We'll Meet Again

На старой автобусной остановке сидит девушка в лёгком летнем платье. Её взгляд устремлён в экран телефона. Она что-то читает и периодически хихикает, полностью поглощённая перепиской.

Рядом с ней садится парень, на вид одногодка, и следит за проезжающими машинами. Минуту они не обращают друг на друга внимания, каждый занят своими мыслями, но любопытство всё же берёт верх и девушка краем глаза, совсем ненавязчиво, смотрит на незнакомца. Его лицо совершенно не откликается в её памяти, но отчего-то возникает чувство дежавю.

— Извините, а мы с вами раньше не встречались?

Парень поворачивает голову и улыбается ей. В его глазах отражаются солнечные блики и радужка чуть ли не сияет. Руки сцеплены в замок и лежат на коленях.

— Нет, я так не думаю. Но знаете, я был бы не прочь познакомиться.

Девушка смеётся и расправляет складки на своём платье. Взгляд снова поднимается на лицо человека, сидящего рядом, и она откидывается на спинку лавочки.

— И чем я вам приглянулась?

— Да просто… душа рядом с вами поёт.

***

Утро не бывает добрым, когда вновь наступает черёд Калеба вести дневную службу. Разумеется, у него нет права жаловаться, но если бы он мог, то запретил приходить людям в храм раньше десяти утра: нужно вставать ещё до рассвета, приводить себя в порядок и к шести часам стоять у порога церкви, чтобы начать Исповедь. Он выходит из дома причта и за несколько минут уже оказывается у закрытых дверей, отпирает их, готовится встречать первых прихожан. Сегодня воскресенье, так что людей будет предостаточно даже в такую рань. После вступительной молитвы он заходит в исповедальню и слушает первого, кто решил покаяться. — Святой Отец, простите мне моё слабоволие! Я снова не смог сдержаться и поднял руку на свою любимую… Спенсер — мужчина, которого он видит тут практически каждую неделю. Причина его визита всегда одна и та же — запущенный алкоголизм. Он пьёт пару дней без продыха, срывается на жене, а потом, когда уже приходит в себя, покидает дом и в душевных муках скитается по улицам до понедельника. И так по-новой. Жизнь его ничему не учит, потому Калеб уже начинает сомневаться в искренности его раскаяния, но и отказать ему всё же не может. Замкнутый круг, который строится на самообмане, прикрытом маской сожаления. — Прошу, отпустите мне мой грех. Я верил, что смогу добиться своего без вреда для окружающих, правда. А вот этого молодого человека он встречает только второй раз, даже признал не сразу. Впервые он пришел облегчить свою душу, когда в порыве зависти подставил своего коллегу и отнял его ведущую роль в рабочем проекте. Теперь же он говорит о том, что смог добиться повышения путём увольнения одного из сотрудников компании, но потом оказалось, что у того трое детей и жена в декрете. Он лишил семью единственного источника материального дохода, но клянётся, что знать не знал о его ситуации. Калеб искренне не понимает его мотивов, ведь сам живёт без как таковой зарплаты и никогда не стремился подняться выше по карьерной лестнице: куда уж ему до епископа. — Я не могу так больше жить! Да, я ему изменила, но он ведь сам виноват! Эту женщину он тут раньше не слышал. Интересно. Она рассказывает о муже-тиране-бездельнике, который тратит всю свою зарплату на покер и выпивку, заставляя её еле-еле концы с концами сводить. Спустя ещё пару минут рассказов и нескольких несчастных всхлипов, до Калеба доходит — по всей видимости, это жена Спенсера. По невероятному стечению обстоятельств, эти двое не пересеклись сегодня в храме и по очереди решили исповедаться. Калеб решает, что на то воля Божья и он не вправе рассказывать ей о визите мужа, даже если тот сожалеет о своих поступках. Хотя, про азартные игры он никогда и не упоминал. Но не будет же он в семейные разборки лезть, в самом деле. — Неужели всё так просто? Впервые вместо приветствия его встречает такой абстрактный вопрос. Низкий бархатный голос окутывает маленькую деревянную каморку, заставляя мурашки пробежаться по позвоночнику. Слегка шершавый по ощущениям звук щекочет загривок Калеба, из-за чего он дёргает плечами и сильнее прислоняется спиной к холодной стене. — Ты приходишь, говоришь, что сожалеешь о содеянном и Бог отпускает тебе грехи? А если я, предложим, убью человека? Моего раскаяния будет достаточно, чтобы Господь простил меня за то, что я отнял чужую жизнь? Он тебя, случайно, по такой тематике не инструктировал? Тут он понимает, что диалог идёт в неправильное русло. Священник наклоняется чуть вперёд, чтобы взглянуть на гостя храма через небольшие отверстия в перегородке, но не видит ничего, кроме деревянного помещения за стенкой. Он в недоумении бегает глазами по пустой скамейке и выходит из исповедальни: встречает его безлюдная церковь. Ни одного прихожанина. С каждой секундой напряжение в теле Калеба возрастает, ведь он не может объяснить произошедшее. Неужели он уснул прямо в кабинке? Тогда ему снился до невероятного странный и реалистичный сон. Священник проходит в наос и крутит головой по сторонам. Как тихо. Как раз, чтобы собраться с мыслями перед Причастием.

