Нечто большее

      – Ты сказал… Что?       Его голос звучит недоуменно, несколько даже недоверчиво, пока глаза точно собирались просверлить в лице напротив дыру, не отведя взгляд ни на секунду. Чёрт возьми, он моргает вообще? Под чёрными стёклами очков не видно, но вот карие глаза не выдерживают этого напора, всего на несколько секунд покосившись куда-то в сторону. Руки как-то непроизвольно складываются на груди, словно в защитном жесте, который мог бы уберечь от этого взгляда, под коим находиться Джону, по правде говоря, было совершено не комфортно.       Повторять сказанное он уж точно не собирался, только стоял на месте да наблюдал за тем, как меняется выражение чужого лица, пока не видит искренне удивленный взгляд. Приятно удивленный. Это можно понять по едва приподнятым уголкам губ, что их обладатель не слишком упорно пытался скрыть. Он сейчас просто смеётся? Тихий смешок и впрямь слетает с чужих уст, но едва слышно, уже больше постаравшись над тем, чтобы эта деталь не была замечена, но разве можно укрыть что-то от вездесущего ока этого гениального учёного? Нелюдимого, не знающего давно, что есть в мире доверие, привязанность, не говоря уж о любви. Но это не любовь, точно. Доверие – быть может, иль привязанность, сковавшая его незаметно своими золотыми на вид цепями. Опутавшая руки, ноги, шею, кажется, едва потянешь – выбьет из легких воздух, а вместе с тем удушит ненароком. Но таково в своей сути доверие. Джон, вопреки своим принципам и убеждениям, доверял. Действительно знал, что Лололошка управится с этими цепями бережно, не оставит и синяка на идеально белой и чистой коже.       – Ха-ха, очень смешно, – Харрис закатывает в недовольстве глаза, явно несколько пристыженный чужой реакцией. – Это вырвалось под воздействием стресса, ясно? И в целом я не обязан объясняться перед тобой.       Лололошка только согласно кивает, успокоив собственные чувства, отражающиеся на лице, словно отражение в зеркале – абсолютно точно и во всех красках. А Джон едва не рвет на себе одежду, покрепче вцепившись в собственные плечи, даже через ткань ощущая самому себе причиняемую боль.       – Ладно-ладно, – машет рукой мироходец, призывая собеседника к спокойствию. – Остынь, Джон.       И Харрис спустя, должно быть, пол минуты действительно выдыхает, сменяя оборонительную позицию на более расслабленную: он опускает руки с груди, а взгляд, пусть и все еще скрытый под стеклом очков, смягчается, глядит точно на лицо напротив, словно норовя выловить какой-то подвох. Однако ни через минуту, ни через две их общего молчания Джон так ничего и не находит. Тишина сейчас нисколько не давит, должно быть, в эти мгновения она была просто-напросто необходима им обоим, ведь не так-то просто принять свои собственные странности, а рассказать о них кому-то, открыть душу – и подавно. Ведь сложно признать, что он уже успел присвоить себе этого мироходца. Успел привязаться и довериться. Успел оголить перед ним свою душу. Всего на миг, но и этого достаточно, чтобы Джон почувствовал себя как никогда паршиво. Слабость – это не та черта, которую стоит хоть кому-то показывать. Но Лололошка… Он другой. С трудом порой, но принимает свои слабости, однако, несмотря на них, стремится всем помочь и со всем разобраться. Он тот, кому так охотно открывались множество существ, коих он приютил некогда в своём сне. И Джон один из них. Сначала корил себя за совершенную глупость, но, должно быть, поддержка – это именно то, чего ему так не хватало. Не хватало от того, кому он так бесконечно доверял отныне, но кому не позволял хотя бы на мгновение подумать, что сам слаб. Теперь все иначе. Они прошли столько вместе, стали в буквальном смысле единым целым, и речь совсем не о слиянии. Лололошка в эти мгновения отчётливо ощущал чужие эмоции: все переживания вместе с глубоко засевшим страхом, а также бесконечной усталостью, копившейся столетиями, если не больше. Но среди них горит маленький огонек надежды. Надежды на понимание и спокойствие. Хотя бы мимолетное. Кто бы мог подумать, однако Лололошка чувствовал это всеми фибрами собственной души, ведь желал ровно того же. Ни больше, ни меньше. И был готов дать это Джону.       