его беатриче

Ему не нравится французский. Да и не нравился никогда. Гораздо больший интерес он питал к латыни и немецкому. Ну и иногда практиковал итальянский с иностранными гостями Якова Вилимовича, ведь он неплохо так напоминал латынь. Языки науки — а как же еще. Петя уже давно не ребенок. Но до сих пор он исправно учится у Брюса, берет уроки и где-то в глубине души надеется когда-нибудь превзойти своего учителя. Как там говорят? «Учусь у лучших, мастер»? Нередко он пересекается в холодных темных коридорах с Марго. Они, конечно, не проходят мимо друг друга. Улыбаются, кланяются и, с какой-то искоркой в глазах, прищуриваются, как бы заигрывая с друг другом. Но оба знают — ничего между ними быть не может. И оба держат эту мысль у себя в голове, ведь Марго засватана за другим, а за «горе-подмастерье» Петю Брюс свою драгоценную дочь ни за что не выдаст. Ну вот совсем невозможно это. И от мысли этой еще тяжелее — она душит до багровых пятен на шее, рвет легкие до кровавого туберкулезного кашля и бьет под дых, отзываясь тянущей спазматической болью в районе живота. В одну из таких «неожиданных встреч» Марго передала письмо Пете. Когда она протянула его дрожащей рукой, юноша замер. Сначала он долго вглядывался в огромные янтарные глаза. В белках глаз девушки отражалось пляшущее пламя свечей и…вместе с ним, с этим пламенем, отражался, казалось, весь смысл жизни и существования Петра. А еще отражался страх. Потом эхом стали доноситься вдалеке чьи-то шаги. Петя стал нервно озираться по сторонам, но никого не увидел. — Возьми…те. — как-то неуверенно и робко проронила Марго конец слова, будто искренне не хотела на «Вы». — Скорее, возьмите! И он взял. Нет, выхватил с жадностью, кивнул, и они разминулись. Признаться, письмо это оказалось душещипательно. «Петя! Мы столько всего пережили вместе, мы знаем друг друга слишком хорошо, и я просто не могу допустить, чтобы мы окончательно перестали общаться. Мне не хватает тебя Вас. Очень. Безумно. Вспомните те беззаботные времена, когда мы были детьми…как все легко и просто тогда было! А сейчас…ты Вы не рядом, я через год выхожу замуж, увидимся ли мы после этого вообще? Думаю, ответ очевиден. Вот что. Приходите-ка ко мне, когда в следующий раз будете на уроках у моего папеньки. Оставайтесь на ночь у нас, а пока все будут спать, Вы прокрадетесь в мою комнату. Нам многое предстоит обсудить! Буду ждать! Ваша Марго.» Это немыслимо. Невообразимо. Одна часть Петра твердит: «Это твой шанс! Давай, когда ты еще сможешь повидаться с Марго, неужели совесть должна тебя вообще грызть, когда девчонка чуть ли не сама бросается к тебе в объятия!?». Другая же часть буквально вопит, мучительно орет: «Нет! Это омерзительно! Ты не можешь так поступить, это же кощунство, что скажет Брюс?! Так ты ему за все отплатишь, да?». Но, как писал великий Данте Алигьери — «…любовь вдвоем на гибель нас вела…». И решение, кажется, уже слишком предсказуемо. Он придет. Он обязательно придет, иначе быть уже просто не может. ….К счастью, удобного момента долго ждать не пришлось. Буквально через пару дней, когда Петя сидел за столом и листал огромную книгу с азами алхимии, погода не на шутку разбушевалась. Было это уже вечером, ливень никак не прекращался и назойливо барабанил по стеклам, а порывистый ураганный ветер безжалостно гнул стволы тоненьких молодых деревец. Местами поднималась вместе с жухлыми листьями пыль — точно все так и намекало на то, что пора, на то, что сейчас самое время воспользоваться такой прекрасной возможностью. Деваться было некуда. — Мда…— с досадой мычит басисто Яков, закрывая окна. — Что-то давно не видел я такой непогоды. — Согласен, это еще хорошо, что нет грозы. — поддакивает ученик. — И как же ты домой отправишься…— Петр робковато пожимает плечами, потупляется. — Оставайся-ка ты сегодня у нас. Не дело это. — Яков действительно не мог вот так просто отпустить парня. Жалко его, да и было бы это в принципе не по-человечески, ну немилосердно, и все тут. — Да что Вы, бросьте! — конечно, было бы моветоном соглашаться сразу. Цену то себе нужно набить. — Не-ет, это даже не обсуждается. Прикажу тебе постелить, а ты, пока, поставь чайник. Позову Марго, отужинаем и почаевничаем вместе. Хватит на сегодня наук. — Хорошо, как скажете… ….