___
8 декабря 2024 г., 02:42
"Я… Где я? Что это за место? Почему?..", то была первая, посетившая его бренную голову мысль, как только он, Кацуки, очутился в этом месте.
Он стоял посреди больничного коридора. Лампы в нём не горели, но всё освещал слабый свет из окон тут и там. Потрёпанная плитка местами потрескались, выдавая свой приклонный возраст и в некоторых местах начала порастать мхом на стыках.
Голова болела. Не сильно, но достаточно чтобы приходилось терпеть. Бакуго стоял в этом коридоре босиком, в больничном халате и весь в бандаже. Тут казалось до странного… спокойно? Не хотелось убежать, развернуться и спросить "Кто ты и зачем, блять, меня сюда привёл?", не хотелось насторожиться и с привычной злобой пойти рыскать по зданию, пытаясь найти выход. Было спокойно и.. интересно? Да, это чувство можно было так описать. С таким детским, неподдельным интересом, хотелось изучить каждый уголок этого странного пространства. Хотелось пройтись по коридору, заглянуть в каждую палату на пути, провести рукой по плитке, ощупать выглядывающий из под неё мох, оценив его мягкость, хотелось блуждать здесь и изучать досконально, словно после он будет обязан написать кучу трудов об этом месте и древние, как сама цивилизация, нудные дядьки, будут её изучать вдоль и поперёк и отчитывать за малейшие несходства.
Резкий звон в ушах заставил пошевелиться и протянуть перебинтованную руку к виску, прижимая к нему пальцы в надежде усмирить раздражитель. Мальчик прикрыл глаза и как только звук утих, решил всё же начать изучать коридор.
Он шёл медленно, еле волочась, как в трансе, следуя маршруту "вперёд". Бакуго проходил палаты и заглядывал в отрытые двери, иногда разбитые окна видя там каждый раз что-то новое.
Вот первая палата, в ней, прямо на полу, лежал большой, величественный, белоснежный тигр, вальяжно вылизывая грудку на полу, полностью заросшим мхом. Тигр сразу заметил проходящего мимо и гордо кивнув, вернулся к занятию.
Следующая палата была пуста, но выглядела как после сильного пожара. Стены обугленные, сожжённый мох валялся на полу и пах гарью, плитка потрескалась ещё сильнее, а местами даже отпала из-за жара. От неё тащило гневом, отчаяньем, предательством и болью. Эта комната была покинута быстро.
Третья по счёту, полностью обросла хризантемами. В цветах было всё, пол, стены, потолок, больничная койка, стул рядом с ним. И росли они так плотно, что за ними не было видно ни клочка плитки, ни той же обивки стула. Было красиво. Эта палата, пожалуй, Кацуки заинтересовала больше всего из уже посещённых. Хризантемы он любил.
Дальше было много палат. Очень. Все были разные и от каждой были разные ощущения, но все они были всё равно какими-то одинаковыми. Ни одна из них не задерживала мальчишку надолго, ни одна из них не вызывала достаточно сильных эмоций. А время шло, ноги начинали уставать блуждать по бесконечному коридору, голова начала болеть сильнее и идти приходилось всё медленнее и медленнее, но останавливаться на хотелось. Будто он здесь специально, он тут ищет что-то одно, что-то важное.
И, кажется, нашёл.
Эта комната чем-то привлекла внимание с первого взгляда не неё. Она была заполнена водой до уровня рамки окна, а в воде что-то плавало.
"Хочу".
В груди заклокотало резкое желание и решимость, поддавшись этой смеси, Бакуго подошёл вплотную к стеклу и подняв локоть, резко нанёс удар по хрупкому материалу. Окно разбилось, выплёвывая осколки в воду, что сразу же пошли на дно. На самой глади лежали цветные карточки, такие до боли знакомые, что голова начинала гудеть всё сильнее, в попытках вспомнить причину их важности. Подойдя ещё ближе и наклонившись, мальчик протянул руку и схватил кусок ламинированного цветного картона в руки. На нём был накаченный мужчина в цветном латексе, а сверху написано "All Might", и на обратной стороне описание и запредельные характеристики силы персонажа.
"Карточка героя?", думалось Кацуки, "Мокрая".
Очистив раму от остатков стекла сбиванием осколков в воду одним чётким движением, он повис на ней, крутя карточку в руке и рассматривая её. Сдавшись в своих раздумьях о карте, он вздохнул и вернул картон в воду, к собратьям, приметив извинения в воде. Там, чуть дальше в воде, в самом дальнем углу был цветок.