***

На город медленно опускается ночь. Из храма выходит последний человек и пастырь на пороге провожает его уставшим взглядом. Сегодня был очень долгий день. На службе было крайне много народу и практически все остались на вечернюю исповедь. Священник вздыхает. Он снова слушал раскаяния о зависти и похоти. Не сказать, что он считает это скучным, что ему хотелось бы послушать что-то поинтереснее, вовсе нет! Это же грехи — чем они меньше, тем лучше. Но всё же такие вещи порой… утомляют. Калеб смотрит на огороженную территорию и темнеющее небо. Надо же, полнолуние. Он вдыхает прохладный свежий воздух и возвращается в церковь. Пастырь вглядывается вглубь помещения: на передних рядах лавок кто-то есть. Он готов поклясться, что проводил последнего прихожанина буквально только что, как здесь до сих пор кто-то мог быть? Чем ближе Калеб оказывается к загадочному гостю, тем лучше он может рассмотреть его профиль, который кажется весьма знакомым. Этот человек иногда приходит на его проповеди, садится где-то с краю и молча наблюдает, а когда служба заканчивается — просто испаряется, как будто его и не было. Хоть Калеб и не рассчитывал увидеть в столь поздний час хоть кого-то, выпроводить прихожанина ему не даёт статус и, возможно, совесть. Священник останавливается около крайней лавочки и ждёт. Человек в чёрной рубашке медленно поворачивает голову в его сторону и смотрит своими невозможно алыми глазами. Они переливаются в свете луны и волшебное свечение радужки дарует незнакомцу особый нечеловеческий шарм. Его веки чуть прикрыты, на губах играет лёгкая улыбка. Всем своим видом тот излучает спокойствие, его аура опьяняет и убаюкивает. — Простите за столь поздний визит, Святой Отец. Хриплый приятный голос ласкает слух Калеба, заставляя неглубоко и нервно вздохнуть. Его посещает странное дежавю, но он не успевает окончательно разобраться со своими мыслями, ведь глаза незнакомца вновь мечут искры в его сторону. — Не страшно. Почему вы остались сегодня? Прихожанин закидывает одну руку на спинку лавки, поворачивается в сторону священника и медленно моргает. Калеб следит за каждым его движением. — Хотел покаяться. Пастырь удивлённо вскидывает одну бровь вверх и садится на лавку. Он откладывает книгу для службы в сторону и сцепляет кисти в замок. Гость тоже проходится по нему взглядом и выглядит очень довольным, как кот, разлёгшийся на подоконнике жарким утром. — Вы не похожи на человека, которого мучает совесть. — Что вы, у меня на душе так тяжко, что я не в силах это больше терпеть. Калеб с подозрением смотрит как человек напротив него тихо фыркает и подпирает голову кулаком. Красные глаза прожигают дыру в его разуме. Он сглатывает. — Позвольте узнать ваше имя. — Кавински. — Что же, мистер Кавински, мы можем пройти в исповедальню… — Прошу, позвольте мне поговорить с вами вот так, ни к чему лишние формальности. Такая просьба не сильно удивляет: люди действительно иногда предпочитают раскаиваться без ширмы. Но почему-то именно сейчас всё звучит до жути… интимно. Калеб мысленно отчитывает себя за такие мысли и отводит взгляд в сторону. — Хорошо. — Он сглатывает и всё ещё не решает повернуться. Калеб говорит вступительные слова молитвы, а после обращается непосредственно к Кавински. — Поведайте мне о грехах своих. Мужчина облизывает пересохшие губы и придвигается чуть ближе. — Ох, Святой Отец, я был жесток и злословил о своих близких. Я применял силу там, где она была не нужна. — Пастырь краем глаза замечает, как гость сокращает расстояние между ними настолько, что теперь между их бёдрами всего сантиметров двадцать. — В порыве гнева я убил человека, но это было давно и я совсем не властвовал над собой в тот момент. Что касается последних моих грехов… — Кавински опирается ладонью на скамью и наклоняется к лицу священника. — Пусть Господь Бог простит мне мужеложство. Калеб вздрагивает от горячего шёпота вблизи своего уха, но не двигается, а уж тем более не поворачивает головы. Он чувствует всю неправильность момента, ощущает, как в его голове пляшут черти, а голос прихожанина пытается склонить его к пороку. — Не стоит позволять себе лишнего. Или вы совсем не боитесь кары божьей? — Ну что вы, я ведь пришёл исповедаться. Я искренне желаю прощения, но знаю, что его нужно заслужить. — Кавински ведёт носом по его шее и кладёт руку на чужое колено. — Позвольте мне искупить мои грехи, Святой Отец. Калеб рвано дышит и сильно жмурится. Ужасные и порочные мысли лезут в его голову, но он не может пересилить их, как бы не старался. Он точно одержим, никак иначе. Священник кладёт руку Кавински на плечо и отстраняет от себя, вновь взглянув в прекрасные глаза напротив. — Встаньте на колени и покайтесь. Мужчина хитро улыбается и с лицом полным торжества спускается на пол. Он садится между ног и задирает подол рясы повыше к талии, тянется к ширинке брюк и приспускает их вместе с бельём. Кавински берёт в руку полувставший член и глаза его зловеще сияют. Он накрывает весь ствол ртом, даже не подавившись, и начинает обводить языком головку, чувствуя как член набухает у него во рту. Сверху слышатся хриплые вздохи и прихожанин поднимает взгляд, видя как священник запрокидывает голову в попытке убежать от его взора. Грешник мысленно усмехается и выпускает член изо рта: теперь он окончательно затвердел. Калеб чувствует, как горячий язык касается его яичек, проходит по всей длине и мягко давит под уздечкой. Кавински пропускает в рот только кончик и начинает посасывать его, издавая самые развратные звуки, которые Калеб только слышал. Пошлые причмокивания смешиваются с тихими вздохами сверху и он не выдерживает: хватает его за волосы и толкается глубже. Мужчина податливо открывает рот шире, обводит губами каждую венку, медленно опускаясь всё ниже, и упирается носом в лобок. Кавински задерживает дыхание и сглатывает, вызывая дрожь в чужом теле. Пастырь молится о прощении у Господа и убирает руку со светлых волос. В священном храме раздаётся первый несдержанный стон, когда головка его члена снова касается задней стенки горла. Свет полной луны просачивается сквозь витражи, заливая всё помещение цветными узорами. Иконы, не скрываемые более мраком, смотрят на священника с осуждением и разочарованием, но Калеб даже не может в полной мере осознать, какой грех совершает сейчас. Всё, что интересует его в данный момент — мягкие влажные стенки чужого рта, что так прекрасно сжимаются вокруг его члена. Из уголка рта Кавински течёт слюна. Он так самозабвенно отдаётся процессу, что даже сложно сказать, кто получает больше удовольствия. Руками он упирается в чужие бёдра и начинает двигать головой ещё быстрее, заставляя священника метаться в блаженной агонии. Перед самым пиком его удовольствия, прихожанин отстраняется и игриво смотрит в чужие глаза. Его хитрый прищур будоражит и интригует. — Отец, прошу, принесите моё тело в жертву на алтаре. Калеб переводит взгляд на мраморный престол и облизывает губы. Господь явно не оценит такого подношения: это абсолютно аморально, богохульно и грязно. В любом случае, он поднимается со скамьи и подаёт руку Кавински, чтобы отвести его за кафедру. Пастырь мягко толкает его на антиминс и отодвигает свечи в стороны. Его ряса вновь упала до пола, из-за чего видно, как ткань топорщится в районе паха. — Тут вы и проводите Евхаристию? Калеб медленно расстёгивает пуговицы чужой рубашки и оставляет её висеть на плечах. Он разворачивает Кавински лицом вниз и тянется к его ужасно узким и облегающим брюкам, стараясь избавиться от лишней ткани. — Вы неплохо осведомлены для еретика. — Бросьте, я глубоко верующий человек. Священник усмехается и стягивает его штаны до колен. Он мнёт упругую ягодицу в руках, отводя ещё немного в сторону, заставляя мужчину извиваться на одном месте. Калеб всё-таки решает стянуть с него бельё и сразу же растерянно смотрит на слегка влажный сфинктер. Он, пожалуй, не эксперт, но это определенно не физиологическая жидкость. Кавински, заметив его смятение, решает подать голос. — Я, как и положено, готовился к исповеди заранее, поэтому сейчас мы можем перейти сразу к сути. К искуплению. Калеб ощущает нарастающее предвкушение от картины перед ним: белый антиминс, стройная фигура с узкой талией и золотой крест. Он не может рассмотреть его спину в полной мере из-за рубашки, но такое частичное обнажение на границе с эротичностью его привлекает даже больше. Пастырь вновь поднимает юбку рясы и закидывает её на чужую поясницу. Он берёт в руку член, приставляет головку ко входу и толкается одним движением до конца. Прихожанин вскрикивает и хватается за край холодного престола, в попытке уйти от такого грубого действия, но Калеб не даёт ему это сделать, жёстко фиксируя чужие бёдра. — Вы сами жаждали жертвы, мистер Кавински, не стоит сейчас противиться. — И в-вы так всегда грехи отпускаете людям? — Нет, что вы, только тем, чьи души особенно порочны. Священник полностью выходит, а после вновь резко толкается внутрь, выбивая из тела под ним высокие, несдержанные и сладкие стоны. Он грубо берёт прихожанина на святом алтаре и не знает, кем он проснётся завтра. Калеб сильно пожалеет об этом. Но ещё сильнее он пожалеет, если остановится сейчас, когда приближающееся чувство разрядки вновь окутывает все его конечности. Кавински вполоборота наблюдает за чужим лицом, на которое мягко ложатся полосы лунного света. Он чувствует, как член внутри него трётся о простату и это так тягуче хорошо, так горячо и правильно… Но ему не хватает последнего штриха, чтобы кончить. Кавински наконец-то ловит чужой томный взгляд сквозь полуприкрытые веки. Губы священника блестят, а на щеках выступил еле заметный румянец. Оба молча всматриваются друг другу в душу и не видят абсолютно ничего нового для себя. Прихожанин кусает своё запястье и с гортанным стоном кончает, даже не притронувшись к себе. Божественная магия, никак иначе. Калеб даже не обращает на это внимания, продолжая всё также быстро и размашисто входить в податливое тело, и кладёт руку на чужой живот: он одновременно давит и придерживает его. Ему требуется ещё несколько глубоких толчков, чтобы густо излиться внутрь, навалившись сверху на спину Кавински. У того в ушах глухо стучит кровь, а внутри всё распирает. Он чувствует, как по внутренней стороне бедра начинает стекать чужая сперма. Прекрасно, он даже не подозревал, что секс со священником может быть настолько приятным. Как там говорится? Запретный плод сладок? — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца, Сына и Святого Духа. Кавински слушает монотонный тихий голос у себя над ухом и понимает, что ему действительно решили отпустить грехи. Он коротко усмехается и переводит взгляд на внушительное распятие на стене. Не сегодня, Боже, не сегодня.

