему что-то кроме раздражающей боли.
Разве он многое просит? Совсем нет.
Погружённый в свои мечты, он даже не замечает, как Шарль опускается перед ним на одно колено и берётся за шнурки кроссовок. Он замирает, забывая дышать.
— Слушай, тебе не обязательно это делать…
— Да. Но если я хочу?
Его лицо явно безобразно горит, когда Шарль на мгновение вскидывает взгляд.
А затем снова опускает его; пальцы тянут узлы, развязывая шнурки.
Макс чувствует, как сердце отчаянно стучит, смешивая смущение с чем-то ещё, чем-то глубоким и трепетным. Это одновременно и унизительно, и невыносимо приятно. Всего полчаса назад он не мог представить, что снова окажется в этой комнате, а теперь Шарль стоит перед ним на коленях, снимает с его ног поношенные кроссовки вместе с носками.
Такого не должно происходить. Но оно происходит и Макс теряется. Он пытается спастись сарказмом, пряча за ним всю бурю эмоций:
— Не уверен, что готов к тому, что будет дальше. Штаны хоть мне оставишь?
— Ну, если ты просишь, — Шарль слегка посмеивается и неспешно отстраняется.
Но он всё ещё остаётся на полу, сидя на пятках и глядя на Макса снизу вверх. Его руки покоятся на коленях, голова чуть склонена набок. Взгляд его словно спрашивает: «Всё в порядке?». И это выносить внезапно так сложно. Всего вдруг становится слишком много.
Поэтому Макс делает единственно возможную вещь: он сбегает. Говорит вслух какую-то несвязную чушь, поспешно хватает вещи, оставленные Шарлем, и направляется в душ, захлопывая за собой дверь громче, чем собирался.
Контраст между обжигающе горячей водой и его кожей настолько большой, что это предательски жалит. Он не двигается, терпит, впитывая это ощущение каждой клеткой. Закрывая глаза, откидывает голову и подставляет лицо под струи, позволяя теплу проникать в самые закоулки его измождённого тела.
Пар белыми клубами заполняет пространство и размывает очертания комнаты, заодно приглушая мысли.
И приносит за собой что-то далёкое и родное.
Макс помнит, как Шарль впервые затащил его сюда. В его сознании всё до сих пор так ярко, словно было вчера. Хотя на самом деле прошло много лет. Его ладонь, крепко обхватившая запястье, была столь же обжигающей, но не от воды, а от собственного, кипучего внутреннего тепла. Макс тогда разбил колени и ладони, споткнувшись в паническом бегстве, и то прикосновение стало его единственным якорем.
Он задерживается в душе дольше, чем это необходимо. Вода стекает с него, унося в слив уличную грязь, серую пыль заброшенного дома и тот едва уловимый, но въедливый запах страха.
Проводя ладонями по лицу, он сметает следы прежней слабости.
Когда Макс наконец вылезает из кабинки, то первым делом рассматривает вещи. И с удивлением обнаруживает, что Шарль не оставил ему ни футболки, ни худи, ни чего-то подобного. Поэтому приходится вернуться в комнату босиком, в одних домашних штанах и с открытой грудью.
— Слушай, там были только штаны, — Макс неловко почесывает затылок, чувствуя себя уязвимым и глупым.
— Да, я знаю. Я пока положил остальное здесь, — он кивает на спинку стула, где действительно висит серый кашемировый джемпер. — Но для начала тебе нужно ещё кое-что.
Парень подходит ближе, протягивая тюбик со знакомой мазью. Макс не может сдержать короткий, раздражённый вздох. Он всегда считал всю эту возню с синяками унизительной и бесполезной. Даже если Шарль сто раз причитал, что он ведёт себя как упрямый трёхлетка.
— Или ты сам это сделаешь, или придётся мне, — это похоже на угрозу, так что выбора не остаётся. Шарль хлопает его по плечу, довольно улыбаясь. — Давай, займись собой, я пока тоже в душ схожу по-быстрому.
После того как Шарль исчезает за дверью, Макс несколько секунд смотрит на тюбик. Мелькает даже мысль ничего не делать, а потом просто солгать. Но он почти сразу отбрасывает её — это было бы низко даже по его меркам. Да и Шарль наверняка догадается, а тогда неловкость станет совсем невыносимой.
Поэтому он медленно опускается на край кровати и методично втирает липкую мазь в каждый синяк, до которого может дотянуться. Кожа под пальцами отзывается тупой, глубокой болью, пульсирующей изнутри. Свежий след на рёбрах, оставленный сегодня, даже слегка припух.