"Цветок. Какой красивый… Хочу потрогать".
Поддавшись очередному порыву, Бакуго резво перемахнул через окно, погружаясь в прохладную воду, идя навстречу. Как в прострации, будто под гипнозом, он медленно, шаг за шагом начал подходить к одному единственному цветку, что выделялся из общей картины. Он как-будто был не от сюда, так, подбросил кто-то небрежно. Он казался тут совсем не к месту, он совершенно точно не подходит сюда, нет, не то настроение, не та цветовая палитра, не это место точно.
Подойдя вплотную, мальчик протянул руку к лепесткам подсолнуха. Он был таким ярким, живым и тёплым на вид, будто светился светом самого яркого солнца, что мальчик просто не смог удержаться. Он здесь выглядел таким неправильным, но таким родным сердцу, что это обескураживало и заставляло сомневаться в правильности своих действий, мыслей, чувств, да и вообще существования, но этот лёгкий и еле уловимый свет от цветка манил к себе, словно пчелу на сладкий нектар. Где-то тут, рядом, сердце твердило, что без этого нектара, Кацуки не проживёт и секунды, он просто умрёт, если не почувствует тяжесть лепестка на руку и где-то там, далеко-далеко на подкорке пронеслось тихим, знакомым голосом "Не надо. Не трогай! ОСТАВЬ ЕГО, ЕМУ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО!"
Сердце кричало громче.
Аккуратно, словно хрустальный, боясь повредить, Кацуки схватился пальцами за лепестки и поднял раскрытый бутон из воды, прикрыв глаза в лёгкой улыбке и ощупывая, как выяснилось, шелковисто-мягкий цветок, хоть и наполовину мокрый.
Открыв глаза, он оказался уже в другом месте. Здесь было красиво.
Это место координатно отличалось от того, в котором до этого был Катсуки. Здесь было тепло, и хоть тоже чувствовалось спокойствие, но другое, такое тёплое, родное, домашнее, прямо как цветок в его руках. Он стоял посреди бескрайнего поля подсолнухов, над которым садилось солнце и, в своих изящных танцах, кружили прекрасные создания- бабочки. Рой белоснежных бабочек кружился прямо над головой мальчишки, изящно перемещаясь с цветка на цветок.
Заворожённый ими мальчишка, протянул палец ближайшей бабочке, предлагая присесть, и она приняла приглашение. Бабочка сразу же уселась на предложенный палец, размахивая усиками и смотря прямо в его, Кацуки, глаза. Он поднёс восхитительное, на его взгляд, насекомое к лицу, и тут оно резко взмахнуло крыльями и устремилась к груди мальчишки, меняя окрас на ходу. Замерев в удивлении, мальчик стал наблюдать за этим процессом. Бабочка поменяла свой окрас крыльев в нежно-зелёный. Зелёный? А почему зелёный?
Вдруг где-то в поле послышались шорохи, будто кто-то направляется в его сторону. Бабочки засуетились, летя все вместе в направлении приближающихся шевелящихся подсолнухов, из которых виднелась подозрительно знакомая копна непослушных зелёных волос. Со стороны ходячего куста донёсся тихий смех таким мягким, знакомым юношеским голосом. И вот, их отделял один единственный ряд цветов. Бакуго не выдержал и отодвинул стебли сам, выуживая от туда лыбещееся во все 32 веснушчатое лицо давнего друга. Ответная улыбка не заставила себя долго ждать, натянувшись сама собой на лицо. Рука, которая не придерживала стебли подсолнухов, будто живя своей жизнью, потянулась к этим необычайно мягким вихрам, намереваясь удостовериться лично в их мягкости. Оставался считанный миллиметр расстояния, как вдруг стало темно.