***

Порочная душа мечется в клетке, выкованной из раскалённого юношеского сердца, которое не может найти себе покоя. Он опустился до уподобления животной натуре, совершил грех прямо в святыне на глазах у Господа. Калеб склоняет голову и молит прощения у светлого лика перед собой, но Бог не преклонен: он недовольно взирает на отступника, решая его судьбу. — Я был не в себе! Прошу, поверьте мне, Господь Всемилостивый! Слова утопают в пучине немого недовольства, но Калеб не намерен сдаваться: встаёт на колени и искренне просит прощения. В его жизни нет ничего важнее религии, нет ничего роднее храма, где он вырос, а потерять всё это сейчас — всё равно, что лишиться смысла жизни. Он клялся помогать людям и нести добро в этот мир, несмотря ни на что, поэтому его так сильно гложет совесть. Пускай один единственный проступок будет ему лишь уроком, а не смертным приговором. Фигура перед ним качает головой и жестом велит подняться на ноги. Они в том месте, где звенящую тишину нарушает эхо цокающих туфель, у помещения нет конца и края, а в эфемерном полу можно увидеть собственное искажённое отражение. Бог смотрит на него всеми глазами, что у того имеются, пытаясь разглядеть истинный подтекст сказанных слов. Но не находят его, ведь Калеб честен: он никогда не врал перед лицом святых. Руки, сложенные на груди, подрагивают от волнения. Он делает шаг вперёд, но понимает, что не сдвинулся с места. Ещё раз. Тщетно. Господь выставляет руку перед собой и в его взгляде читается прощение, которого так жаждал человек. В пустом пространстве раздаётся колокольный звон и Калеб покидает свои мысли, вновь фокусируясь на реальном мире. Он считает, что избежал наказания на этот раз. Разбитый и вымотанный священник опускается на свою кровать, всматриваясь в небольшое окошко в комнате: фонари освещают улицу, каменную беседку перед зданием и одиноко стоящую лавку. Он представляет, как сидит там в одиночестве и смотрит на чёрное небо без единой звезды на нём. Рой мыслей стихает, оставляя за собой лишь навязчивый стрекот саранчи где-то вдалеке. В голове раз за разом мелькает лишь одна фраза: «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив: не до конца гневается, и не вовек негодует.»