Макс беззвучно молится всем богам, чтобы ничего не было сломано.
Ему для полного счастья не хватает таскаться по больницам, где отец по закону должен присутствовать. И где они вместе, изображая озабоченность, снова будут лгать о том, что же случилось.
В последний раз, по официальной версии, Макс упал с велосипеда. Кажется, в это не поверила ни одна живая душа в радиусе пяти километров, но радует, что никто не попытался влезть в их дела.
Он торопливо заканчивает с неприятной процедурой и, чтобы отвлечься, снова осматривает комнату. Только теперь наконец понимает, чего ему так отчаянно не хватало с самого начала — все полки над массивным письменным столом и огромный, занимавший целую стену стеллаж, практически пустые.
Макс, честно говоря, никогда особо не разбирался во всём этом, но у Шарля здесь было поистине внушительное собрание: экшен-фигурки в динамичных позах, редкие издания комиксов, разномастные модели и прочие диковинные вещицы. Он собирал это годами с почти религиозным упорством, выстраивая безупречные ряды и сдувая невидимые пылинки. Почти на все праздники просил родителей подарить ему что-то для этой безумной коллекции. Сложно представить, куда он дел всё это за несколько месяцев.
Взгляд падает на те несколько вещиц, что остались.
Шарль явно сохранил только самое памятное, самое ценное лично для себя. Макс помнит историю каждой из оставшихся безделушек, но сейчас не может оторваться только от плохо покрашенной фигурки Бэтмена из дешёвого пластика, которого берёт в руки.
Потому что именно он однажды выиграл её в тире.
Это было несколько лет назад, когда его мать снова ненадолго «вспомнила», что у неё есть сын.
Она забрала его от отца, чтобы отвезти в дорогой парк аттракционов, где пыталась купить ему настоящее детское счастье. Это был её единственный язык любви — выпросить деньги у очередного хахаля и устроить яркий, но до смешного короткий побег от реальности. Создать иллюзию заботы. Сделать вид, что в жизни Макса есть кто-то кроме бесконечно пьяного отца.
И вообще-то, они отлично провели время тогда. Жаль только, что её энтузиазма и сил хватило всего на несколько дней, после чего она, уже с потухшим взглядом, снова привезла его на ту же самую парковку, обещая, что скоро-скоро у неё всё наладится и она наконец-то вернёт его к себе навсегда.
От той поездки у него остались лишь модные шмотки. А ещё этот уродливый Бэтмен.
Макс сам никогда таким не увлекался, поэтому почти не глядя отдал фигурку Шарлю. И был искренне счастлив, увидев, как он принял её, и не как жалкую безделушку, а как драгоценный трофей. Та яркая, безудержно довольная улыбка ещё долго жила в памяти, как тихое подтверждение, что он тоже способен на что-то хорошее.
Жаль только, что когда мать приехала в следующий — и пока последний — раз, он взамен на её мнимые обещания заставил Шарля полностью разочароваться в нём. Наверное, он и сам в себе разочаровался.
Ему до сих пор слышится голос Шарля, отчаянно умоляющий не уезжать. Как он просил остаться, хватая за рукав и отчаянно повторяя, насколько сильно нуждается в нём прямо сейчас. Словно каким-то шестым чувством ощущал, что случится ужасное. Но Макс, опьянённый призраком спасения, ослеплённый миражом другой жизни, видел в этих мольбах лишь эгоизм.
Сейчас даже для него удивительно, как он сумел убедить себя, что Шарль способен так поступить из ревности или чего-то подобного. Это даже звучит глупо.
Так же он оказался полностью прав. Мать привезла Макса обратно, едва ли через месяц.
Но самой большой проблемой стало даже не унизительное возвращение, не очередное доказательство его ненужности. А то, что самый близкий, по-настоящему родной человек, больше не хотел его видеть. Ведь, гоняясь за несбыточными мечтами, Макс упустил самое ценное.
Он бросил Шарля одного в самый тяжёлый период его жизни. Вовсе неудивительно, что ответом на все его звонки с того дня стало молчание.
Макс осторожно ставит фигурку обратно на полку.
Мазь, которую он нанёс на свою кожу, уже полностью впиталась, так что теперь он может надеть оставленный для него джемпер, не боясь испачкать. Он ненадолго утыкается лицом в воротник, вдыхая знакомый запах чистого белья и того неуловимого, уникального шлейфа, оставленного Шарлем.
Парень садится в кресло рядом со столом, продолжая без каких-либо намерений рассматривать комнату.
Он на удачу берёт случайную папку из стопки в углу, и та оказывается портфолио, которое Шарль, видимо, полностью пересобрал. Макс видел раньше некоторые из его профессиональных фотографий, но большинство совершенно новые.
