В ста километрах под поверхностью

      Лучшее в Голубичке — это слух.       Идеальный и врождённый. Ничего оттачивать не надо: просто слышать, слушать и с ума стараться не сойти в шумные дни.       Она не сразу замечает.       Со временем Искролапка всё дольше молчит. Всё чаще — жестами да глазами. Не показывает даже, а намекает.       О способности не знает — откуда бы? но подсознательно, что ли. Ото всех хоронится, перья и кости полые к телу жмёт.       Только вот, кажется, Голубичка забыла голос сестры.       Об иных причинах беспокоиться не хочется. Времени попросту нет.       Да и сил. Эмоциональных более физических — душу кто-то высасывает. По крупинкам, но. Голубичка скисает, плачет. Координация нарушается — делает шаг, и землю из-под лап уводит, место для обрывистого оврага освобождая. Тело болит — измотанное неизвестно чем и в ссадинах всё от падений. «Не заметила», — шепчет она исступлённо встревоженной Белолапе: «Не успела раскрыть», — и, виднеется, взгляд у Искролапки далёкий — и колкий. Злой. Покажется — и исчезнет вслед за поворотом головы.       Голубичку пугает более остального — эта мимолётность…       А потом надрывается нечто внутреннее, если не сакральное: истончавшей бумагой — и Голубичка вроде бы лёгкость позабытую ощущает, но пустеет.       И Искролапка совсем замыкается.       У Искролапки отказывают крылья.       Она пытается выломать их из спины сотнями и тысячей ударов о деревья. Все бесплодные старания аккумулируются в панике — почти такой же бесплодной. А вот эмоции не отказывают… И не слушаются — так же, как и крылья теперь.       Нервный срыв за ночь проходит метаморфозы из боли и подсыхающих — как подживающих — соляных полос до агрессии. Вдох сквозь ярость — чистый. К чёрту.       Искролапке больше незачем защищать.       Искролапке и летать тогда не надо.       В Сумрачном Лесу ей все про них напоминают. В первое время. С невымывшейся ещё кровью и разодранные до мяса, они — жалкие. Пыльные. Атрофированные.       Ей показать будто пытаются: здесь остаются сильные. И самые живучие.       Она работает не за похвалу — а на разрыв аорты. Потому что иного ей не остаётся.       Искролапка намеревается стать лучшей — то ли версией себя, то ли Голубички. Но не задеваться не может — её всё бесит.       Кроме Коршуна. Коршун ей возможности подарил, то, чего бы она сама не достигла бы. С её-то крыльями…       Нападки прекращаются.       А Сумрачный Лес темнеет. И из места, где ей помогут, превращается в место, где всем плевать, можешь ли ты летать. Тут — последний круг ада,       дно для таких, как она.       В ста километрах под повехностью.       С Голубичкой всё совсем не ладится.       Не то, чтобы Искролапка и пыталась, но…       Они же сёстры. Разве такое пропадает бесследно? Всегда рядом, всегда — её крылья над застенчивой, испуганной Голубичкой, вокруг замёрзшей Голубички. Не поэтому ли в её белый окрас — серый вкипел? потому что Голубичка такая: как зимнее небо.       А Искролапка — графит с мелом. Истирающиеся, истёршиеся.       Она бы вырвала из себя этот серый. Если б могла.       И принесла бы Голубичке к лапам, чтобы показать: и без тебя справлюсь. Ты начала, я закончу       наше друг от друга отречение.       Искролапка не меняется — из себя и в Искру.       Но Сумрачный Лес отношение к ней своё пересматривает. Как же, она ведь убила Муравьятника. Теперь притихают не когда упоминает, кто её наставник, а просто — из-за имени, дважды обновлённого. В жизни и, позже — здесь.       Наверное, это и значит: становиться чем-то большим. Чем глубже вонзишь когти, тем лучше. Словно чей-нибудь опыт можно пить.       