***

Спустя несколько дней Калеб просыпается с ощущением грядущей катастрофы. Причем это чувство не подкреплено абсолютно никакими фактами, за исключением его совершённого греха, но даже тут всё слишком неоднозначно: он больше не видел того мужчину. Прихожанин перестал приходить на проповеди к нему, а когда Калеб описал его своим знакомым, те только развели руками и сказали, что знать не знают таких. Даже монашки не замечали этого человека на территории монастыря. Вернувшись к обычному распорядку дня, священник решает всё-таки окончательно разобраться со своими душевными страданиями, попросив прощение не только за себя, но и за сошедшего с праведного пути прихожанина: почему-то он был уверен, что тот куда лучше, чем ему могло показаться. В то время, когда храм уже закрыт для посторонних, Калеб начинает свою молчаливую исповедь. Спустя десяток минут он слышит за спиной звонкий цокот каблуков по мраморной плитке. Чужое присутствие не удивляет его, но заставляет напрячься: он-то надеялся побыть наедине с Богом. Только бы это был не Лоренс, этот священник слишком любит потрепаться. — Чем занят? И вновь этот голос, который переворачивает всё его естество вверх дном. Виновник его мучений сейчас стоит за спиной и, Калеб уверен, прожигает взглядом церковную рясу. Ему даже знать не хочется, как он постоянно пробирается на закрытую территорию, хоть это и начинает постепенно напрягать. Но внутреннее Я подсказывает, что сейчас нельзя показывать своё волнение. — Отмаливаю ваши грехи перед Богом. Человек смеётся. Этот звук, как капли на водной глади чаши, которая давно полна: льётся через край, заполняя собой пространство за пределами дозволенного. Его голос тонкими режущими нитями пронизывает весь храм, завязывается узлом на затылке священника и пускает дрожь по телу. Тихий смех оглушает, отражаясь от стен не эхом, а чистым звуком: кажется, что с каждым новым разом он не затихает, а становится лишь громче. — Мои грехи? — Интонация ехидная, но в тоже время снисходительная, будто её обладателю искренне жаль своего невежественного собеседника. — Не помню, чтобы я грешил в последнее время. Или мы про мою прошлую жизнь? Пастырь оглядывается и замечает блеск алых глаз, что в прошлый раз грозились сжечь его душу и развеять пепел над Библией. В этот раз на нём красная рубашка и строгие брюки: без излишеств, но смотрится дорого. Мужчина не выглядит сумасшедшим, но эти слова звучат как ересь. Калеба учили, что нельзя говорить безумцам, что они безумны, иначе можно самому потеряться в чужих бреднях. — Я уже давно не грешу перед Богом. Я грешу во имя Дьявола. — Богохульство! Вы в святом доме, выбирайте слова с умом. Кавински лишь гаденько улыбается и подходит практически впритык к нему. Он возвышается над фигурой в чёрной рясе и испытывает от этого приторно-сладкое извращённое наслаждение, граничащее с желанием сомкнуть пальцы на чужой тонкой шее: его не покидает ощущение, что она изысканно бледная, практически фарфоровая. Жаль не разглядеть за высоким воротом. — Я знаю, о чём говорю. Тем более, Бог отвернулся от меня, когда я так в нём нуждался, а в аду я нашёл своё пристанище. Но ты не подумай, я зла не держу, это так давно было, что и не сосчитать. — Он проводит пальцами от открытого участка кожи на горле до подбородка, успевает коснуться большим пальцем чужих губ, прежде чем его руку грубо отпихивают. — Люцифер раньше тоже ангелом был. Мужчина щурится и облизывает пересохшие губы. Его лицо становится в крайней степени довольным, на мгновение Калебу даже кажется, что он начинает сходить с ума вместе с этим обаятельным незнакомцем. — Верно. Быть может, поэтому он справедливее? Он был и там и там, а Бог в ад чурается заглядывать. — Бог создал всё, ад в том числе. — Ну конечно. А ещё он создал людей, чуму, войны, голод и капитализм. Почему вы замечаете в нём только хорошее? Священник сглатывает. Обманчиво добрый взгляд заставляет его склонить голову, чтобы не выдать свою растерянность. В чём-то он прав. Калеб закусывает губу. Он не верит ему, но может подыграть. Ничего страшного ведь не случится? — Даже если представить, что вы правы, причём тут я? Вы же приходите сюда с какой-то конкретной целью? И снова этот великодушно-надменный взгляд, с которым обычно непослушным детям объясняют, почему они должны ходить в школу. Мужчина заводит руки за спину, переведя взгляд на крылатую статую: глаза на лице закрыты, а крылья украшены драгоценными камнями, сверкающими под лучами закатного солнца. Скульптура выглядит вычурно-помпезной, как будто её заказчику некуда было девать деньги и он решил поиздеваться над бедными прихожанами. — Думаешь, он оценит ваши почести? Калеб тоже переводит взгляд на статую. — Если вы про декорации, то это дань уважения, которую мы просто не можем игнорировать. Так было… — Договорить ему не даёт чужой голос, который впервые звучит так ясно и без ехидства, что он не может бороться с желанием вновь взглянуть на невысокую фигуру. Лицо незнакомца нечитаемое, но глаза… Ох, эти глаза. Калебу так хочется, чтобы они смотрели только на него сейчас. — Я про всё это. Про службу, храмы, жертвы. Про преданность и послушание, про святые тексты и роскошные иконы. Ему нужны лишь ваши души, всё остальное — излишний фарс. — И… Что вы тогда предлагаете? Сжечь тут всё? — Мужчина переводит стеклянный взгляд на него. — Брось всё это. — Этот голос гипнотизирует, заставляет слушать с упоением, но не ясно, к какому именно он соблазну подталкивает. Теперь его глаза сверкают не хуже драгонеценных камней на крыльях божества. — Начни новую жизнь. Я хочу, чтобы ты понял, каково это — существать независимо. Пастыря в одно мгновение накрывает осознание, заставляя взглянуть в глаза правде — этот человек одержим, никак иначе. Всё в его поведении говорит о потустороннем присутствии: обольстительный шарм, расстёгнутые верхние пуговицы рубашки, и даже эта тонкая талия, подчёркнутая тёмным жилетом, ноги, которые еле касались пола в ту ночь и… Он резко отводит взгляд, поднимается с пола и в ужасе прикрывает рот рукой. Быть может теперь он одержим? — Прошу простить, мне нужно срочно отлучиться. — Быстрыми шагами священник покидает зал, даже ни разу не обернувшись на таинственного гостя своей церкви. Мужчина огорчён, но на его лице ни капли удивления. Он провожает взглядом высокую фигуру, пару раз кинув взгляд ниже талии, и устало вздыхает. Никто не говорил, что будет просто, да ещё и с таким праведным служителем церкви. — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя гнетущая аура? — Еле заметный человеческий силуэт, состоящий из солнечного света, пыли и божественного лика, вырисовывается на одной из ближайших к Кавински лавок. — Даже паренька спугнул. Мужчина лишь хмыкает и присаживается рядом со Святым Духом. Он закидывает ногу на ногу и глубоко вздыхает. — Готов поспорить, что это не тот случай — сбежал он не из-за страха. Но я уверен, в следующий раз мы поболтаем подольше. Сумерки опускаются на город, ещё сильнее подчёркивая светящееся нечто посреди храма. Тишина нарушается еле слышным тиканьем часов с маятником. — Он не уйдёт. Его ещё в детстве беспризорником нашли на улице монашки. Он больше привязан даже не к религии, а именно к этому месту. Тебе не удастся вырвать его отсюда. — Но у его сестры же вышло, почему он не может? — Не хочет. — Абсурд. Он может выбрать любую профессию, выучиться на неё, переехать в город, купить машину, ходить по пятницам в бар с друзьями, да что угодно, в конце концов. Никто по своей воле не станет жить рабскую жизнь. Он просто другой ещё не видел. Из приоткрытого витражного окна в помещение залетает ветер, со свистом проносясь по рядам скамеек. Мужчина хмурится и впервые за вечер выглядит действительно живым. — Не смейся надо мной. Я не осуждал твоих решений и ты относись с уважением к моим. Солнечный силуэт начинает терять свою форму, растворяясь в свежем вечернем воздухе. Последние крупицы света подхватывает порыв ветра и проносит их над рогатой головой. — И в этом весь ты, Мефисто. Кавински скрещивает руки на груди и вздёргивает подбородок, кидая острый взгляд на статую перед ним. В глазах пляшут черти, внутри бурлит магма преисподней, но он глубоко вздыхает и берёт себя в руки. Не станет терять лицо перед такой очевидной провокацией: года идут, а Господь всё также любит поиздеваться над ним, напомнить о его позорном низвержении, в очередной раз показав своё мнимое величие. Какие гадкие однако бывают бывшие коллеги…