И невозможно не отметить, насколько они хороши.
Шарль и в жизни притягивает взгляд, но на фото его харизма словно кристаллизуется, превращаясь в нечто неземное и почти нереальное. На одних снимках он отстранён, как божество, высеченное из света и тени. На других кажется тем самым парнем из соседнего двора, добрым, немного растрёпанным, но с вечно горящей где-то в глубине глаз искоркой.
Во всём этом есть что-то завораживающее, почти магическое. И вместе с тем что-то очень взрослое и серьёзное. Сразу ясно, что это больше не просто хобби, не подростковое баловство. Как будто бесчисленные шутки про переезд в Париж и модельную карьеру, которыми они когда-то перебрасывались, вдруг обросли плотью и превратились в конкретные, осязаемые намерения.
Макс не может оторваться, раз от раза перелистывая страницы и разглядывая детали. Он увлекается настолько, что вздрагивает от щелчка открывающейся двери.
Шарль подходит ближе, заглядывая ему через плечо, всё ещё вытирая влажные волосы полотенцем.
— Тебе нравится?
Вопрос простой, но у Макса бегут мурашки по спине. Он чувствует, как жар прилипает к щекам, как у пойманного на чём-то постыдном.
— Эм, да, — голос предательски срывается, и Макс откашливается, ощущая себя идиотом. Ему бы хотелось лучше выражать словами чувства. — Ничего, то что я смотрю?
— Конечно нет, — он звучит так, словно Макс спросил какую-то глупость. — И я правда хочу услышать, что ты скажешь. Знаю, тебе всё это не слишком интересно, но мне важно твоё мнение.
Шарль говорит, немного растягивая слова; и затем медленно отворачивается, принимаясь копаться в шкафу.
Их зрительный контакт прерывается, и Макс получает возможность украдкой наблюдать за ним: за напряжёнными, чёткими линиями спины под тонкой тканью футболки, за движением лопаток, когда он одним плавным движением снимает её и натягивает простой чёрный свитер с высоким воротом.
Может быть, Шарль действительно думает, что ему раньше была неинтересна его увлечённость фотографией и моделингом. На самом деле он просто не чувствовал, что знает об этой сфере достаточно, и не может говорить по существу. Собственные мысли всегда казались слишком банальными.
Но теперь хочется сказать хоть что-то.
— По-моему, выглядит потрясающе. Наверное, лучшее из того, что я у тебя видел, — Макс делает всё возможное, чтобы звучать максимально уверенно. — Серьёзно. По мне это не просто красивые картинки, а… нечто большее?
Незаметно для себя он даже сжимает ладонь в кулак, словно это может придать словам дополнительный вес. Он всё ещё корит себя за косноязычие, надеясь на небольшую скидку от Шарля во всех этих откровенных разговорах.
— Правда? — Шарль смотрит на него, приподняв брови, и кажется по-настоящему удивлённым. — Спасибо! Ты даже не представляешь, как много это значит. Кроме пары агентов, ты пока первый, кто увидел их все.
Конечно, через миг удивление исчезает, но он всё ещё выглядит так, будто услышал откровение. Что эта с трудом собранная фраза Макса — именно то, в чём он нуждался. На несколько мгновений его губы медленно растягиваются в самой широкой, ослепительной улыбке, и он весь расцветает изнутри.
Но после этого Шарль вдруг слегка вздрагивает, очевидно смущаясь собственной реакции. Он не слишком аккуратно закидывает в шкаф вещи, которые доставал, и резко разворачивается на пятках, делая шаг к двери.
— Знаешь, у нас в холодильнике есть пиво. И я думаю, ты не будешь против, — бросает он практически из коридора.
Макс согласно кивает уже пустой комнате и закрывает портфолио, проводя ладонью по приятной на ощупь, явно дорогой матовой обложке.
Он ещё на несколько секунд задерживает на ней взгляд, прежде чем отложить в сторону и последовать за Шарлем. Тот целенаправленно шагает на кухню, но, словно пытаясь заполнить чем-то звенящую тишину большого дома, включает телевизор в гостиной. Теперь к ним присоединяется задорный, чуть фальшивый голос комментатора, описывающий события унылого футбольного матча.
— Можно перекусить чем-нибудь. Ты голоден? Наверняка голоден, — говорит Шарль едва слышно, как сам с собой. — Мама постоянно что-то готовит, говорит, её это успокаивает. В итоге у нас холодильник ломится, а есть некому. Я тебе потом с собой что-нибудь соберу.