***
Резкое пробуждение. Боль. Острая. Сильная. По всему телу. Первая мысль: "Изуку?" Вторая, но уже агрессивнее: "Что это было? Где я? Что прои… А" Осмотрев местность вокруг себя и собственное тело в бандаже, до него дошло. Стоящие рядом статисты… Нет, не статисты, друзья, взволнованно оглядывали очнувшегося друга. Енотиха не выдержала первой. —Бласти!— быстро, но аккуратно, будто имея дело с хрусталём, Мина подбежала и бросилась на шею Катцуки,— Мы так переживали! На лице девушки мгновенно проступили слёзы, "Видимо долго не приходил в себя". Отмеревшие Дерьмоволосый с Пикачу, не теряя времени, тоже присоединились к объятиям, действуя не менее аккуратно. Бакуго бы стал возмущаться, но не сейчас, как-нибудь потом этим займётся, пока что он слишком обессилен для оказания чести в раздаче подзатыльников своим оболтусам. Прикрыв глаза, мальчик отдался ощущению тепла чужих рук, временно тая в них. Так он и проворонил момент, когда в палату зашли его собственные родители. Друзья оторвались от Кацуки и с влажными глазами ушли, давая семье пространство для общения. Мать тоже накинулась с объятиями, а отец просто встал рядом с женой, придерживая ту за плечо, а сына за руку. Обняв "Каргу" в ответ, гордый Бакуго позволил себе даже пустить скупую слезу на материнский кардиган, утыкаясь ей в плечо как маленький ребёнок. Хотя что уж там, он и есть ребёнок, все они дети. Когда все на обнимались вдоволь, родители присели рядом с больничной койкой сына. Мать поглаживала костяшки на неперебинтованной руке. Первой вопрос задала она же: —Как ты себя чувствуешь? —Я..,— в голове, на скорости звука, пронеслись обрывки кадров с произошедшей битвы,— Нормально. Что с Д- Изуку. Что с Изуку?— ох, вот он на лицо. Бакуговский взгляд. Он сел прямее рельсы, глаза засияли решимостью, губы поджались, а пальцы затеребили ближайшую к себе ткань. —С ним всё хорошо, мы только от туда,- сразу же осведомила Мицуки,— Он лежит через палату от тебя и уже очнулся. Пока не слишком многословен, но.. Ты куда собрался?! Не теряя времени, Кацуки, терпя боль, пытался встать с кровати, направляясь на выход из комнаты. Ему нужно убедиться лично. Нужно убедится что он здесь, что не сбежит как в тот раз, что не оставит, как бы жалко это не звучало. —Кацуки, ты что творишь?— грубым голосом спросил Масару. Хоть со стороны и по натуре он человек добрый, но всегда умел поставить сына на место. Это качество в отце Кацуки уважал больше всего. —Пап, я- Мне…,— слова не хотели составляться в предложение,— Я же всё равно прорвусь,— и видимо, Масару Бакуго не глуп и весьма проницателен, видимо поэтому он вздохнул и молча отсоединил кабель от капельницы и помог сыну подняться, придерживая за плечи под крики жены. Но не смотря на возмущения, Митсуки не стала останавливать любимого, решив помочь и подкатить коляску, понимая, что сама бы пол больницы катетером пошинковала, окажись в ситуации сына. Когда вредно-буйного ребёнка усадили, Масару взял на себя управление коляской, а Митсуки доверили капельницу. И как бы то ни было, лучше помочь сыну добраться до палаты Изуку, чем ловить его по всей больнице, постоянно падающего из-за внушительного промежутка времени без движения и орущего пока ему кислород не перекроют, или ловко шприц с успокоительным не пропишут меж ягодиц. Пока парня везли в палату, он теребил больничную одежду в ожидании. —..Как плачущего мальчик, то ты точно смог спасти его душу,— послышалось тихо по приближению к палате,— А также выполнил свой долг перед Один-За-Всех,— "Он лежит со Всемогущим в одной палате?",— Ты передал ему её, верно? Я это почувствовал,— Кацуки как током прошибло, на удивление соображалка соображала. Они говорили про причуду. —Да, но,— парень подорвался с кресла у двери в палату и потянулся к ручке двери под возгласы протеста родителей,— Я всё ещё чувствую кое-какие угольки внутри меня. Дверь распахнулась. Под материнское "Да как тебя вообще ноги держат" или что-то в этом духе, мальчик вошёл в палату и уставился на перебинтованного Изуку. Тот, удивившись, по-знакомому выпучил глаза, приветствуя под фоновые крики матери Кацуки. —Угольки? А? То есть…,— Замерший в шоке мальчик смотрел прямо в зелёные глаза на против, зелёные как… как та бабочка из сна. Их обладатель с грустной улыбкой, вернул взгляд Кацуки,— Т-ты снова беспричудный?