белый танец

кто ты такая – уже не знаю / но точно не виновата – я, я, я / сам пришёл на эту свадьбу, в этот номер / ключ в двери изнутри – знак / ты так красива, что / невыносимо / любить призрак.

      

лсп – белый танец

             такизава уверенно хочет сбежать отсюда – это он знает наверняка. показательно равнодушный взгляд консультантши кажется ему недостаточно убедительным, и он не может её винить: увидь он себя таким пару лет назад – бросился бы прочь, без сомнений. пока акира скрупулёзно выбирает несколько платьев для примерки, ему приходится торговаться с самим собой: всего один раз, сейдо, это просто нужно пережить, сейдо; ты дал обещание акире, это сделает её счастливой. будто бы это его работа, – делать акиру счастливой – но именно это, как ни странно, убеждает остаться. терпеливо ждать, проглотив непрошенную желчь – свыкнется. иного выбора нет.       в сущности, ему было гораздо лучше – если отказ от жизни помойной крысы о чём-то да говорит. не без помощи акиры и амона, конечно, – они, собственно, и настояли, сейдо-то было вольготно вполне. а тут тебе и свой угол, и еда приемлемая – да и сам на человека будто бы стал похож. будто бы.       когда акира зовёт его, сейдо рассеянно размышляет о том, что в этом несуразном жёлтом свитере – который ему любезно отдал амон – и выглаженной рубашке от него несёт мертвечиной неимоверно сильнее обычного.       так когда, говорите, его настигнет участь за то, что пытается быть тем, кем быть никак не может?       сейдо со вздохом поднимается с пола – отчаянные мольбы консультантши о том, чтобы он разместился на комфортабельный диванчик, были успешно проигнорированы. старые привычки сильнее новых идей.       он ожидает, когда акира выйдет из примерочной, но в какой-то момент осознаёт, что этого не случится, и заходит сам – неловко, но ему позволено. в примерочной тесно для двоих, но даже так он старается держаться на предельном расстоянии от акиры – словно близостью своей он может её очернить, опорочить.       да он бы и рад это сделать, – всё ещё – и с мрачным удовольствием подмечает, как расслаблена и уязвима она сейчас, погружённая в сладостную негу и уже предвосхищающая восторг свадебного торжества. ах да, – такизава вынужденно напоминает себе – акира выходит замуж за амона и попросила меня выбрать платье вместе с ней. какая скука. мысль об этом настолько естественна, что почти кажется обыденной – он ведь предвидел, что так будет, и заведомо не мог этому воспротивиться.       и он – честно – принял бы это, принял бы это как должное, если бы здесь был амон, а не он, и если бы акира не стояла к нему сейчас спиной, так бездумно, опрометчиво оставляя на виду стройный ряд выпирающих позвонков. на платье из тончайшего полупрозрачного кружева изысканный вырез от плеч до поясницы – и такизаве требуется громадная сила воли, чтобы подавить в себе желание звериное растерзать, изорвать и сожрать.       акира остаётся в блаженном неведении и спрашивает с детской почти наивностью:       – как тебе? – поворачивается элегантно, даёт возможность себя рассмотреть. сейдо придаёт своему лицу сосредоточенное выражение, словно платье акиры и вправду имеет для него значение неоспоримо колоссальное. это глупая игра, издёвка над ним – но он играет в неё, потому что она так хочет, и подыскивает исчерпывающие слова. он хочет сказать, что она безупречна, но твёрдо знает: это не то, что ей нужно услышать, – не теперь, когда эта пресловутая безупречность обернулась для неё вечным упрёком, уколом вины, горькой насмешкой – и точно не от него. пожалуй, их обоих – ни много ни мало – вырвет прямо здесь, если он произнесёт-таки эту мысль вслух. сейдо решает отказаться от неё.       – ты прекрасна. боюсь, амон не дождётся конца церемонии. – от вымученной улыбки сводит мышцы, и, кажется, у него ощутимо дёргается глаз, но ему хочется верить, что акира оставит это без внимания. прежде ей это давалось необычайно легко, так ведь?       – я не спрашивала, что подумает амон, сейдо. я хочу знать, что думаешь ты.       вот же блядь. и как прикажете это понимать? такизава тупо моргает два раза и задаёт вполне закономерный вопрос – который, в сущности, должен был задать ещё до того, как они пришли сюда:       – для чего? ты выходишь замуж не за меня, если ещё помнишь.       выходит чересчур уязвлённо, но он заключает, что имеет на это право сейчас – акира капризно дуется, как маленькая девочка, и снова поворачивается к нему спиной. глядит на его отражение в упор – и он вмиг ощущает себя безоружным.       – тебе необязательно говорить словами.       просто изумительно, акира. достаточно, чтобы свести меня с ума.       сейдо находит умилительно забавным, как она – со всей своей прямолинейностью чинной – подчас сама избегает выражения своих чувств. он знает причину: слишком долго она несла на себе печать молчания, немое обещание скорби – стоически терпеть боль и находить утешение в памяти, – и потому прощает ей эту злую шутку над собой. прощает ей незрелый эгоизм – знает, что акира не может отпустить его, хоть и сделала выбор иной; выбор, несомненно, правильный, и он не может оспорить: и сам бы себя не выбрал, вот в чём дело, а потому...       такизава делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними тут же; акира не может предугадать, что он намеревается сделать, но уже закрывает глаза – он лишь надеется, что не от страха, потому что самому ему, признаться, страшно неебически – и покорно склоняет голову. такизава прижимается к ней в тесном объятии, и акира накрывает его руки своими; ведёт языком от её затылка к лопаткам, запоминая форму костей и солоноватый вкус пота на её коже. хочет сомкнуть зубы, оставить укус на так маняще открытом плече, на шее, – везде – но не может. даже сейчас, в его цепкой хватке, она может упорхнуть, как маленькая птичка, – он знает, что ласковые трели её не ему предназначены, и не может вдоволь усладить свой слух. кричи, – исступлённо думает он, совсем нелестно в шаткую стену примерочной её теперь вжимая, – акира, кричи, – подхватывая под бёдра и языком проскальзывая в её рот. это, должно быть, мерзко – но она с жаром отвечает, сдавленно выдыхая в него, и дрожит.       внезапно он вспоминает, сколько ещё принципов ей пришлось попрать ради него в прошлом, и на короткий миг всё это обретает смысл: эта ненавистная ему к нему же жалость и идеалистические стремления – словно несколько поцелуев смогут что-то исправить, словно этого может быть достаточно, чтобы искупить вину. такизава мог бы поверить, но он не столь безнадёжно глуп. она обнимает его за шею, и он крадёт её последний судорожный вдох.       предупредительный кашель консультантши заставляет акиру отпрянуть и поспешить к кассе для оплаты.       это несправедливо, акира, – думает он. – теперь я навсегда останусь здесь.       птичка упорхает – такизава остаётся зимовать.       