За столом Маргарита держалась чопорно и настолько леденяще спокойно, что Петру аж становилось не по себе. Будто ничего между ними не затевалось, да и будто не видели они друг друга до этого никогда. Точно они не скучали все это время и не знались, будучи детьми. Вернее сказать, она с ним не зналась. Юноше нетрудно было догадаться, что ведет она себя так из-за присутствия отца. — Не думала, что Петр станет у Вас настолько хорошим учеником, папенька. — отчеканивает девушка твердым голосом, прорезая мертвую застоявшуюся тишину. Да так неожиданно, что Петя чуть ли не закашливается. — Отчего же? Он всегда был очень способным, я сразу разглядел в нем талант. — В первые дни он только и делал, что склянки Вам бил да чернила разливал на скатерть. — Марго начинает хихикать. Так по-родному и заливисто, что у Петра как камень с души. Нет ничего приятнее, чем услышать хохот, который ничуть не изменился за все это время. Сомнений у него более не оставалось — перед ним сидит все та же Марго. Его Марго. Он настолько проникся этой мыслью, что даже не заметил, как по-теплому обменялся с ней ехидной ухмылкой в какой-то момент. — Все приходит с опытом. Было бы удивительно, если бы у него все безупречно получалось с самого начала. — И то верно. — следует пауза. — Жаль, прошло время, когда я ему помогала. — Право, Марго, сейчас он явно в помощниках не нуждается. Петя смущается, слыша разговор. У него складывается впечатление, будто его тут и нет вовсе, и можно совершенно прямо обсуждать, в чем он нуждается, а в чем нет. Решать за него. — Ну..— таки вторгается он в диалог. — отчего же Вы решили, что не нуждаюсь? — Яков Вилимович приподнимает бровь, Марго тоже удивляется, точно юноша убеждает, что небо зеленое. — Что ты этим хочешь сказать? — пытается уточнить граф. — Да…так, шутка неудачная, Яков Вилимович. — он вот-вот покраснеет от неловкости ситуации. Еще никогда Петр не чувствовал себя столь напряженно в присутствии этих двоих. Он отпивает немного чая и принимается за пирог, дабы никто не обращал более на него внимания.

***

….Пете кажется, что каждый его шаг в полумраке слышен всем — даже тем, кто спит крепче некуда. Кажется, что каждый удар сердца громче любого молоточного. Наконец, ему удается-таки подобраться к комнате Марго, и он тихонько стучит три раза. — Заходите! — порывисто шепчет она, приглашая жестом. — Я знала, что Вы придете, я это непременно знала! — Я не мог не прийти…иначе это был бы не я! — шутливо прибавляет ночной гость. Они стоят в потемках, и при тусклом свете Маргарита кажется ему невообразимо хрупкой, скованной и уязвимой, словно пойманный дикий зверек. Ему тут же хочется обнять ее, прижать к себе и дать ей понять, что она в безопасности, но он убежден — еще рано. Она даже к нему не привыкла. А может…прямо сейчас она объятий и ждет?.. Петр бросает взгляд на полки, уставленные множеством книг. — О, Вам полюбилось чтение? — непринужденно интересуется он, стараясь как бы задать тему для разговора. — Раньше Вас за книгу было не усадить! — Да, помню. Но все мы меняемся, ведь так? — Марго заправляет прядь за ухо и подходит к книгам ближе, становясь рядом с Петей. — Быть не может! Гай