***

Его тело дрожит. Бросает то в жар, то в холод. Ноги еле держат, из-за чего приходится вновь пасть ниц перед Ним, но Господь не выглядит впечатлённым. Калеб поднимает взгляд и задерживает дыхание: тысячи глаз смотрят прямо в его душу. Как спрятаться от их взора? Как проглотить ком в горле? — Я-я… Я искренне желаю не думать о том случае, но мне кажется, что… — Он зарывается руками в длинные растрёпанные волосы и считает вздохи, чтобы не сойти с ума от грешных мыслей. — Тогда это было нечто большее, чем просто прелюбодеяние. Я чувствую, что не могу просто так отпустить того человека, что ему нужна помощь. Ему нужен я. Из ниоткуда поднимается сильный ветер, который оглушает своим свистом и вздымает чёрное одеяние священника. Калеб закрывает уши ладонями и склоняет голову: ему нельзя противиться воле Божьей. Почему Господь так гневается? В голове всплывают все десять заповедей и он думает о том, что по сравнению с убийством, его грех ничтожен. В ту же секунду он вскакивает на ноги и даёт себе пощёчину: скверна просочилась в мысли, но ему нельзя оправдывать свою порочность. — Я ослушался и готов понести наказание, только прошу, дайте хоть знак — как мне искупить свою вину? В ответ он получает лишь яркую вспышку прямо перед глазами и абсолютно пустое помещение. Калеб оглядывается по сторонам, но вокруг видит только своё отражение. Неужели он сам должен вынести приговор? Но достоин ли он, чтобы судить самого себя? И снова это чувство брошенности наполняет его тело: кто скажет, как правильно жить, если даже Господь от него отвернулся… В кромешной тьме по пустынной улице идёт человек без головы. Он просит прощения у каждого столба, в который врезается по дороге, но никогда не задумывается, почему не получает ответа.

