А сердцу больно

Тихая дробь секундной стрелки разрывает всепоглощающую тишину в кабинете Московского. Они сидели по разные стороны деревянного стола, не смотря друг на друга — и так понимали, что напряжение на пике и каждое слово может понести за собой приговор. Напряжение не спадало никогда: витало в той злосчастной московской спальне в 1918, окружало их за ужином в Александровой ленинградской квартире в 1926, стелилось мутной скатертью вместо тумана утром, когда Московский курил на балконе сегодня утром, а Невский глядел на неспеша просыпающийся Ленинград. И, честно, они привыкли. Привыкли молчать, привыкли не смотреть друг другу в глаза, да даже если Саша посмотрит — найдёт ли ту лазурную глубь, словно июльское ясное небо, которую так горячо любил раньше? Нет, поэтому лишний раз искать смысла нету. Александр поправил очки за душки, созерцая собственные колени, будто там было что-то интересное. Точно лучше, чем смотреть в омуты цвета кроваво-красной бездны. Михаил позвал его помочь с чем-то, а в итоге они уже с минут пять сидели и молчали, каждый занятый своим делом — горами документов и увлекательным рассматриванием узорчатого линолеума. Вакуум прервал сиплый вздох, а затем фраза, холодно, небрежно брошенная, словно лезвие. — Ну? — спрашивал, будто это от Невского зависело то, чем они будут здесь заниматься. — Это я у тебя должен спрашивать, — даже не стесняясь язвить, зная, что ему за это ничего не будет, кроме неодобрительного взгляда, произносил Александр. Громко прокашлявшись, Московский по накатанной стал объяснять план работы, который, видимо, своим работникам рассказывал ежедневно. Увлекательное повествование о задачах Саши закончилось и он, взяв шариковую ручку, начал выводить аккуратным почерком буквы и слова. Мерное тиканье часов сменилось шуршанием листов бумаги и звуком того, как ручка Московского выводила резкие закорючки. Ленинград заметил, что с того времени, как его глаза приобрели красный оттенок, движения стали дерганными. За окном пели свою весёлую мелодию птицы, а яркий свет небесного светила упирался в плотно замкнутые шторы. Ласковому солнцу тут были не рады. И даже несмотря на такой счастливый май, такую хорошую погоду, между ними воздух был напряжен до состояния электрического тока. И объяснение этому было: любая тема приведёт к обсуждению так ненавистной Сашей политики. Он и так всеми силами избегал взглядом проклятый книжный шкаф и торчащие из него папки с документами вперемешку с литературой Маркса. И если раньше Михаил ещё терпел сжимающиеся в полоску губы, глаза, отводящие взгляд, без желания обсуждать что угодно, связанное с Советским Союзом, то сейчас его терпение было натянуто до состояния скрипичной струны. Это был не его родной Миша, который поворчит, пожурит, да забудет, ведь и так понизил планку для него непозволительно низко, а нечто агрессивное, неконтролируемое, неподвластное Саше. Чужое, совершенно инородное, с которым нужно держать язык за зубами, ведь инстинкт самосохранения ещё не атрофировался. И одновременно так сильно хотелось задеть за что-то живое, чтобы просто доказать, что эта нелюдимая субстанция, отдалённо напоминающая его Свет внутри имеет не отвратительную, приторно-сухую пустоту, а настоящего человека, которого Александр знает как свои пять пальцев. Никогда не кончающаяся бумажная волокита, казалось, была уже символом Московского. Запах бумаги уже заменял ему одеколон. Не сказать, что заполнять разные графы так весело, но хоть заняться было чем, а не сидеть в спальне тише мыши, выплескивая на бумагу все те чувства, что так сложно было хранить в себе, а затем — прятать под матрас, ведь найдёт это Московский — терпение его лопнет, а струна эта отлетит в глаз. Атмосфера накалялась, отдаваясь стуком собственного сердца в ушах и угловатости некогда гладкого почерка. Ленинград не будет разговаривать, во что бы это не стало. Сам же знает, что себе дороже ещё раз испытывать на себе терпение Московского вперемешку со вселенской удачей. Москва же, заметив, что вместо работы Шура сидел и тупил взгляд в одну точку, решил взять на себя благородную роль спасителя и вывести из потока мыслей. Пощелкав пальцами перед лицом, Михаил, прищурившись, посмотрел на лицо напротив. — Отлыниваем от работы, товарищ Невский? — Саша едва сдержался, чтобы не скорчить гримасу отвращения. Частица юмора у столицы осталось, но ушла она явно не в нужное русло, учитывая, что он теперь всех называет товарищами всерьёз и нет. Самые отвратительные шутки в жизни Невского, правда, даже Пятигорск так не шутит. Но затем, сделав опять это хладнокровное выражение лица, Московский добавил, — нужно работать на благо партии добросовестно, иначе как мы будем бороться с капитализмом? — Больно надо... — тихо буркнул Ленинград, сведя тонкие брови к переносице и продолжая писать, удовлетворяя желания его бывшего наставника. Его реакция была на этот жест недобрительной, но он лишь, покачав голову со слабой амплитудой, кинул последний взгляд на отросшие волосы и сам ушел с головой в работу. Вечер даровал тишину и покой. В соседней комнате слышалось тихое сопение Михаила, уснувшего совсем недавно. Александр сидел под светом старого светильника и, крепко сжав ручку в руках, хотел было написать что-то. Хотелось вылить этот внутренний конфликт на бумагу в виде чернильных чёрных дыр, кучи неразборчивого текста вперемешку с зарисовками чего-то прошлого светлого. Стержень коснулся бумаги и принялся выводить угловатые буквы. Только вот у искренности всегда найдутся новые слова. Может быть, именно поэтому Саша исписал весь лист одним "я ненавижу тебя, Московский". — Я обязательно тебя брошу — прошептал на грани Невский, сжав кулаки, впиваясь ногтями в бледную кожу, заставляя костяшки пальцев краснеть, — чуть-чуть наберусь сил и брошу...

"Я должен быть сильнее моей любви, даже если она — основная моя составляющая"