Лололошка садится на холодную землю, смотрит снизу вверх на все еще стоящего двойника, приглашая сесть рядом, похлопав по месту подле себя. Харрис несколько морщится, поддаваясь остаткам собственной брезгливой чистоплотности и страха за белоснежный пиджак, что непременно перестанет таковым являться, стоит только ему принять «приглашение». Но все доводы вмиг улетучиваются, словно по щелчку пальцев. Джон усаживается рядом. В каждом движении читается усталость, что не укрывается от чужого взора.       – Я знаю что ты чувствуешь, Джон, – начинает вдруг Лололошка тихо, кладя ладонь на грудь. – Здесь чувствую. Ты знаешь это.       А Харрис и не смотрит на него, только уставился куда-то в землю, будто рассматривая что-то.       – Но всё кончено, – продолжает мироходец, негромко вздохнув. – И тебе точно необязательно быть со мной таким, как с другими. Я чувствую, когда ты скрываешь что-то. Ощущаю, какие чувства заперты в твоей груди. То же, что и ты, Джон. Я чувствую то же, что и ты. Просто помни об этом.       Наступает вновь тишина. Нисколько не неловкая, напротив. Грудь сдавливает от переполняющих сердце эмоций. Хочется взвыть от отчаяния и желания дать волю чувствам. И Лололошка чувствует. Чувствует и знает, что и Джон прекрасно осведомлён о точно таких же эмоциях, наполнивших душу мироходца. Он знает, что его слишком гордое альтер эго ни за что не сделает этот первый шаг, просто не сможет, потому собственная рука ложится на чужое плечо, слегка притягивая к себе. Голова укладывается на плече, совершенно безвольно, словно у куклы.       – Это было ужасно, – нарушает тишину Джон, несколько дрожащим голосом. – Я боялся, что не успею. Всё, что происходило на пути к этому чертовому порталу… к тебе!.. Я проклинал каждую заминку, каждую уходящую впустую секунду. Боялся опоздать. Было невыносимо об этом думать. Я ведь обещал. Я должен был сдержать это обещание.       Лололошка аккуратно снимает с карих глаз очки. Их хозяин совсем не противится, запинается иногда в своём рассказе, совсем не замечая, как в уголках глаз собрались солёные капли, как одна из них медленно скатилась вниз по щеке, к подбородку, после сорвавшись куда-то вниз. Джон боится. Ему не чужд страх, пусть он отрицал это так долго. Никогда, должно быть, после смерти Саши он не ощущал ничего подобного, но вот снова у него есть тот человек, о котором он беспокоится с тем же трепетом и искренностью. Не просто близкий, а нечто большее – частичка самого себя, что способна понять лучше кого бы то ни было.       – И ты сдержал его, Джон, – тон его голоса успокаивает, но все больше вынуждает выказать все собственные эмоции, пока его руки, покрытые шрамами и закалённые сталью да битвами, так крепко и ласково прижимают к себе. – Теперь мы можем отдохнуть.       Пальцы невольно цепляются за ткань чужой одежды, кое-где испачканной в грязи или и вовсе порванной, но в неё впитался его запах, что заставляет льнуть ближе, повинуясь неведомым доселе чувствам, словно стараясь осознать, что всё действительно кончено, что перед ним его Лололошка, он не остался где-то там, не стал частью чудовищного плана Отца, не воплощён и спасён собственными руками.       Хватило нескольких минут, чтобы чужие объятия свели на нет все бушующие внутри эмоций. Дыхание постепенно выравнивается, теперь чётче чувствуя волнение и напряжение, поселившиеся в груди. Точно не своей, а его. И Джон пытается заглянуть в голубые глаза, видит в них отражение собственных чувств. Лололошка тоже умеет бояться. Он такой же человек, пусть и немного особенный но куда человечнее, должно быть, всех существ в этом проклятом месте.       – Лоло… – но Харрис не успевает договорить, прерываясь на полуслове, замечая, как теперь чужие глаза наполняются слезами.       Ему точно было так же страшно. В его груди, должно быть, точно так же металась птица тревоги, а он, желая успокоить да выслушать, ненадолго сдержал тот же порыв. И Джон не отпускает более головы, ждет, пока и чужие чувства сумеют найти подходящий выход.       – Это было ужасно страшно, Джон, – теперь голос дрожит у Лололошки, но Харрис едва ли обращает на это внимание, стараясь сосредоточиться на чужих словах. – Воплощение… Оно ощущалось отвратительно. Словно я не мог управлять собственным телом, мыслями. И этот страх. Ощущать это было невыносимо страшно, Джон! Я боялся, что вы не сумеете добраться, что Отец сумеет услышать мои мысли, что не выйдет меня развоплотить, что я останусь навечно таким. Боялся и того, что сам могу вам навредить. Меня пугало неведение. Я не знал, что может произойти, но знал, что не могу на это никак повлиять! Я просто стоял и смотрел, как вы отбиваетесь от очередной толпы воплощённых, надеясь, что всё будет в порядке! Клянусь, я чуть не сошёл с ума, Джон!       Лололошка сам льнет к чужому плечу, а Харрис и не противится, только обхватит руками, прижмет едва, и молчит. Слушает. Проводит ладонью цикличными движениями по спине, понимая как никто другой, должно быть, как чувствует себя сейчас Ло.       И ему требуется чуть больше времени, что окончательно прийти в себя, но даже тогда желания отстраняться нет никакого. Тело наполняет вязкая усталость, разливается по венам, заставляя совсем обмякнуть в чужих объятиях.       – Спасибо, Джон, что… – голос уже не дрожит, только затихает. – Не оставил.       Харрис несколько устало вздыхает, надеясь таким образом набраться сил для еще одного маленького откровения, на которое нынешнее его состояние едва ли располагало.       – И тебе… Спасибо.       Лололошка наконец сам отстраняется. Он глядит в глаза напротив, цепляется за столь же утомившийся вид, из-за чего едва заметно улыбается. Этот момент они точно запомнят надолго.       Теперь Джон понимал, что и собственное сердце давно уж оказалось окутано этими золотыми цепями. Ровно как и чужое, доступ к которому у него имелся в любое время. Но это точно все еще не любовь. Что-то схожее, быть может. Все те же привязанность и доверие, но нисколько не любовь. Он был связан с этим глупым мироходцем, точно теми же золотыми цепями, отрицать ведь – глупость.       Джон ложится на землю, укладывая голову на чужие колени, совершенно не заботясь о состоянии собственного костюма. Да и разве было то сейчас столь важно?       Пальцы зарываются в несколько растрепанные каштановые пряди. Лололошка глядит на двойника с мимолетной улыбкой, а тот в ответ смотрит, вновь отдав правление в руки тишины, подарившей им безмятежность в этом непродолжительном моменте. Мироходец внезапно тихо смеется, на что получает полный недоумения взгляд снизу.       – Так вот почему все так странно на меня пялились! – восклицает Ло вдруг, щелкнув пальцами в воздухе, словно догадался до чего-то гениального.       Но Джон ничего не отвечает. Глядит только. Даже не смутится. Плевать, что там подумали остальные. Плевать и на то, что так упорно пытался сокрыть Харрис. Главное, что все закончилось. Они могут отдохнуть. Совершенно одни, вдали от прочей суеты. Могут поговорить или высказаться. Могут и быть самими собой. И тут, только тут Джон Дейви Харрис может признаться самому себе, что Лололошка – единственный, кто ему стал действительно дорог. Единственный, к кому он теперь ощущает нечто большее и глубокое, чем просто любовь.