Только кровь отмывать потом долго — это выводит из себя. У Искры нервы ни к чёрту. Вообще, хорошо, если не опыт — а перья можно было б приделать такие, чтобы оживить собственные. Чтобы чувствовать: ветер, снег, небо. К чему ей опыт? На чужие ошибки смотрят, учатся на чужих, а со своими всё равно не сравнить.       А в целом — как-то ничего.       Коршун приятный. Не на удивление, а просто — хорошо от этого. И говорит — красиво.       С подвохом, но.       — В тёплых местах — экзотические бабочки, все цветные. Да даже в пору Зелёных Деревьев. Видела ведь. А в холодных — живучие.       Добавляет:       — Ты же хочешь быть живой?       И перекрывает Искре тепло.       Как той, которая «недостаточно».       Искра наконец меняется. Сама не знает, куда. И во что — какой тварью она будет оставшуюся жизнь?       Коршун лживый. Искра узнаёт это сама. Никто с этим не помогает.       В холоде выживает голодная моль. Искра тоже голодна: то ли до сестры, то ли до себя, то ли до того, чтобы лучшей стать. И тоже остановиться не может, если до желанного дорывается.       Он словно подслушивает её мысли.       И всю следующую луну:       — Пушистый мотылёк.       Подшучивает. Искра не знает, что — как ответить.       Ну не «Пошёл ты», в самом деле.       Хотя Сумрачный Лес принимает всё то в ней, что она привыкла называть плохим. Так ли ему важно, если однажды она попытается прикончить наставника? В конце концов,       надо двигаться выше.       А Муравьятник научил её, что убийство с этим помогает.       Она думает о Беззвёздном Крае как о доме. Иногда. Как бы думает, как бы доме. Такое вот гнёздышко из скоплений тонких веток, паутины и воды. Где потеряно её перьев в разы больше, чем выложено в личной подстилке — и как-то абсолютно плевать, что в сражениях, поединках и играх, которые на деле вовсе таковыми не являются.       Это просто делает её счастливой — почему-то. И на самом деле ей уже комфортно так жить — ночами, а существовать — с утра до вечера: не осознавая, что ночами она и не живёт-то, а выживает.       Просто там нет сестры. И Искра чувствует себя совершенно одиноко… без чьей-то там тени на себе.       Вся такая независимая. Самостоятельная — пусть и оторванная от общества тем, что с неподчиняющимися крыльями.       Они тревожат. Искра не признается себе в этом, но хочет раскрыть их хотя бы на мгновение. Чтобы доказать: всё под контролем. Всё в порядке.       Голубка тогда точно поймёт, что плевать на неё Искра хотела. Что она из себя весь серый вытравила… насовсем.       Искра ощущает пустоту, и ей постоянно холодно — до колотящей дрожи.       И она знать не знает, что идёт не так.       — Что, мотылёк, — навряд ли заинтересованно. Но подходит ближе, так что иллюзия обратного создаётся.       Искра отворачивается. Прячет его для себя за спиной, за плотно прижатыми к бокам, ныне бесполезными перистыми отростками. И не представляет, как сказать, что она, кажется, теряет цель. Не в том плане, что не выполнит, а просто. Не понимает, зачем. Больше не понимает.       Куда дальше двигаться — тоже не понимает. По какому из векторов. Топлива полно — низкого качества бензина на любое направление хватит. Которого-то и нет. И неясно, откуда взять.       Как искоренить из себя это мерзкое «недостаточно»? Стать лучшей… зачем-то.       Коршун точно абстракцию её мысленную слышит и видит.       Себе на пользу выворачивает.       Зовёт:       — За мной?       И Искра — необычайно послушная и текучая — идёт. Предложение принимает.       Как-то так получается, что Коршун всегда рядом, чтобы идти за ним.       Голубка поговорить хочет. Объясняет тем, что им пора уже расставить всё по своим местам как двум взрослым кошкам, к тому же узами крови связанным.       Искра не слушает, смотрит в некогда такие родные глаза — и ловит в них отражение собственных. Таких тёмных… как вода в Сумрачном Лесу. В такой звёздам никогда не отразиться.       