Макс привычно садится на белоснежный барный стул, наблюдая, как друг орудует у микроволновки, раскладывая по тарелкам щедрые куски лазаньи.
Ему хочется ответить в тему и поддержать разговор, но в голове по-прежнему крутятся образы с фотографий. И гложет чувство, что он упускает нечто важное.
— Слушай, хотел спросить насчёт портфолио, — он делает небольшую паузу, ловя взгляд Шарля. — Не знаю, может, мне показалось, но теперь оно выглядит более взрослым, что ли. Как будто это не для себя, а для чего-то большего?
Макс не до конца уверен, как сформулировать вопрос, так что надеется, что Шарль поймёт мысль и ответит.
Тот на мгновение зависает с тарелкой в руках. Его глаза ярко светятся, отражая последние алые полосы заката. И Максу вдруг отчаянно хочется говорить только об этом, чтобы Шарль как можно дольше оставался таким же беззащитно-счастливым.
— Да. Именно поэтому я отправлял его агентам, — говорит он, ставя еду в микроволновку. Его лицо мрачнеет, и в следующую секунду Макс понимает почему. — После всего, что случилось с отцом… — он запинается, упираясь взглядом в узоры на кафельном полу. — Я вдруг понял, что жизнь может оказаться короче, чем нам бы хотелось. А если так, то наверное, стоит дать шанс своей глупой мечте?
Под конец фразы Шарль будто снова отряхивается, натягивая подобие улыбки. Эмоции на его лице сменяют друг друга с такой стремительной скоростью, что становится не по себе от осознания того, какой хаос творится у него внутри.
И, видя, как сам Шарль пытается сгладить острые углы, Макс решает тяжёлые темы тоже пока отложить.
Он подпирает подбородок ладонью, буквально сверля его заинтересованным взглядом.
— И какой план?
Шарль пожимает плечами, отходя к дальнему шкафчику, чтобы вытащить оттуда пачку чипсов.
— Экзамены нужно сдать для начала, посмотрим, — тихо, почти про себя рассуждает он, продолжая метаться по кухне, чтобы принести ещё какие-то снеки и достать две бутылки пива из холодильника. — Но думаю, что к концу лета буду в Париже. А там план один — работать, пока есть силы. И ещё немного.
Макс думал, что готов услышать нечто подобное, но, кажется, всё же не на сто процентов. Он пытается прогнать неприятный холод, подступивший к груди, но получается не сразу и не полностью.
Всегда было ясно, что Шарль не застрянет здесь до конца своих дней.
Эта участь уготована Максу, а его друга с первого дня ждала судьба намного более стремительная и яркая. И неважно, что именно фигурировало в планах: учёба в Сорбонне, как у Лоренцо, или что-то вроде выбранной теперь модельной карьеры. Любой путь неизбежно вёл его далеко отсюда. Разница была лишь в том, что теперь у их расставания появилась дата.
Конец лета.
Их максимум — пять месяцев. Сто пятьдесят дней, чтобы наверстать упущенное и надышаться друг другом перед неизбежной разлукой.
Макс старается не думать, сколько времени они упустили. Ведь даже если у них всё снова хорошо, никакие видеозвонки и переписки не заменят того чувства, когда Шарль просто находится с ним в одной комнате.
Но он не позволит себе ныть или тянуть его назад. Вообще-то Макс искренне рад и надеется, что всё получится.
И он будет вести себя как хороший друг.
— Звучит как отличный план по воплощению не такой уж и глупой мечты.
— Надеюсь, так и есть. Потому что дороги назад уже нет. Зря я что ли проторчал столько времени на eBay, распродавая свой хлам?
Макс понимает, что к чему, без лишних пояснений. Несложно сложить одно с другим, вспоминая осиротевшие полки. И тем не менее поверить в реальность невероятно тяжело.
Он смотрит на спину Шарля, пытаясь представить его склонившимся над ноутбуком или часами упаковывающим в картонные коробки те вещи, которые он хранил дольше, чем они были знакомы. Даже Макс чувствует жалость к такой потере.
— Так вот куда всё делось? — Макс немного ёрзает, словно ему вдруг неуютно. — Ты прям всё продал?
— Пока не всё. Но я надеюсь успеть до отъезда избавиться от оставшегося, — спокойно, без сожаления отвечает Шарль. Он хватает зубами большую пачку чипсов, а в руки — горячие тарелки. А затем кивает Максу, чтобы тот взял остальное со стола и пошёл за ним в гостиную.
Пока они идут, Макс новым, пристальным взглядом окидывает знакомые интерьеры, пытаясь уловить, что ещё изменилось, что исчезло.