— голос дрогнул в конце, сквозя неприкрытым отчаяньем. —Ага,— Мидория отвёл на мгновение взгляд,— Но у меня изначально её не было, так что я, читай, и не потерял ничего. Зато благодаря ей я смог воплотить свою мечту в жизнь хотя бы на год. Мир рухнул. В голове пронеслось всё. Вся жизнь. Вся жизнь с Изуку. Все те прогулки маленькой компашки маленьких детишек у речки, то, как они с Изуку ловили бабочек, то, как их мамы водили их за мороженым каждые выходные в парк, то, как Кацу-чан узнал о беспричудности друга, то, как он же отреагировал. Бакуго вспомнил издёвки, насмешки, спаленные тетради, порванные конспекты с вложенной в них душой и мечтой, он помнил все те грязные, гнусные, мерзкие слова и глупые, просто идиотские предложения поучиться дайвингу с крыши. Каччан также вспомнил и их тренировки, победный смешок задрота, постоянное бормотание под нос очередной теории, о которой он, Кацуки, узнает первый, парень вспомнил его лёгкую, благодарную улыбку когда Изуку приносят конспекты или какие-нибудь безделушки, пока приемничек отлёживается на больничной койке у Исцеляющей Девочки. Перед Бакуго Кацуки пронеслось всё. Это самое "Всё", в один единственный момент рухнуло. Всё, чего он достиг, чего он добился за этот год, все его старания ради одной единственной цели… всё, они, пропали? Теперь Изуку вновь беспричудный.. А, а делать что? А как же… Как же их будущее? Общее, неделимое, бок о бок, вместе. До конца их жизней. Слёзы потекли сами собой, предательски жалко растекаясь по щекам. —К-каччан, ты чего?— видно как Мидория пытался сесть и ладно боль, у него просто не хватило сил подняться хотя бы на чуть-чуть. —А? Я? Хах.. Я просто думал,— приставучие слёзы не хотели стираться рукавом больничного халата, как бы Кацуки не старался,— Я думал, что мы с тобой продолжим соперничать и постоянно обгонять друг друга до самого конца, а тут… —Каччан, не надо плакать, это вообще на тебя не похоже, к тому же во мне ещё теплятся остатки силы. А тебе нужен отдых,— Изуку, как обычно, сразу же начал паниковать. Чёртов задрот. —Да заткнись ты, вечно бубнишь херь всякую, задрал,— не задержав улыбки через слёзы, Бакуго подошёл к койке Мидории и умостился с краю, терпя адскую боль в спине всё это время. Но ничего-ничего, его залатают, а вот если бы задрот снова сбежал, то пострадал бы не только Кацуки, но и пару фельдшеров, мед. Братьев, ну и один бывший символ мира тоже, за компанию. Ибо нехер скрывать от Бакуго Кацуки такие важные данные. —И я за тебя переживал, Каччан,— задрот улыбнулся в ответ тоже весь в слезах. Плакса.***
Что обычно делают люди после выписки из больницы, после того, как пережили тяжелейшую битву и, скорее, даже войну, участвуя в её эпицентре и при этом всём будучи подростком? Не знаете? Изуку тоже не знает. Да и выписали его досрочно, мест в больницах уже нет и даже такой герой как Мидория Изуку- не исключение и освобождать койку нужно было как можно скорее. Поэтому всего в бинтах и с добровольно-принудительно прописанным постельным режимом- отправили домой. Не сладко, но и не гадко, всё равно в этой больнице было душно и неприятно находиться. Всем тут грустно и тяжело, а Изу такого не любит, он любит когда у всех всё хорошо, только вот у самого Изуку не совсем всё хорошо. Нет, он не соврал, когда говорил с Всемогущим, что рад был тогда получить причуду, и окажись он в той ситуации в которой был до этого вновь, то все равно пожертвовал бы причудой не смотря ни на что. Но он ведь не отрицал, что терять её- это болезненный процесс. Смирение не пришло. Парень застрял где-то на этапе депрессии, плотно там обосновавшись. Может когда-нибудь Мидория примет свою беспричудность вновь, но не сегодня, слишком мало времени прошло, слишком мало воды утекло, ещё слишком рано. Самобичующие мысли прервал знакомый голос: —Изуку! Вслед за возгласом прилетел лёгкий подзатыльник, такой аккуратный и точный, прямо по темечку. Затем показался и отправитель в лице одного блондина, которого, пока, выписывать не собирались. —Каччан!— рефлексом проявилась на лице улыбка,— Ты чего тут? Ответа не последовало. Только ещё один подзатыльник, мягче предыдущего. Затем неуклюжие из-за гипса на руке объятия и тихое: —Только посмей завтра не приехать- взорву хлебальник и укушу за пятку. Мидория такого грозного заявления не испугался, разве что насторожился слегка, поэтому просто усмехнувшись, уткнулся поглубже в Бакуговское плечище и пустил скупую мужскую слезу. —Договорились.