Она отказывается. Даже не замечая, что прерывает Голубку на полуслове.       Так смешно…       Раньше они эти слова могли друг за друга договаривать. И мысли — додумывать.       И Белолапа обнимала лапами их: как одну. Когда крылья Искорки тянулись, чтобы накрыть сестру. Словно для того, чтобы удержать, но.       Не помогло ведь.       Мир Голубку у неё всё-таки забрал. И крылья. И умение мечтать — тоже.       Коршуну не нужно ничего, чтобы сказать — Искре. Ему достаточно посмотреть — так, чтобы она сразу поняла. Сегодня она не лучше.       Да и завтра вряд ли будет.       Ей как-то очень хочется спать. И она не представляет, как можно заснуть во сне, чтобы выспаться. Сумрачный Лес тесный, и от него перекрывает дыхание. Так узко, так — повсюду.       Но в такие дни он наоборот, виднеется просторным. Как вакуум. И её несовершенный организм по нему пьяно движется, а несовершенное сознание — с задержкой.       Искра всё чаще впадает в прострацию… И всё чаще потом дерётся — до вырванных с мясом когтей. Собственное тело кажется такой вещью — ну, нечего терять.       Она больше не ищет звёзды. Ей кажется, она их покинула. А это такое дело — навсегда, как отказавшие крылья.       Коршун исчезает из поля зрения, чтобы — по его следам. Искра поэтому участвует в загоне. Все — дичь, и все — хищники…       Какая кому разница, кто сегодня умрёт. Искра уже знает, что смерть возвышает.       Её что-то подводит — в ней самой или, может, с небесами связанное. Они ждут её, чтобы рассказать, почему не стоило так жить… что это всё было неправильно.       Обрывы здесь как бездны. Её неумолимо заносит на влажной скале, но проверить не удаётся.       Клыки впиваются в загривок под оглушительный шелест — под накрывшую тень. Искра не становится заложницей Сумрачного Леса и певчей птичкой Звёздного Воинства. Её Коршун втаскивает на поверхность — вовремя.       — Ты чего творишь? — почти рычит.       Искру пошатывает — от натянувшихся проволокой мышц. Даже без страха. Грязь растекается по углублениям от лап — отпечаткам спасения. Искра находит это очень важным.       Коршун — нет.       Она не уверена, рада ли, что ничего не произошло. Просто слишком много в её жизни «ничего»…       Коршун советует ей сменить сторону.       Она его не понимает. И не знает, что делать. Вот только       он рядом для того, чтобы идти за ним.       Искра смотрит мимо Голубки. Мимо того серого, что сам из неё выкипел. Мимо всего, что она упустила… ещё будучи котёнком. Когда, наверное, не так любила и не так кутала в крылья.       Она всегда была «недостаточно».       Теперь всё равно не наверстать. Собственные запылены, недвижимы и с широкими рубцами истерики на основаниях — как-то, чем давно не пользуются. А сестринские уже достаточно выросли, чтобы без ничьей помощи согреваться и летать, может, выше облаков.       Искру туда только убийства и поднимут. Как научил Беззвёздный Край… нет лестницы со дна лучше, чем лестница из трупов.       Искра лучшей хочет стать.       Хотела.       Но иной тактики у неё нет.       Голубка даёт понять, что в курсе: про её тайну. Про все эти километры: вниз. Вот так оно и случалось всегда — Искра вся открытая, а Голубка всё с секретами. А потом у Искры несколько лет подряд отмираёт всё, что можно: в ней и снаружи, пока у Голубки всё нормально.       Она разыгрывает отличную драму завистливой обиженки. Где, может, вовсе не малая доля: искренности. Коршун бы гордился — за то, какая ж его ученица змея. Раз не чёртова птица.       Да, точно. Вот такой тварью она и стала. Змеи тоже могут лишь: ползать и шипеть…       Искру смущает желание Троицы, которой нужно, чтобы она осталась в Сумрачном Лесу. Потому что она — уже…       Искре тесно.       