Конечно, глупо думать, что здесь распродали половину имущества, но он не может отогнать эту навязчивую мысль. Потому что единственная возможная причина такого тотального, почти варварского расставания с прошлым — деньги. Даже если Шарль разлюбил свои безделушки, даже если они стали ему в тягость, он не стал бы так спешно и методично всё распродавать, если бы вопрос упирался лишь в смену интересов.
И это осознание горчит на языке.
Конечно, семья Леклеров никогда не была карикатурно богатой, способной скупить пол-Парижа. Но снять скромную студию для сына? Раньше это звучало бы как нечто само собой разумеющееся. Теперь же Шарль в одиночку собирал стартовый капитал, продавая кусочки своего детства.
— Так ты, значит, копишь на переезд? — Макс немного сомневается, стоит ли вслух продолжать эту мысль, но не может себя остановить: — У вас всё стало настолько хуже в плане финансов?
Он старается сделать так, чтобы вопрос не прозвучал слишком грубо. Не хочет быть бестактным. Но больше не может оставаться в неведении. Он жаждет снова стать частью жизни Шарля, знать каждую трещинку в его мире, от самой уродливой до самой прекрасной.
Шарль не торопится с ответом, давая себе время отрезать и прожевать большой кусок лазаньи. Макс, вторя ему, тоже берёт вилку, отправляя в рот сочный, пропитанный соусом и сыром кусок. Он не помнит, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное и приготовленное с заботой.
И всё равно он застывает, переставая жевать, когда Шарль начинает говорить.
— На самом деле с деньгами не всё так катастрофично. Я знаю, какие слухи ходили, но людям лишь бы посплетничать да позлорадствовать. — Макс молча кивает, потому что тоже слышал эти разговоры. И он безмерно рад, что они, похоже, не соответствуют действительности. — Да, смерть отца встряхнула компанию, были сложности. Маме пришлось очень быстро во всё вникать. Но им с Лоренцо удалось более-менее стабилизировать ситуацию. Не до прежнего уровня, но нормально.
Он снова делает паузу, чтобы открыть бутылку.
— И всё же ты продал всю свою коллекцию? — нетерпеливо почти требует ответа Макс, не понимая, как сходится одно с другим.
— Я просто не хочу, чтобы мама тратилась на меня, — наконец произносит Шарль, и его голос твёрд. — Думаю, я могу сам о себе позаботиться. Пусть лучше эти деньги пойдут на Артура и его гонки. Ему сейчас нужнее.
Ого…
Всё это звучит непривычно, по-взрослому чуждо.
Да, Шарль всегда был серьёзнее и собраннее, но теперь между ними будто пролегла пропасть. Когда они в последний раз разговаривали по-настоящему, этот парень думал, как бы извернуться, чтобы купить пачку сигарет, не прося помощи у взрослых, потому что те могли бы донести его родителям.
Теперь Шарль решает проблемы какого-то совершенно другого уровня.
Макс восхищён тем фактом, что у него это так хорошо получается, но его тревога от этого не становится меньше.
Он позволяет себе сделать паузу, чтобы проглотить ещё несколько вилок лазаньи и заодно подумать.
Сознание цепляется за последнюю фразу Шарля. Несмотря на то, что сегодняшний день растянулся в бесконечность, а разговор с Пьером о гонках Артура кажется случившимся неделю назад, Макс отчётливо помнит каждое слово.
— Значит, это как-то связано с тем, что на гонки с Артуром теперь летаешь ты?
— Нет, это временно. После летней паузы Лоренцо снова возьмёт всё на себя, — Шарль отводит взгляд, чтобы отставить уже пустую тарелку и открыть чипсы. — Я хотел, чтобы он смог сконцентрироваться на своей жизни, работе и невесте, в конце концов. Думаю, он это заслужил. Это ведь был и его отец тоже, но он ни на секунду не позволил себе расклеиться.
Макс практически слышит, как следующей невысказанной фразой в воздухе висит: «В отличие от меня».
Шарль этого не говорит, но думает именно так. Он вообще замолкает, снова прикладываясь к бутылке, делая несколько длинных, жадных глотков. Вдруг переводит взгляд на экран, где подходит к концу футбольный матч, на который они до этой секунды не обращали ни малейшего внимания.
Макс в курсе о тех месяцах после похорон лишь по обрывочным, скупым рассказам Пьера. Хотя едва ли кто-то знает много подробностей — Шарль тогда закрылся ото всех, выстроив вокруг себя глухую, непроницаемую стену.
Но с Пьером они всё же через время возобновили общение, хотя никогда и не были так же близки, как с Максом.
