и свет во тьме светит

Он не помнит, праздник какого святого отмечают в Равке сегодня, но колокольная мелодия слышна даже в Малом дворце. — Только не отпевай меня, — неожиданно серьёзно просит Дима, а на его ладонях пляшут солнечные зайчики. — Ну, вместе со всеми потом, когда все закончится. Не хочу, чтобы ты… видел это все. Августу ван дер Хольту остается только надеяться, что святые не могут предсказывать будущее. Дубин приподнимается на локте, нехотя отрывая голову от чужого плеча и чувствуя щекой неприятный холод, зябко передергивает плечами, когда одеяло сползает вниз, смотрит пристально прямо в глаза: — Обещай мне. Хольт отвечает не сразу, даже прячет взгляд, отворачиваясь к окну. А за окном — снег. Падает уже сутки, укрывает все, вырастает сугробом на подоконнике, заслоняет Луну, словно очищая мир; и Август замирает на несколько секунд, наблюдая за метелью. Произносить что-то вслух не хочется, поэтому он молча тянет Диму обратно к себе — и пусть в Малом дворце не холодно даже зимой, без Дубина в объятиях ночью его морозит, особенно в последние дни — и лишь после этого шепчет куда-то в светлую макушку: — Тогда обещай не умирать. Дима не обещает, зная, что не имеет на это права. Он ведь — Заклинатель Солнца, долгожданный святой, а святые в равкианских легендах ни разу не жили долго и счастливо, и парень с этим, кажется, смирился: о смерти говорит спокойно, лишь с какой-то светлой грустью, и только в сегодняшний вечер, засмотревшись вместе с Августом на метель, спрашивает с тоской и обреченностью в голосе: — Если бы мы не были гришами… не были бы солдатами… как бы все случилось? — Я бы ухаживал за тобой, как полагается дворянам, просил бы твоей руки у твоих родителей, а потом украдкой целовал бы тебя где-то в коридоре, — не задумываясь, отвечает Хольт, медленно перебирая пальцами светлые волосы. — Ты бы ругался на меня за это, а Мико говорила бы, что я дурак… Хотя она и так это говорит. Дима улыбается — Август не видит, но слышит в голосе — и наощупь находит его ладонь, крепко сжимая пальцы: — Я бы посмотрел на такое. Кстати, тебя не потеряют, если ты вдруг срочно понадобишься остальным членам Триумвирата, а тебя не окажется в своей комнате? — Скажу, что всю ночь молился святым, — усмешка. — Или конкретному святому. Вон, все колени стёр на этих простынях, как фанатики в церкви. Хороший из меня верующий, Санкт-Дмитрий? Дима мгновенно краснеет, пряча лицо: — Хватит говорить такие глупости! Со святыми и верой у Августа отношения вообще сложные: он смотрит на них скептически, в церкви не ходит, помощи не ждёт — раньше надеялся, молился, но не дождался ответа — отворачивается, кривится, отмахивается; верит только в собственную силу, послушный под ладонью ветер и власть. Про него говорят шепотом, передают слухи и сплетни: сильнейший шквальный, правая рука Дарклинга, идущий по головам псих, готовый отрывать руки по локоть ради себя или сестры. А потом в Малый дворец приносит Диму — бывшего солдата Первой армии, лейтенанта, Заклинателя Солнца, в чьих очках сверкают искры, и не понять, от силы гришей или от лучистых глаз, и все идёт кувырком. В стране сразу начинаются слухи: то ли святой привёл почти потерянного наследника престола, то ли вернувшийся из военного похода царевич Игорь Гром нашёл солнечного гриша. Август вскидывает руки, призывает ветер, бурю, грозу; хочет заткнуть за пояс этого светловолосого невзрачного выскочку, мечтает о власти — быть как единственный в своём роде гриш, быть как Дарклинг, быть лучше него. Он и забыл, что заклинатель теней не прощает подобного. — Ты хотел власти, которая не снилась ни одному из гришей? — Звучит где-то над головой, и носок сапога больно врезается в плечо. — Получи её. Август пробует поднять руки, чтобы призвать ветер, бурю, грозу, но не получается, и от боли он сворачивается на полу. В спину намертво впаян усилитель, прорывающий позвонками кожу, — может, человеческий, из гриша, может, звериный хребет, не