* * *

      они сидят втроём в небольшом ресторанчике индийской кухни – с недавних пор такизаве он особенно полюбился, и, хотя акира к качеству здешних блюд относится с брезгливым недоверием, всё же идёт на уступки. такизаве в самый раз – острые специи возбуждают его аппетит, а низкая цена... освобождает от лишних хлопот. амон всегда идёт за компанию – правда, такизава не уверен, чью – и, на удивление, в эту колоритную атмосферу вписывается весьма органично.       пока акира исправно делает вид, будто тщательно изучает меню, – возможно, в надежде на то, что в нём волшебным образом окажется что-то, что она захочет поесть – амон украдкой поглядывает на сейдо. тот только что прикончил вторую порцию курицы в сливочно-томатном соусе и блаженно растянулся на дряхлом кресле с потёртыми подушками. сейдо пришёл раньше них – вообще-то, они не договаривались о встрече заранее – и уже успел набить живот. он бы и вздремнул здесь же, да только подобные спонтанные стычки с этими двумя доброго ничего никогда не сулили. он знал: раз намылились, значит, есть разговор. слишком важные, чтобы время даром терять.       ...так что он просто ждёт, когда акира отпустит беднягу официанта принести ей стакан воды, а амон наберётся храбрости, чтобы начать свою раздутую речь.       – кхм, эм... как дела, сейдо? есть какие-то проблемы?       хорошая попытка, амон, ты просто невыносимый. он резко выпрямляется и испытывающе смотрит на героя дня, подперев щёку. акира с сокрушительным вздохом закатывает глаза – амон полнейший провал в таких щепетильных вопросах.       – мы хотим, чтобы ты вёл меня к алтарю... вместо моего отца. такизава.       как отчеканила. их просьба настолько абсурдная, что такизава и впрямь убеждается в том, насколько они друг другу подходят – оба круглые идиоты, не иначе. надо же было додуматься.       – ага. а рот вам повидлом не намазать? – он скрещивает руки на груди, опрокидывается на спинку кресла. ни за что на свете он не согласится на эту хуйню. не-а. увольте.       – ты должен понимать, как это важно для акиры.       а вот и жених решил слово вставить. сейдо скептически изгибает бровь.       – и как вы собираетесь объяснить это гостям? я могу залечь на дно – меня это не затронет. но у вас-то – репутация. почему я, бля, вообще должен думать за вас?       – ты и не должен. мы уже всё обсудили, и мы берём на себя риски, сейдо... – акира обращается к нему, как к ребёнку, и голос её мягкий, обходительный. конечно же, дело совсем не в этом, – не настолько он образцовый друг, чтобы так печься об их репутации, и им это прекрасно известно – но он не хочет ничего объяснять.       как может выразить он тот ужас, который охватывает его, стоит лишь представить себя в обществе бывших коллег, знакомых? как может он признаться в том, что согласился присутствовать только из вежливости – из чувства долга даже – и не испытывает за них совершенно никакой радости?       он уверен, что после их свадьбы останется сам по себе – так ведь обычно и случается, разве нет? связь оборвётся, и ему больше не придётся докучать им обоим своим назойливым нытьём. их ожидает, в каком-то смысле, новая жизнь, обещающей быть безмятежной и благодатной – и волочить труп из прошлого им ни к чему. он ведь всегда был лишним – пора и ему научиться твёрдо стоять на ногах. смириться с вынужденным одиночеством.       акира доверительно заглядывает ему в глаза – сейдо фыркает и отводит взгляд в сторону. официант приносит злополучный стакан воды. его выпивает амон – залпом.       – это свадьба в какой традиции? – будто бы его это и впрямь интересует. впрочем, сейдо мог бы попытаться затронуть религиозные чувства амона... при удобной возможности.       голубки мешкают с ответом, силясь – он знает – придумать нечто вразумительное, что могло бы его удовлетворить. сейдо делается почти смешно – загонять людей в тупик он любит изрядно.       – это несущественно. церемония будет устроена по нашему замыслу. мы не ограничены никакими канонами. – а вот и знакомый, привычный формализм. ну здравствуй, я скучал. как мне тебя не хватало.       он чертовски устал от этого дерьма – один день расчудеснее другого. сначала недотрах в примерочной, – о котором они, разумеется, больше не вспоминали – теперь эта сумасбродная просьба. что дальше? «будь крёстным отцом для наших десяти детей, сейдо?» ни под какими пытками.       – ага, как скажешь. правда на вашей стороне. если свадьба будет отстой, я не виноват. – он трёт глаза, как бы стараясь это осмыслить, уложить в голове. – просто довести до алтаря, да?       акира закусывает губу – дурной знак. сейдо готов поклясться, что отчётливо ощущает, как его прошибает холодный пот.       – танец отца и дочери... – начинает акира, но ему уже достаточно. он встаёт из-за стола и стремительно направляется к выходу. официант, который его обслуживал, едва не роняет поднос. он кивает в сторону амона – пусть расплачивается за моральный ущерб.       да, он ведёт себя, как девчонка в пубертате – ну и пусть. ему нужно пространство для двенадцатичасовой истерики, прежде чем он сможет прийти к согласию с самим собой.       – созвонимся, – бросает он через плечо, и оба – и акира, и амон – знают лучше, чем следовать за ним.       