Он чувствует, как внутри что-то каменеет от вернувшегося страха. Всё его сознание занято лишь одной тяжёлой, давящей картиной: его лучший друг днями напролёт лежит в своей постели, отказываясь от всего.
Этот образ причиняет боль более острую, чем что угодно другое.
Как бы они ни избегали эту тему, Макс понимал, что рано или поздно к ней придут. И в какой-то степени даже ждал этого, хотя до сих пор не был уверен, что готов.
Он тяжело выдыхает, на мгновение закрывая глаза, чтобы собраться с духом. Тоже отставляет тарелку и берёт пульт, выключая звук у телевизора. Немой жест, попытка остаться наедине с самым важным.
Шарль поворачивает к нему голову.
— Знаешь, я не думаю, что Энцо злится на тебя из-за того… — Макс запинается, пытаясь подобрать слова как можно аккуратнее. — Из-за того, как всё вышло тогда.
Обычно он предпочитает говорить обо всём прямо, но в этом случае Макс всё равно сомневается, как вернее подступиться. Ошибка сейчас кажется непозволительно дорогой.
Он отчаянно хочет поддержать Шарля, даже если опоздал с этим больше чем на полгода.
— Нет-нет, я тоже так не думаю, — Шарль отвечает слишком быстро. Он снова отводит взгляд, нервно сдирая ногтем этикетку с бутылки. — Но я всё равно хочу хоть как-то отплатить ему за всю помощь. Без него я бы даже школу не закончил, вылетел за два месяца из-за прогулов. А так смогу сдать экстерном.
— Тогда хорошо, что он оказался рядом. И самое главное, что тебе лучше.
В порыве Макс поднимает руку, чтобы положить её Шарлю на плечо, но в последнюю секунду так и не решается, оставляя ладонь лежать на прохладной коже дивана.
Шарль этого не замечает. Он говорит:
— Да, теперь намного лучше. Ощущение такое, будто это всё было вообще не со мной, — он делает очередной глоток пива и странно, с какой-то горькой иронией, усмехается. — Я почти уверен, что таблетки, которые создают это «улучшение», нельзя мешать с травой и алкоголем. Но если честно, — пожимая плечами, бросает короткий взгляд на Макса, — сейчас мне похуй.
Он протягивает свою бутылку, чтобы стукнуться с бутылкой Макса. Они синхронно делают ещё по глотку. Макс несколько секунд смотрит на каплю конденсата, медленно сползающую по холодному стеклу, а потом резко стирает её большим пальцем.
Внутри всё сжимается, как перед прыжком в ледяную воду, и он выдыхает то, что носил в себе все эти долгие месяцы:
— Слушай, я… — он проглатывает комок, подступивший к горлу. — Мне жаль, что меня не было рядом. Когда было хуже всего, я должен был быть там, чтобы поддержать тебя. — Его голос предательски дрожит, срывается на хрип, но он не останавливается. — Прости меня. Я не должен был уезжать. Повёл себя как эгоистичный придурок.
Макс замолкает, неосознанно задерживая дыхание.
Он чувствует, как Шарль смотрит на него, но не может пошевелить ни единым мускулом.
Рука, которая ложится ему на колено и аккуратно сжимает, кажется невероятно тяжёлой и пылающей настолько, что должна прожигать насквозь. Этот маленький поддерживающий жест всё же даёт ему сил посмотреть в глаза лучшему другу.
На удивление, там ни капли злости, лишь глубокая печаль. Шарль молча кусает губу, словно раздумывая над ответом.
— Тебе вовсе не за что извиняться. Ты не виноват, что так совпало.
Макс не может найти слов, чтобы выразить степень своего удивления.
Он ждал много разных вариантов, но не этого.
Шарль не может спустя время вот так просто говорить, что он не совершил ничего плохого. Макс знает, что это не так. И что-то внутри требует, чтобы друг по-настоящему простил его, а не делал одолжение.
— Я виноват, потому что выбрал не тебя в тот момент, когда ты больше всего нуждался во мне, — горло пересыхает, словно он наглотался пыли. — Ты был прав буквально во всём, — Макс шмыгает носом, но старается не дать эмоциям взять верх над собой, хотя чувствует, как начинает срываться и тараторить всё, что приходит в голову. — Мне лишь нужно было послушать тебя…
— Эй, ты выбрал собственную мать, и не сделал ничего, за что можно винить.
Шарль перебивает его очень мягко, но этого достаточно.