***

Новый день — новые хлопоты: Калеб закатывает рукава и присаживается на корточки. Он в теплице в окружении полуспелых помидоров, стебли которых норовят упасть на бок. Его нередко можно встретить в огороде или на пастбище, да и сюда Калеб заглядывает регулярно. Сегодня у священника непривычный для глаза наряд: белая рубашка и тёмно-коричневые штаны. Приятно иногда надеть что-то не чёрное, жаль ряса у него одна, а фелонь могут только епископы носить. Руки собирают с земли те томаты, которые отчаянно не хотели висеть на ветках, желая поскорее оказаться у кого-нибудь в тарелке. Он крутит их и с досадой осознаёт, что практически каждый третий на один бок зелёный. В последнее время вообще не везёт что-то: то яблоки червивые, то картошка гнилая. Хоть сейчас и ранняя осень, такой неурожай удручает. Калеб складывает овощи в ящик и выходит с ним на улицу, оставляя тот на столе около теплицы. Плотная ткань ложится на помидоры, позволяя им дозреть в темноте, и пастырь направляется к беседке, в которой оставил своё пальто. Утренняя прохлада прокрадывается под тонкий хлопок и он ускоряет шаг. Уже на подходе, Калеб замечает постороннего на территории. Изначально, могло бы показаться, что это кто-то из служащих, но кому в голову придёт идея сидеть у огорода в такую рань, чтобы просто насладиться погодой? Да ещё и довольно скверной погодой: на небе серые тучи, а воздух влажный, как в преддверии дождя. Это явно кто-то из прихожан и ему даже не приходится долго гадать, кто именно. — Вы снова там, где вас не должно быть.        — И тебе доброе утро, мой любимый священник.        Калеб перешагивает ступени беседки и оказывается под крышей, кидая хмурый взгляд на мужчину. Его наряд выглядит необычно: белая водолазка до подбородка, сверху рубашка и жилет, причём тоже белые. На ногах темные брюки со стрелками, а из нагрудного кармана выглядывают круглые очки с красными линзами и золотой оправой, которые на вид стоят дороже всей одежды, что есть в гардеробе у Калеба.        — Я даже не буду спрашивать, как вы сюда попали. — Он присаживается напротив, разглядывая невозмутимую фигуру. — Не боитесь замёрзнуть?        — Отнюдь. Я бы даже сказал, — Кавински наклоняется немного вперёд, чтобы посмотреть на него снизу вверх и мягко улыбается, — что тут жарко.        Священник ещё сильнее хмурится, но понимает, что его знакомый, на удивление, прав. Он переводит недоумевающий взгляд за пределы сооружения, в котором они сейчас находятся, и видит всё то же хмурое небо. Такое противоречие коротит его мозг, но совсем недолго: какой смысл ломать голову, если он никак не может повлиять на происходящее? Тем более, рядом с Кавински постоянно какая-то чертовщина происходит. Это пугает. Настолько, что Калеб не может насытиться.        — Действительно…        Один рукав пальто грустно свисает с лавочки, никому не нужный.        — Зачем вы пришли на этот раз?        Вместо ответа он получает задумчивый взгляд. Кавински встаёт со своего места, заводит руки за спину и делает пару шагов в центр беседки. Он смотрит вдаль и не ясно о чём думает: его лицо выражает тот спектр эмоций, который Калеб просто не способен уловить. Есть что-то в его образе надменное, горделивое, но одновременно мечтательное и нежное. Такие люди обычно бывают либо поэтами, либо шизофрениками. К какой категории его относит священник, не тяжело догадаться.        — Ты выглядишь совсем иначе с нашей последней встречи. — Речь не про одежду, разумеется. Всё намного сложнее. — Я не слышу в твоём голосе скептицизма. Перестал считать меня умалишённым?        — Ох, что вы. — Калеб хмыкает, натягивая улыбку лишь на одну сторону лица, и вздрагивает, когда мужчина садится рядом с ним. Вновь этот близкий контакт, который как Бермудский Треугольник — заставляет стрелку компаса внутри него вращаться в агонии. — Боюсь, что просто смирился. Считаю своим долгом помочь вашим душевным мукам.        Кавински улыбается. Его улыбка такая искренняя и простая, что становится не по себе. В пол оборота тот смотрит на священника, локтем уперевшись в спинку лавки. Виском он падает на свою ладонь, а глазами ласкает образ Калеба.        — Ты просто очаровательный.        — Из ваших уст это звучит… вульгарно.        — Прости, и в мыслях не было тебя обидеть.        Они играют в гляделки и первым сдаётся служитель церкви, опустив глаза в пол. Он сглатывает. Изучающий взгляд уже не вызывает такого страха как раньше, лишь неловкость. Калебу думается, что такого взгляда удостаивается не каждый.        — Ну и? Снова будете уговаривать меня отречься от религии?        — Я никогда не просил тебя отречься от религии. Я лишь хочу, чтобы ты покинул это захолустье. — Кавински поддаётся вперёд и понижает тон, а у Калеба по спине мурашки: в прошлый раз это плохо закончилось. Ну, для кого как конечно… — Ты мог бы побывать где угодно, заняться чем угодно, прожить ту жизнь, о которой было бы не стыдно рассказывать внукам, в конце концов. А ты чахнешь в этой каменной темнице.        — Не вам судить о моей жизни — вы о ней ничего не знаете.        Прихожанин недовольно цыкает и отстраняется, закинув ногу на ногу. Он вынимает очки из кармана и цепляет их на нос. Сквозь красные линзы его радужка пылает ещё ярче и Калеб без стеснения рассматривает эти глаза.        — Какой же ты всё-таки упёртый. Но я считаю, что это твоё достоинство, нежели недостаток, поэтому не могу всерьёз сердиться. Скажи, если я раскаюсь в своём грехе, то ты согласишься на моё предложение?        — Согласиться сбежать из своего дома без гроша за душой? Да ещё и с пугающим незнакомцем? А потом вы удивляетесь, почему я считаю вас безумцем.        Завывающий ветер поднимает опавшую листву с земли и кружит её в воздухе. Кавински молчит, стараясь придумать достойный ответ. После секундной заминки он усмехается, поднявшись с деревянной скамьи, и засовывает руки в карманы. Лёгкой походкой он направляется прочь из беседки и произносит последнюю фразу, даже не оборачиваясь.        — Я очень даже знаком тебе, Калеб.        Собственное имя, сорвавшееся с чужого языка, рассыпается искрами в пространстве между ними. Он уверен, что не представлялся. Неужели этот мужчина обсуждал его с кем-то из церкви? Их встреча оставляет после себя странное послевкусие, но первое, что ясно осознаёт Калеб — ему стало чертовски холодно. Быстро накинув на себя верхнюю одежду, он выходит наружу и осматривается. На этот раз он видит удаляющуюся фигуру, но она выглядит слишком нечёткой и быстро пропадает за очередным углом храма. Священник сильнее кутается в пальто и уходит в сторону жилого здания: надо позавтракать хотя бы.        Задумчивый взгляд блуждает по монастырской территории, пока не цепляется за кое-что странное — с краю, на очередной аккуратно огороженной клумбе, растёт куст дикой розы с мелкими красными бутонами. Казалось бы, совсем обычный цветок, тут таких полно, но вот с этим что-то определённо было не так. Например то, что он горел. Языки пламени облизывают зелёные, немного подмёрзшие листочки и растворяются высоко в воздухе. Нет ни дыма, ни каких-то посторонних звуков — лишь одиноко горящий куст в окружении других, менее симпатичных цветков.        Калеб застывает на месте как олень в свете фар и не может поверить своим глазам. Почему роза загорелась посреди бела дня? Небо же всё в тучах, вот-вот дождь пойдёт, да и других растений пламя не касается. Он выходит из ступора и бежит в сторону теплиц, а возвращается уже с ведром воды: разом выливает всё содержимое на клумбу и открывает глаза ещё шире. Горит. Всё ещё горит. Причём, если присмотреться, то можно увидеть, что огонь не сжигает куст и тот по прежнему стоит зелёный. Ведро грохается на землю, а вместе с ним на колени садится Калеб.        — Да быть не может…        Он трёт руками глаза, но наваждение не уходит. Неужели он получил то, чего так давно желал?        — Прошу, если это не сон, то скажите мне что-нибудь. Я обязательно услышу, только дайте знак.        С десяток секунд он сидит в полной тишине, слышит лишь пролетающую вдалеке ворону. Священник прикрывает рот рукой и не моргает: боится пропустить явление Святого Духа. Вдруг пламя как будто чихает и вытягивается выше к небу.        «Пора определиться. Жизнь — коротка, душа — вечна.»        Раздаётся чёткий голос, абсолютно не похожий ни на один из тех, что он встречал в своей жизни. Сердце Калеба отбивает чечётку. Он поднимается с каменной дорожки и уже хочет кинуться к святому огню, как слышит другой голос — невероятно знакомый, который он узнает из тысячи.        — Калеб?        Он оборачивается на звук и видит стоящего подле него епископа в своём обычном церковном наряде. У того на лице как обычно маска невозмутимости и лишь слегка нахмуренные брови. Мужчина показывает жестом, чтобы тот подошёл ближе и Калеб повинуется, отряхивая колени. Священнослужитель похлопывает его по плечу, а после приобнимает и начинает уводить дальше от клумбы.        — Зачем же на улице молиться? Или чего случилось?        — Да как же вы не видите! Тут же роза…        Обернувшись, он проглатывает задушенный вздох, который так и норовит вырваться из груди: за его спиной нет ни огня, ни даже искорки. На него в ответ ехидно смотрит алая кустовая роза, в которой раз подрывая его уверенность в собственном благоразумии.        — Не знал, что ты так сильно любишь розы.        Калеб грустно вздыхает и разворачивается, позволяя увести себя из этого проклятого места.        — Да. Очень люблю.       