предназначавшийся для него, не убитый его руками, не переплетенный с ним в сердце мира, и потому сопротивляющийся. Его срастили со спиной мертвенно бледные, испуганные фабрикаторы, и теперь Хольт чувствует, как по пальцам бегут молнии и по венам струится переизбыток силы, которая вот-вот его убьет. Гриш не может использовать чужой усилитель. Гриш не должен этого делать, потому что не переживёт столько насильно пропущенной сквозь его тело энергии. Он ведь даже руки поднять не может, чтобы сделать хоть что-то. Узорчатая плитка холодит щеку. Шаги гулким эхом отдаются в зале Малого дворца, дробятся от стен, сбиваются, и поначалу ему кажется, что Дарклинг вернулся его добить, но потом вдруг звучит хлопок ладоней, и мир озаряется светом. — Август, — негромкий голос почему-то кажется похожим на набат, — не сопротивляйся. Впусти силу. — И сдохнуть?! — Если продолжишь отвергать усилитель — действительно умрешь, — Дубин возмутительно спокоен: не повышает голоса, медленно, опираясь рукой об пол, садится рядом, касается кончиками пальцев чужих волос и даже не отдергивает их, когда в ладонь бьют искры. — Просто… дыши. И слушай. Он, наверное, все-таки прибьет новоявленного святошу, все равно хуже Дарклинг ему уже не сделает — надо просто перевернуться на спину, сжать кулаки и резко выбить воздух из легких Дмитрия, напрягая пальцы до тех пор, пока тот не умрет. Чтобы не бесил. Чтобы не смотрел с сочувствием. Чтобы не жалел, потому что жалость — глупое, совсем не нужное ему чувство, делающее людей слабее, как и надежда, которую ему сейчас дали. — Мы с Игорем недавно смотрели книги, привезенные из одной церкви с севера, и нашли очень интересные записи. В них говорится, что раньше гриши были намного ближе к силе сердца мира, а сейчас взаимодействие с нашими способностями больше похоже на подсматривание в щелочку приоткрытой двери, — прохладная ладонь опускается на лоб, а шарик света над их головами чуть тускнеет. — А еще — что наши усилители всего лишь… безделушки. Гриши — не усилители, а мы, — Дима осторожно гладит его по виску. — Поэтому открой эту дверь, Август. Впусти силу, не призывай ее. Впусти все. Боль простреливает от хребта в плечо, отдается в висках, пахнет паленым шелком кефты, кровью с разорванной позвонками спины и потом, воздух потрескивает от крохотных молний, но Хольт все-таки находит в себе силы поднять трясущуюся руку и вцепиться в запястье Дубина. Тот ахает от неожиданности, и свет окончательно гаснет. Сила похожа на грозовой вал: огромная серая туча, застилающая горизонт от края до края, накрывает его с головой, душит, переламывает, переворачивает с ног на голову, перекручивает вены, заливает кости расплавленным металлом, бьет с размаху — опасная, вышедшая из-под его контроля стихия. Димина рука похожа на единственный светлый ориентир в темноте. Впусти силу, Август. Прими бурю. Прими все. Впусти… меня. Не отталкивай. Разреши быть рядом. Когда-то ему сказали, что использовать силу шквальных — все равно, что качаться на качелях: как сильно не раскачивайся, все равно останется неподвижная точка — гриш. Тогда он не поверил, а сейчас кажется, будто мир действительно неподвижен, потому что буря — внутри. Молнии все еще скачут по позвоночнику, искрятся на выступающих позвонках, но больше не прорываются дальше плеч, и уже почти не больно. Первый вдох дается тяжело, но дальше легче, и спустя пару минут он переворачивается на живот и чуть привстает, опираясь на локти. У Дубина — встревоженные серые глаза и морщинка между бровями; синяя с золотом кефта небрежно, явно впопыхах, накинута на плечи поверх рубашки, а шея прикрыта шарфом, прячущим ошейник из рогов оленя. Точно, он и забыл, что солнечный святоша не понаслышке знает, каково это — быть насильно связанным с усилителем, пусть и не вживленным под кожу. — И откуда ты только такой умный взялся в этой дурацкой стране? — Негромко спрашивает Август, не ожидая ответа, и обессилено ложится обратно, утыкаясь