Валерий Катулл? Он Вам нравится? — Да, очень. Даже больше, пожалуй, чем Овидий! Ведь знаете, продолжение лирики Катулла я нахожу в шекспировских сонетах. — Действительно…а я об этом даже не задумывался…о, а это… — «Ланселот». — чуть ли не перебивает с энтузиазмом Маргарита. — Кретьен де Труа очень впечатляет. «Вы меня впечатляете не меньше» — хочется добавить Петру, однако он не решается. Рассматривает пунцовые щеки девушки, немного оголенную зону декольте. Белокурые локоны, что отросли у нее до лопаток, так и навеивают мысль о «даме сердца». Именно таким дамам рыцари и трубадуры и посвящали стихи на провансальском языке, ради таких и совершали безрассудные поступки, но…какая ирония, даму сердца нельзя было любить и желать, а уж тем более иметь с ней какие-либо отношения. Ее зеленый (даже изумрудный) шелковый шлафрок выделяется очень необычными длинными рукавами. Они оголяют изящные кисти, но тянутся вниз, как бы удлиняясь. Зеленые длинные рукава. Зеленые рукава?.. Боже, и как он раньше не мог додуматься! Конечно! Марго ведь есть живое воплощение этой волшебной необыкновенной мелодии..ее захотелось сыграть, пропеть, она заиграла в глубинах разума и уже не хотела оставлять юношу ни на минуту. Будь тут лютня, или мандолина, или, хотя бы, домра…впрочем.. — Вы в оригинале читали «Божественную Комедию»? — решает уточнить он. — Да, а как же…именно оттуда я про «Ланселота», кстати, и узнала. А ты…ой! — резко дергается Марго, точно ошпарившись. — То есть, Вы…— на это Петя расплывается в умильной улыбке и сводит темные брови. — Оставь, пустое…к чему все эти Петровские указы, давай уже на ты..— Марго робеет и отворачивается, ей, почему-то, стыдно, хоть и мелькает ухмылочка. Она не верит, что Петя сам предложил, первый…да-а, когда они были детьми, таких проблем то и не возникало вовсе! — Как…скажешь. Виснет тишина. Кажется, будто она действительно сдавливает по бокам череп, кажется, будто оглох насовсем, лишился слуха — настолько тихо… Вновь Петр видит в глазах Маргариты весь смысл жизни своей, а еще невероятную жажду и мольбу, точно кричит ее душа: «коснись меня, дотронься ты уже до моей плоти». Но уж точно не каждый день выпадает возможность касаться ангела…ведь так? Страшно. Ему страшно, что он сломает ее как хрупкую фарфоровую статуэтку, что ошибется, что напугает своей напористостью…Однако…и он уже не способен себя более сдерживать. Ладонями он с горячностью обхватывает ее щеки и тянется лицом к ней. Это происходит мгновенно, моментально, и, вот, они уже сливаются в крепком пылком поцелуе, да таком, что Марго даже пошатнуло сперва. Девушка закрывает глаза и полностью отдается этому чувству — чувству первого поцелуя. Как же давно она этого хотела….как же ждала, что ощутит губы Пети на своих. Они испытывали чувства к друг другу давно. Просто оба не знали, как это выразить, как найти момент, как принять…что это невозможно и недопустимо. Петя целует остервенело, жадно, точно собственник. У обоих табун мурашек и бурлящая кровь. Кого же они обманывали: ни Катулл, ни Кретьен де Труа, ни даже Алигьери уже не интересуют их совершенно. Марго пятится к кровати — Петя следует не отрываясь за ней. — Ты уверена? Точно?..