***

Сидя на коленях в абсолютно пустом пространстве, он ощущал себя неживым, как будто последние силы покинули его тело вместе с крупицам сознания. Стеклянные глаза медленно блуждают по полу, цепляясь за ноги единственного гостя этого места. Калеб молчит, не поднимая головы, и вслушивается в давящую тишину. Тревога в его сердце сменилась тоской: зачем переживать, если он сам положил голову на гильотину? Священник видит, как светится край божественного крыла и всё же переводит свой взгляд на Господа, всматриваясь в его идеальные черты лица.        — Я… Мне нечего сказать. — Руки сжимают тёмную ткань в кулаке. Он медленно моргает, запрокидывает голову и тонет в беспросветной пустоте. Голова пустая и тяжёлая, будто по ней ударили чем-то увесистым. — Я не могу разгадать Ваших посланий и мне неведомы Ваши намерения, но с каждым днём мне всё больше начинает казаться, что Вы…        Калеб сглатывает. Большие паузы между словами выдают его растерянность, но он должен сказать то, о чём так долго думал всё это время.        — … не простили меня. И я не считаю это справедливым. Почему одним Вы отпускаете убийство, а я лишаюсь рассудка от самого безобидного греха?        Когда он опускает голову, то видит лишь чужую широкую спину. Бог отвернулся от него и фигурально, и буквально. В горле застрял ком обиды, а сердце его трещит по швам: как жить, когда смысл жизни рассыпался прямо у него в руках? И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает. И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая.       