лбом в чужие колени. …Дима тянет его за собой, разворачивается на каблуках форменных сапог, идет спиной вперед, улыбаясь во весь рот и держа Хольта за обе руки, едва не поскальзывается на льду, но все же с трудом удерживается на ногах. Очки сверкают из-под глубокого капюшона, на кефте нет никакой вышивки — заклинателя Солнца прячут, как могут, но тот все равно убегает из Малого дворца, спрятав лицо — и он счастливо поднимает глаза к небу, широко раскинув руки и кружась на месте. Радостный девятнадцатилетний мальчишка, а не надежда огромной страны. Снег кружится в воздухе, ложится на плечи крупными снежинками, остается хлопьями на ресницах; Равка готовится к новому году и выглядит, по мнению Димы, лучше всего в году. Августу зима не нравится, но в такие морозные дни Дима перестает быть серьезным и почти не думает о собственной вероятной мученической смерти. Из-за этого Август готов зиму терпеть. Позавчера Малый дворец завалило снегом до окон и мир замер на несколько часов: Дима, забравшись с ногами на подоконник, что-то чиркал угольком в блокноте, сам Хольт валялся с книгой на кровати; пришла Мико, обругала их обоих — не потому что где-то накосячили, а просто чтоб не расслаблялись, пообижалась на брата минуты три и в итоге задремала у него под боком. Была почти идиллия — наверное, из-за снегопада. Главное, не вспоминать, что снег не идет только над Каньоном. Дима приводит его к озерцу, где обычно занимаются шквальные, но не с привычной стороны, у которой весь снег вытоптан, а к берегу возле леса: они с трудом проходят сквозь сугробы, увязая в них по пояс, и почти вываливаются на лед. — А ближе и теплее места не было? — Ближе и теплее были люди, — Дима примиряюще бодает его лбом, прижимаясь виском к чужому плечу. Шерсть кефты наверняка колет кожу, но он не отстраняется. — Кажется, будто я в цирке живу, все приходят на меня смотреть… Он ведь не умирать боится, вдруг понимает Хольт — скорее, опасается, что из этого сделают шоу. Дубин ведь — стойкий оловянный солдатик, офицер Первой армии с обостренным чувством справедливости и зашкаливающим патриотизмом; такие будут умирать просто ради долга и благополучия страны. А вот быть живым святым ему совсем не нравится: слишком много шумихи и пафоса из ниоткуда, слишком много ненужного внимания. Дима отходит в сторону, шагает в тень, прячется от беснующийся толпы за колоннами, отворачивается, опускает глаза, говорит, что словно обманывает людей. Он же не святой, не символ, не безликое изображение с церковной фрески — просто солдат своей страны. — Это же не подвиг и не чудо — просто хорошо выполнять свою работу. В конце концов, это мой долг. Его тяготят все эти приемы, все демонстрации для иностранных делегаций и важных гостей — давай, покажи свою силу, подари людям надежду, стабильность, веру, увидь любовь и отражение солнечных лучей в их глазах, пока они смотрят на тебя, как на цирковую обезьянку. А потом — сбеги как можно дальше, силясь вдохнуть и избавиться от ощущения просящих благословения рук на коже. Августу, наоборот, внимание льстит, и он любит, когда на него смотрят с обожанием, так почему бы не показать свою мощь, раз уж гриши перестали быть изгоями?.. Дубин даже говорит однажды, что Хольт подошел бы на роль долгожданного святого намного лучше. Он стягивает с Димы капюшон, поднимает его лицо, держа в ладонях, быстро целует — висок, нос, вечная морщинка между бровями — и очень хочет верить, что все у них будет хорошо. — Обещай мне, — почти жалобно требует Дима, продолжая так и не законченный разговор. На его светлых волосах уже лежат удивительно быстро нападавшие снежинки — или просто кажется, что они пробыли здесь недолго?.. — а пальцы, сжавшие его руки, теплые даже без перчаток, и Август сдается, чувствуя, как по позвоночнику, к которому он с трудом привык, проскальзывает крохотная молния, болезненно угасающая под лопаткой: — Обещаю, — обреченно кивает он. И снег начинает казаться пеплом.