А Коршун злится на неё. Когда она приходит и приходит каждой ночью, когда смеётся — потому что хочется плакать. Когда плачет, потому что душно. Когда неделями не вычищает покров недвижимых крыльев, но. Если выдаётся свободный час, безжалостно дёргает что кроющие, что маховые перья на лежанку — какая ей теперь разница до их роли.       В то время, как он велел ей проваливать. Почему-то ожидая, что она действительно просто исчезнет, словно все эти слова и звуки имеют для неё вес.       Когда думает о том, что отныне живёт своими снами… и Голубка, и всё то, наружнее, так далеко. Когда она вспоминает и это остаётся не более, чем воспоминаниями.       Однажды он приносит ей веточку.       — Если бы здесь распускались цветы, это была бы сирень.       Так он говорит: «Я ничего не могу тебе предложить». Так он показывает, что: «Ясно. Тебе не надо слов. Поступки?».       Искра обнюхивает её, трогает лапой — с вязью шрамов под шерстью. Если бы её можно было вшить к ним, она бы — без анестезии.       — Если бы здесь распускались цветы, были бы мы здесь?       Так она отвечает: «Ты думаешь, у меня есть, что отдать?». И подразумевает: «Ничего страшного. Меня всё устраивает».       Коршун меньше тренирует. Но остаётся — поблизости. Замолкает про «Уходи отсюда» и не пробует более «Пожалуйста». Ему требуется один раз, чтобы понять, и ей требуется один полувзгляд, чтобы прочесть это в его жестах и высматривающем прищуре.       У Искры заживают когти. Заживают раны. Срастаются рёбра.       В жизни становится на ещё одно «ничего» больше. Просто наполненное шорохами и движениями Коршуновых крыльев как своих.       Он пытается узнать её — как-то по-новому. Интересуется, реагирует на всё в ней, резонирует. Подкапывает будто бы к ней пути. Хотя она давно ему: нараспашку. Бери, что хочешь.       Сумрачный Лес их обоих так воспитывал: без манер. Коршун их откуда-то достаёт.       Искра давно перестала понимать хоть что-то. О нём, о себе.       Но когда она мёрзнет — когда там, в ночи, первый снег, Коршун обнимает её своими крыльями. И позволяет себе размеренно мурчать рядом с ней… И этот жест, эти объятия…       Она успела познать прелесть полёта до того, как потеряла навсегда. И слышала бессчётное количество слов о сути кошачьих крыльев: что они тянутся к небу так, как тянется душа, и если они тянутся к другой душе, то, значит, она для них больше, чем небо.       И Искра отчего-то думает о Голубке. В те дни, их первые дни и недели, могла ли она самостоятельно взять на себя её серый, перенести на себя — пальцами? Как диагноз: защищать сестру. Тромб, что рано или поздно должен был оторваться.       Может, и Коршун решил взять себе кусочек Искры? Найдя нечто, что мог бы ей предложить. Помимо льдистых глаз, метких слов и вообще всего, чего Искре с лихвою хватает.       Разве она просит о чём-то ещё? Рядом с Коршуном ей не тесно, не тревожно и не скручивает нечто внутри при взгляде за горизонт, куда не добраться ей,       всего-то так не хочется просыпаться.       Коршун создаёт ей сон. Он приводит её к морю — насыщенно-голубому у берегов и синему вдалеке.       В их морды дует бриз, прищуриваться заставляя и перебирая шерсть. Коршун не подставляет ему крылья, хотя, несомненно, это было бы приятно — из-за неё, что ли?       Для Искры это оказывается слишком важно — на секунду дыхание спирает.       — Такие у тебя глаза… — указывает на толщи беспокойных вод невесомым движением запястья, не отводя от них же взгляда. Чтобы не смутить.       Искра не знает, верить или нет. Только просит:       — Покажи. Когда всё только начиналось.       Они оборачиваются и входят на маковое поле. Как поле сражений, поле солнца и их встречи. Самой первой.       