* * *

      стоя посреди этой помпезной, воодушевлённой сантиментами толпы, такизава ничего не желает больше, чем вернуться в удушливый сумрак собственной комнатушки. он терпеливо ожидает своего театрального акта, чтобы с достоинством – последним, которое у него осталось – отыграть и покинуть торжество, на котором счастливы все, кроме него одного. он презирает себя, – безусловно – но едва ли способен переиначить, и не может избавиться от предчувствия личной трагедии. его нервы оголены до предела, и инстинкты уже давно взяли бы своё, но он снова и снова их подавляет. наверняка аукнется ему позже, пожалуй, – но это будет после, и знать об этом не следует никому – а пока что он стойкий оловянный солдатик. такой же калека, такой же урод.       никто из присутствующих не задерживает на нём взгляда – и он искренне благодарен за это, хоть и старался одеться представительно. с тем же успехом его можно было бы принять за декорацию – нелепую и неуместную, взятую за бесценок. проблема не в том, как ты одет, дружище, – говорит он себе, – а в том, что ты сам словно вшивая псина. вот он, здоровый самокритицизм. такизава скалится в подобии улыбки.       ...и вот выходит она, объятая ласковым светом, вся белая и холодная – его снежная королева; совершенство изо мрамора и льда. она как всегда сдержанна, но в чертах её уже угадывается нечто особенно кроткое и трогательное, и сердце такизавы нестерпимо щемит от тоски. ему кажется, что он никогда прежде не видел её – и никогда не увидит теперь, и он хочет сберечь её образ, величественный и недосягаемый, в своей памяти, на кончиках пальцев, на кончике языка.       кричи, акира, – словно в лихорадке думает он, – почему же ты не кричишь?       он подаёт ей руку и степенно ведёт к алтарю, лёгкой поступью тревожа изнеженные розовые лепестки, устилающие землю. касается её совсем осторожно – её фантомное дыхание на его губах преследует его, и такизава, наверное, до конца своих дней их не разомкнёт – лишь бы это наваждение не спугнуть.       он отгоняет от себя видения навязчивые, сладостные, и на миг воображает, – и вправду – что он и есть её акирин отец. становится легче – курео, как и он, в широких кругах считался изгоем, и несложно представить, с каким лицемерным радушием приветствовали бы его на празднике. внезапно для самого себя сейдо проникается сочувствием к старику – и уважением к акире, всегда ревностно отстаивающей честь своего отца. может быть, сейдо здесь не без причины. может быть, один мертвец таки способен заменить другого.       он вернётся домой и будет себя жалеть: сдирать с себя кожу, истошно рыдать – а пока... всё, что остаётся такизаве – преданно посмотреть ей вслед. удержать за руку на мгновение дольше дозволенного.       белое платье её – это саван.       он провожает акиру в последний путь.