Он аккуратно ставит почти пустую бутылку на стол и поворачивается к Максу, до конца сокращая оставшееся между ними расстояние. Он продолжает говорить так вкрадчиво, что это почти гипнотизирует:
— Я не знаю, какого это, когда родителям плевать на тебя. Я не имел никакого права осуждать кого-либо за попытки это исправить. Эгоистично было просить тебя остаться.
— Но ты ведь столько времени избегал меня?
Макс не хочет, чтобы это звучало как обвинение. Он просто хочет понять.
Потому что до этого момента совершенно всё казалось логичным. Невероятно болезненным, но понятным. Когда мать привезла его, и он от Пьера услышал, что отца Шарля похоронили неделю назад, он сам на себя разозлился.
За то, что за всю эту неделю так и не написал ему. И не задумался о том, почему сам Шарль ему не пишет.
Когда Артур в тот же вечер открыл дверь и сказал, что его брат не хочет видеть Макса, это ранило, но было понятно.
Он пытался дозвониться и достучаться, потому что не готов был потерять дорогого человека по собственной глупости, но Шарль ни разу не ответил, и всё казалось справедливым, даже если его собственное сердце разрывалось на куски.
И нельзя теперь просто сказать, что ничего не было.
— Ты прав, я не должен был, — голос его становится почти шёпотом. — Просто после того, как отец умер, я был не в себе. Ненавидел буквально весь мир. Но выместил злость на тебе, потому что это оказалось легко.
— Шарль…
Макс не может произнести больше ничего, кроме как впервые за этот вечер назвать его по имени, облекая в этот единственный слог всё своё неверие, облегчение и боль. Невероятно, что глыба льда, месяцами сдавливающая грудь, может растаять от одного пятиминутного разговора:
— Если бы я знал, что ты не против, я бы оказался у тебя на пороге в ту же секунду, клянусь.
— Спасибо. После того, сколько раз я скидывал твои звонки, мне важно это слышать, — он придвигается ещё ближе, уже не просто сидя рядом, а аккуратно уткнувшись лицом Максу в плечо. Его следующие слова звучат приглушённо, прямо в ткань: — Когда я пришёл в себя, прошло уже так много времени. Ты больше не звонил, и я боялся, что потерял тебя навсегда. Так трудно было найти в себе смелость, чтобы прийти сегодня. Не мог представить, что мне делать, если ты правда пошлёшь меня к чёрту.
— Ты, должно быть, спятил, — Макс фыркает. — Что бы ни случилось, я всегда буду рад видеть и слышать тебя.
Вспоминается, как проходили недели в молчании, и он действительно писал и звонил всё реже, потому что это с каждым днём казалось более бессмысленным. Но это вовсе не значит, что Макс перестал думать о Шарле, перестал мечтать об их случайной встрече и видеть счастливые сны, где у них всё по-прежнему.
И только сейчас до него в полной мере доходит, что Шарлю сегодня было так же страшно. Так же невыносимо сложно сделать этот первый шаг. Несмотря на то, каким спокойным и уверенным он казался внешне.
Макс осторожно опускает руку Шарлю на плечо, крепко обнимая его. Он чувствует тепло его тела через тонкий свитер, слышит тихое дыхание у самого своего уха, понимая, что они всё же нашли обратный путь.
Теперь всё именно так, как и должно было быть всегда.
Они сидят так, прижимаясь друг к другу в полной тишине, где единственным источником призрачного света остаётся мерцающий немой телевизор. И время теряет всякий смысл.
Когда Шарль всё же отлипает от его плеча, Макс чувствует укол разочарования.
Но Шарль не отдаляется. Он лишь отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и смотрит так пристально, так жадно, словно пытается различить и навсегда запечатлеть в памяти каждую деталь: тень от ресниц, новую тонкую морщинку у глаза, тот едва уловимый изгиб губ, что появляется только сейчас, в момент полного расслабления.
Глаза его блестят неестественно ярко, будто он уже пьян, хотя для этого раньше ему требовалось куда больше одной бутылки пива.
— Ты ведь поедешь со мной в Париж? — выдыхает Шарль.
Он говорит на грани слышимости, и слова тонут в тишине ещё до того, как долетают до ушей. Максу приходится напрячься, чтобы разобрать их. Он уверен, что услышал неправильно.
— Что?
— Париж, — повторяет Шарль чуть громче, и на его губах появляется та самая, немного дерзкая улыбка. Он допивает то, что осталось на дне бутылки, смотрит на пустое стекло с каким-то странным, философским разочарованием. — Ну, знаешь, город с той самой башней. Мы же всегда так это представляли. Помнишь?
Конечно, Макс помнит.