***

Прошедший год похож на разбитое витражное стекло: и руки в порезах, и больно, и не соберешь, но лучи солнца по-прежнему скачут по стенам, отражаясь в лежащих на полу осколках. Каньона больше нет. Равка объединяется под единым знаменем. Фьерда и Шухан начинают переговоры о бессрочном мире. По всей стране звонят колокола. Август оттягивает душащий воротник, дергает верхние пуговицы рубашки, мечется по комнате, раздраженно сжимает кулаки, сметая бумаги со стола потоком воздуха, и стеклянный стакан громко лопается — карандаши из него разлетаются по углам. — Прекрати! — Одергивает Мико, медленно выглядывая из-за спинки дивана. — Август, Дарклинг бы тебя побрал, прекрати быстро! На ней красная кефта сердцебитов, щеки горят ей в цвет, дрожащие руки заправляют короткие волосы за уши; она единственный оставшийся родной человек, который может отчитывать его, трясти за плечи, ругать и не бояться, что в нее прилетит молния. Так мог только Дима — но Санкт-Дмитрий погиб в Каньоне. — Не только ты сожалеешь, — грустно говорит девушка, вновь пригибаясь и прячась от очередного взорвавшегося стакана, — вся страна скорбит о нем. Хольт замирает и медленно, будто преодолевая сопротивление, опускает ладони на стол. Как объяснить, что Равка потеряла очередного святого, а он — любимого человека?.. Снег начинает раздражать. Юноша бросается в работу, как в омут: пересекает страну вдоль и поперек несколько десятков раз, едет с дипломатическими миссиями в Керчь и Новый Зем — за спиной шепчутся, что он не столько дипломат, сколько средство устрашения — и надеется, что со временем станет легче. Не становится. Дима в его голове улыбается, рассеянно пожимает плечами, держа на ладони солнечный шарик, а потом рассыпается искрами погребального костра. Хлопает дверь, и Август с сестрой синхронно поворачиваются к вошедшему явно напуганному гришу. Тот едва ли не отшатывается, но все же открывает рот: — Вас хочет видеть король. Хольту хочется запустить в него единственным уцелевшим стаканом. Игоря Грома он терпеть не может, молодой король его раздражает всем, начиная от выражения лица и заканчивая манерой общения; но самое страшное — он дает надежду. — Жив?..

***

Наверное, думает Август, Грому все же надо было оторвать руки или хотя бы ударить его молнией — да, шквальным запретили вызывать грозу, но кто что скажет главе Триумвирата? Игорь, конечно же, говорит правильные вещи: страна, необходимость, долг; люди не знают, что делать с живыми святыми, поэтому Дубина спрятали в самую глухую глушь, какую только смогли найти. А теперь вот — вновь тьма, вновь пятна мрака по всей территории Равки, а значит, вновь необходим солнечный гриш. Август слушает внимательно, понимающе кивает, — да, страна, необходимость, долг — а потом рывком опускает руки, пытаясь сдержаться и не переломить короля пополам потоком ветра. Вот только кризиса престолонаследия им сейчас не хватало. — И как ты это объяснишь? — Новогодней благодатью, — кривится в грустной усмешке Игорь, — а если серьезно, это стране действительно нужны чудеса. Хотя бы иногда… Этой стране нужен Дима. Августу тоже, но… В Равке все стабильно: одна новость хуже другой, и вообще, ты год пострадал — а теперь ноги в руки и топай возвращать солнечного святого. Хольт не хочет верить, зная, что надежда рано или поздно его убьет. Чудеса случаются на раз, два, три? Какая чушь. Но, если Дима жив, то он, наверное, даже поверит в святых. Во всяком случае помолится — в этот раз даже искренне. Часы и дни дороги пролетают, пейзаж однообразен и уныл — снег, снег, снег, который Август теперь ненавидит. Дима бы не хотел вернуться, скорее наоборот, сделал бы все, чтобы перестать быть символом для миллионов людей; но все равно из чувства чертового долга возвратится в Малый дворец. Когда Хольт стучится в дверь неприметного дома, то ее открывают почти сразу. — Дима?.. У него брови белые-белые и волосы седые, но улыбка радостная, пусть и с оттенком грусти — и слышал ведь наверняка про вновь возвращающуюся тьму, догадывается, зачем он нужен в столице. Дубин широко шагает через высокий порог, переступает босиком по снегу и, как и год назад, прижимается щекой к чужому плечу. — Я же обещал тебя не отпевать, помнишь? — Негромко спрашивает Август. — А обещания надо держать. Где-то с другого конца города доносится колокольный звон.