— в ответ лишь кивок. Без капли сомнения. Он снимает рубашку, отбрасывает ее, и теперь Марго не может не касаться оголенного мужского торса. Шлафок и легкое спальное платье вскоре тоже оказываются в дальнем углу комнаты. Марго устраивается у него на бедрах, чувствуя под собой упирающийся и натвердо вставший орган. Их разделяет только оставшаяся одежда. Маргарита нежно обвивает руками шею Пети, иногда она зарывается пальцами в его густые каштановые волосы, задирает голову, дабы он мог свободно расцеловывать ее ключицы. Жемчужная кожа вмиг делается гусиной — бросает то в холод, то в невыносимый жар. Они часто дышат, как загнанные животные, что долго бежали и, вот, попались в итоге в капкан. Он покрывает поцелуями ее крохотное запястье, потом предплечье, а затем плечо. Его губы едва касаются ее ушной раковины, теплое дыхание от шепота обжигает и щекочет: он то прерывается на частые и быстрые поцелуи, то говорит, сжимая маленькую кисть: — Я сделаю все, чтобы мы вместе были, слышишь? Я не смогу отпустить тебя. Я буду мичманом! Скоро! Вот увидишь…и смогу дать тебе все, в чем ты нуждаешься, клянусь, я… — Ты гардемарин, Петя. — обрывает его Марго. — И ты сам знаешь, папа не допустит этого. — Это пока. Вот стану мичманом, а дальше… Когда руки Пети скользят вниз от груди по тонкой талии и начинают стягивать ее белье, она млеет, тут же стремясь помочь. Потом, пылко целуя, сама начинает расстегивать ему ремень. Марго под ним. Елейно щуриться и посмеивается, иногда сдавленно и негромко постанывает, когда он пробегается по ребрам и обжигающе целует тело. По ней видно, что она переживает, просто старается этого не показывать. — Я буду аккуратен. Он варварски забрал ее первый поцелуй. Теперь еще и первую сладострастную ночь. Но она явно не была против. Это было похоже на буран, на кипящую раскаленную лаву вулкана внутри, на свет вспышки, который был в миллиарды раз ярче солнечного. Это была любовь. Это было желание.

***

Они лежат в обнимку. За окнами небо начинает окрашиваться в оранжево-пурпурно-малиновые тона. Петя гладит ее по щеке, изучает с нежностью черты, будто пытаясь запомнить их как можно точнее. — А что дальше?..— неожиданно и томно решает выдать Марго. — М? — как бы переспрашивает с непониманием юноша. — Ну, ты говорил: «Вот стану мичманом, а дальше…». Что? — Петя переворачивается на живот, кладет голову на грудь Маргарите и смотрит прямо в ее ожидающие ответа глазенки. Она начинает гладить его волосы, устремляет взор в потолок. — Давай сбежим, а. В Германию. Или в Италию, куда больше хочешь? — девушка посмеивается. — Уж точно нет. Давай вместе признаемся папеньке. Я буду рядом. — Петя многозначительно молчит. — Эй..— срывается испуганный дрожащий голос, — Эй, послушай. Ты же не оставишь меня теперь, да? Скажи, что не оставишь, скажи, что я не зря вот сейчас пошла на это. — она резко приподнимается и с каким-то невозможным беспокойством глядит: видно, что растеряна, видно, что боится. — Да чего ты! Нет, конечно, нет, в жизни бы так не сделал. — он заключает Марго в крепкие теплые объятия, нежно целует в лоб. Она утыкается носом в плечо и обнимает в ответ. — Я же знаю, как много это для тебя значит. Слава богу. Слава богу мысли «а если он использовал и просто получил, что хотел; кто теперь такой меня замуж возьмет и кому я нужна буду испорченная» оказываются ложны. Петя умеет убеждать и успокаивать, когда это нужно, и уж точно он не намерен оставлять Марго после всего, что между ними было. — Твой отец не такой жизни для тебя хочет, я это понимаю. — Какой бы она ни была, с тобой она будет самой счастливой. И если он принимать этого не захочет, то пусть лучше дочь для него умрет, чем будет жива и несчастна всю оставшуюся жизнь. — Даже так… — Я в тебя верю. Ты станешь мичманом, все у тебя получится. — губы Пети тотчас расплываются в преширокой искренней улыбке — юноша припадает к миниатюрным ладоням Марго и начинает лихорадочно расцеловывать без остановки. — Знаешь, кто ты, Марго? Ты моя Беатриче. Ты...моя «леди Зеленые рукава». — Это самое романтичное, что я когда-либо слышала. — с заразительным смехом подмечает девушка. Они будут вместе. Не остановит ни отец, ни отвратное сватовство из материальных соображений, ни даже положение в обществе.