Каждую бессонную ночь, каждую скучную прогулку, когда Шарль, размахивая руками, строил воздушные замки. Ему всегда нравилось слушать эти монологи. Он любил тот горящий, неподдельный огонь в глазах друга. Ему нравилось хотя бы в грёзах и этих бессмысленных разговорах ненадолго представлять и себя тоже в другом месте. В другой жизни.
Но он всегда знал, что для него всё это и останется просто красивой сказкой на ночь.
Он никогда и ни в чём не был хорош. У него даже нет какой-то настоящей мечты, как у всех детей в голливудских фильмах. Он просто мальчик без рода, племени и смысла в жизни.
Макс никогда не думал, что Шарль мог по-настоящему верить в их общий отъезд.
— Да брось, Шарль, это же всё болтовня и детские фантазии, — он с недоверием качает головой, глотая сухой смешок. — Что я буду делать в твоём Париже? Кому я там нужен?
— А кому ты нужен здесь? — парирует Шарль, поднимая бровь и внезапно становясь серьёзным, почти суровым. — Будешь работать в той же мастерской, что и твой отец, пока не сопьёшься, как он? — Макс лишь кусает губу, не готовый вслух признать, что эта правда вонзается в него как лезвие. Шарль знает это и, словно пытаясь смягчить удар, продолжает: — Всё будет хорошо. Я сниму нам квартиру на первые месяцы, а там найдёшь какую-нибудь работу. Любую. Мы что-нибудь придумаем.
К горлу подкатывает тошнота, словно от волнения.
Макс не хочет верить в такую возможность ни на секунду. Потому что если он поверит, то потерять этот шанс будет в тысячу раз больнее, чем никогда его не иметь.
— По-моему, и правда не стоило мешать твои таблетки с алкоголем, — ехидничает Макс, прячась за любимым щитом из сарказма. — Давай поговорим об этом, когда ты протрезвеешь.
Шарль в ответ лишь цокает языком, но в его глазах читается не раздражение, а глубокое, уставшее понимание. Он видит этот манёвр насквозь. Макс внутренне сжимается, ожидая нового натиска, но друг внезапно отступает, делая шаг назад в пространстве и в разговоре.
— Хорошо, — он встаёт с дивана, протягивая Максу его бутылку, чтобы тот допил. — Но знай, мы будем говорить об этом до тех пор, пока ты не согласишься.
Шарль произносит это практически уходя из комнаты и лишь оборачиваясь на секунду, чтобы сверкнуть взглядом, словно давая понять, что это вовсе не шутка. Раньше с таким же лицом он заходил на интернет-аукционы, когда был на сто процентов уверен, что выиграет.
Макс действительно не хочет сейчас продолжать этот диалог, раздумывая над тем, как отвлечь Шарля на что-то более простое и приятное. Идея приходит мгновенно.
— Может, посмотрим что-то получше? — закидывает удочку Макс, забирая из рук Шарля новую бутылку пива, когда тот возвращается.
— Например, что?
— «Шоу Трумана»? — почти заговорщически предлагает Макс, ткнув его локтем под рёбра. — Я знаю, ты хочешь.
Это срабатывает. Конечно, срабатывает.
Шарль не просто любит этот фильм, он относится к нему с особым трепетом, пересматривая минимум дважды в год.
Макс, конечно, тоже уже смотрел его. По крайней мере в те разы, когда не засыпал в процессе, убаюканный тёплым плечом друга.
Через несколько минут они устраиваются на диване, укрывшись одним большим, мягким пледом. Поначалу Макс снова смотрит лишь для галочки, из вежливости, погружённый в собственные тревожные мысли. Но постепенно знакомые сцены начинают играть по-новому, обнажая слои смысла, которых он раньше не замечал.
Он смотрит на Трумана, который живёт в идеальном, безопасном мире, где всё продумано до мелочей, и вдруг с ошеломляющей ясностью понимает, почему этот фильм всегда так цеплял Шарля.
Ведь тот тоже вырос в своего рода идеальном мире. И ему всегда этого было недостаточно.
И в этот момент, в этой полной тишине, под мерцающий свет экрана, в Максе что-то тихо щёлкает. Как будто поворачивается ключ в давно заржавевшем замке. Смотря, как главный герой с тревогой идёт навстречу своему будущему, Макс вдруг думает о том, что прятаться в чём-то ужасном, но понятном и предсказуемом ничем не лучше.
Он не говорит ничего. Не поворачивается к Шарлю. Просто незаметно, под пледом, его рука находит руку друга и сжимает её. Шарль вздрагивает от неожиданности, потом его пальцы отвечают тем же.
И больше не отпускают.