Искра не ловит пылинки и не играет с высокой травою, не глотает медовую пыльцу, не следит за полётом ос. Но чувствует себя тем котёнком… Обозлённым на мир, грызущим всех и вся — буквально ли, метафорически. С кривым оскалом, который не хотелось превращать в улыбку, и попытками прятать все свои перья в ещё редковатый для тех лун мех — быть бескрылой звучало предпочтительнее, чем произносить данный непреложный факт. Вспоминать его. И беситься.       В ту ночь к тому котёнку пришёл дух — не как порождение зла, даже не то, чтобы стимул тренироваться и повышать свои боевые навыки…       К ней пришёл, как казалось, Звёздный предок. И совсем ничего не сказал про её потерю, и совсем не пытался выразить жалость. Показал: всё в порядке.       Сейчас бы Искра не повелась, но.       Сейчас она чувствует себя самой собой.       Ей спокойно и тепло.       Какой бы тварью она ни стала за все эти луны, это место приветствовало её — как в самом начале. Иногда так приятно ощущать себя не в конце. Словно твой путь ещё предстоит пройти, и тебе подвластны все воздушные потоки, ветра и штили. Даже если создана ты зависать на месте — как колибри…       — Искра, — тихо зовёт. Стоит за спиной — не приближается. Словно к бабочке — или мотыльку, что прихлопнуть собирается. Впрочем, ястребиные на такую мелкую и несуразную дичь навряд ли целятся — не для того так высоко и долго парят.       «Как тебе?».       Она не находит иного варианта, чем попытаться — зацепиться за нахлынувшее умиротворение, за ностальгию, за эту тонкую связь с Коршуном, какая с рождения с сестрой соединяла; почувствовать натяжение, казалось, растворившихся мышц, уловить скрип суставов —       и снежные крылья раскрываются над маками. Так по морским волнам мажет вспененная соль.       Она отвечает Коршуну лучшим из всех возможных способов.       Она отвечает: «Ты разбудил мою душу. Ты смог вернуть мне то, на что я и надеяться перестала. Ты подарил мне возможность летать».       И — что-то, что оставит в себе: «Ты и есть мой полёт…».       Он убеждает: «Ты прекрасна». Он говорит: «Тебе стоит бежать от меня». Уверяет: «Ты достойна большего».       Но Искра давно зареклась верить ему… и где-то в то же время осознала, что ничего из большего ей не иметь, и самой: идеальной не стать.       Он называет: «Пушистый мотылёк».       Только она подходит, утыкается носом в изгиб её полураскрытых крыльев и выдыхает:       — Так люблю…       И её привычные сто километров под поверхностью превращает в сто — над. Где, может быть, звёзд тоже нет, но дышится легче.       Сумрачный Лес взрастил в Искре знания и реакции.       Сумрачный Лес клеймил её прописными истинами.       Со дна змее не улететь — есть только один способ подняться. Построй лестницу из трупов, ибо убийства делают выше, а не из перьев, иначе она обрушится. Но будь осторожнее со дня, едва выберешься, так как Искра воспринимает реальность за воспоминания, а сны — за жизнь.       И будь вдвойне настороже, если не желаешь выбираться.       Иначе тебя выкинут.       И все эти сто километров над станут — как сто километров под. Откуда даже не улететь.       У Искры больше никогда не отказывают крылья.       Наверное, потому, что ей снится Коршун. В то время, когда там он пал от лап брата — как в детстве Искра была разбита сестрой, но отравлена её серым: будто ртутью — здесь, как и в любых других снах, пахнет отсутствием звёзд.       Искра гуляет с ним до утра. По грязи и тёмной как нефть воде… В месте, где не распускаются цветы.       А потом он замедляет шаг и остаётся за её спиной. Пока она пытается догнать сияющий диск солнца. Пока так хорошо, уютно и по-настоящему.       Информирует — со смешком:       — Мы во сне. Так что даже если бы ты могла его поймать, ты ни за что не достигнешь горизонта, пушистый мотылёк.       Искра, конечно же, останавливается. Она создана, чтобы идти за Коршуном. Он ведь поэтому рядом.       Чтобы напоминать:       — Тебе пора просыпаться…