***

Сегодняшняя вечерняя Литургия не приносит долгожданного успокоения, лишь сильнее тревожа неспокойную душу священника. Он забирает с собой Служебник и накидывает пальто прямо поверх рясы, направляясь в сторону дома. Сквозь тьму, местами разорванную светом фонарей, Калеб видит парочку монашек, которые о чём-то тихо беседуют возле храма. Сил хватает только на то, чтобы поклониться, проходя мимо, и пожелать добрых снов. Уже поднимаясь на свой второй этаж в доме причта, он отпирает дверь комнаты, проходит внутрь, скидывая вещи и верхнюю одежду на стол в углу, и чуть ли не вскрикивает, когда видит постороннего, вальяжно усевшегося на его кровати.        — Ты как тут оказался?!        Кавински пропускает мимо ушей фамильярное обращение и хитро улыбается. Взгляд его обращён точно на священника, одна нога закинута на другую, а в руках он держит книгу, которая кажется смутно знакомой. На этот раз мужчина одет во всё чёрное и без изысков: рубашка, брюки, туфли и больше ничего. Ну точно, как чёрт из табакерки!        Он медленно поднимается, небрежно роняя предмет из рук на пол, и подходит к Калебу, который шарахается от него как от огня. Лицо озаряет лукавый прищур, а руки он заводит за спину.        — Я уже устал обхаживать тебя, Калеб. Я, конечно, восхищаюсь твоим упорством, но тебе-то самому не надоело от меня бегать? Понимаешь ведь прекрасно, что ничего как раньше уже не будет и…        — Как ты ко мне домой попал, я спрашиваю?        Ладонь сжимает в кулак чужой воротник и Калеб меняет их местами так, чтобы теперь Кавински оказался прижат к двери. Выражение его лица резко меняется и алые глаза злобно смотрят снизу вверх.        — Со страху все манеры растерял? А в прошлый раз ты был поласковее. В любом случае, тебе не стоит так себя вести.        — Да хватит мне уже мозги пудрить! — Он встряхивает наглеца, который неведомым способом пробрался в его комнату, и хмурится в ответ. Как же ему это всё надоело: бессонные ночи, муки совести и бесконечные встречи, которые не дают просто забыться. — Не будет как раньше, что ты! Я пытался помочь тебе встать на путь праведный, тратил часы, чтобы подобрать нужные слова, но ты продолжаешь просто изводить меня! Я даже теперь глазам своим верить не могу, а ты имеешь наглость портить мне жизнь ещё больше? Забрался ко мне домой и вновь хочешь непойми чего?        Мужчина скалится и хватает его за кисть: руку внезапно как будто тысячи игл пронзает, отчего священник не сдерживает болезненного стона. Он резко разжимает кулак и отшатывается в сторону, прижимая к себе больную конечность. Да что тут происходит…        — Брось, ты ведь прекрасно знаешь, чего я хочу. Сбеги отсюда вместе со мной.        — Почему я вообще должен согласиться на нечто подобное? — Кавински переводит взгляд на фотографию в рамке, а затем вновь смотрит на Калеба. Медленными шагами он приближается к нему, заставляя ещё сильнее напрячься, но не предпринимает никаких попыток прикоснуться.        — Ну, например, ради сестры.        — Откуда ты…        — Калеб. — Чужой голос отдаётся звоном в ушах и бешеным биением сердца: что-то не так. — Я знаю твоё прошлое, твои секреты, даже то, в чём ты сам себе ещё не признался. Я знаю всё.        Диалог приобретает нотки безумия, из-за чего священник хватается руками за голову и сильно жмурится, пытаясь отогнать наваждение: может он просто придумал этого человека? Что если его галлюцинации зашли слишком далеко и сейчас нет никого в комнате?        Кавински лишь усмехается, смотря на такую жалкую картину, и разминает шею перед ещё более грандиозным шоу. Его пальцы нежно касаются края подбородка растерянного парня и приподнимают голову так, чтобы у них вновь образовался зрительный контакт. И от этого взгляда всё тело бросает в жар. Этот взгляд способен растопить ледники Антарктиды. Этот взгляд сжёг крылья Икара. Зрачки существа, которого язык более не поворачивается назвать человеком, вытянулись по горизонтали, а радужка приобрела янтарный оттенок. На голове в районе висков появились рога, которые плавным изгибом завиваются назад и немного расходятся в стороны. Калеб не может пошевелиться: ужас сковал все его конечности. Он даже не может отстраниться, лишь молча пялится.        — И ты знаешь меня.        Единственный звук, который вылетает изо рта священника — истерический смешок. Что ему делать? Как вылечить свою больную голову?        — Я окончательно рехнулся. — Он так и не двигается с места, но искренне желает, чтобы всё это оказалось сном.        — Ну, конечно же нет. — Пальцы аккуратно скользят дальше по скуле, доходят до уха, а после рука накрывает его плечо. Кавински берётся за чужое запястье и подносит раскрытую ладонь к своим рогам. Калеб вздрагивает от прикосновения: действительно настоящие. Он чётко чувствует холодную кость под своей рукой, из-за чего ситуация становится только хуже, ведь перед ним настоящий чёрт, существо из преисподней, которое всё это время изводило его душу.        — Ты понимаешь, кто я?        — Бес… В ответ он получает только смех.        — Бери выше, Калеб.        Он начинает вспоминать о тех мелочах, которым не придавал значения: то, как безлюдно было вокруг них всегда, как за этим мужчиной тянулась огненно-пьянящая аура превосходства, какими неестественными были его глаза на самом деле и как мысли Калеба растекались в присутствии него. Нет, такое существо никак не могло быть обычной нечистью. Наконец-то он отмирает: вздрагивает, падает на колени, складывая руки в молитвенном жесте, и что-то быстро начинает бормотать себе под нос. Плечи ссутулены, глаза закрыты, на лице холодный пот. Кавински не выглядит впечатлённым — он скрещивает руки на груди и приподнимает одну бровь.        — Серьёзно? Молитва изгнания? Мне начать корчится в муках или лучше кричать в агонии? — Насмешливый тон совсем не трогает священника. Он вскакивает с пола и бежит к столу с крестом, чтобы закончить свой обряд. Когда святой предмет оказывается у него в руках, Кавински вымученно стонет, кладёт одну руку на пояс, а другой трёт лоб. — Каждый раз одно и тоже…        — Изыди, Сатана!        — Ну, брось ты. Я не так уж и плох, как обо мне говорят.        — Ты воплощение всех грехов смертных, ты само зло в физической оболочке, ты…        — А чем Бог по-твоему лучше?! — В одно короткое движение демон оказывается впритык к нему, хватает за грудки и тянет вниз: по спине священнослужителя вновь пробежали мурашки от нечеловеческих глаз собеседника. — Может это по моей указке всех мадианитян истребили? Или я Вавилон разрушил? Ах, прости, совсем забыл про Всемирный потоп, когда Господь решил уничтожить всех людей из-за проступков ангелов?!        — У него были на то причины…        — Да какие могут быть причины для геноцида? То, что они поклонялись другому Богу? А разве Бог не един и не важно, кому ты молишься, ведь он услышит всех? Или, ладно, я ещё понимаю наказать ангелов за то, что те спали с людьми, но убить всех людей? Да даже для меня это чересчур! Ты хоть можешь себе представить, что в загробном мире творилось после такого? На одного убийцу — десятки «грешников», которые были сосланы ко мне из-за любви, не угодной Господу.        Священник хмурится и прикусывает язык. Его сердце начинает биться быстрее от волнения, ведь он не может поспорить с ним. Наверное, даже и не хочет. Когда он впервые обратился к религии все эти события казались такими логичными, что абсолютно не вызывали вопросов, но теперь… Если так посмотреть, то Бог убил столько невинных, что сложно считать его святым после такого.        — А что насчёт детей Иова? Их ведь убил ты. И ради чего?        Взгляд Дьявола становится уже не таким свирепым, более осознанным, но даже на секунду он не задумывается перед ответом.        — И Бог позволил мне это. И разве он сам не разбаловал этого мужчину? Хоть я и ошибся в своих сомнениях по поводу его праведности, не считаю, что его страдания — моя заслуга. Ещё скажи, что грехопадение Адама и Евы всецело на моих плечах!        Имена одних из главных библейских героев приводят Калеба в чувства: откуда в нём столько смелости, чтобы спорить с Сатаной? Если это действительно не его воспалённая фантазия, то он ходит по очень тонкому льду. Священник вздрагивает от прикосновения к своей руке: Кавински забирает крест и откладывает его в сторону, подходя поближе. Чужая дрожь и растерянный взгляд приносят ему истинное наслаждение. Когда Калеб в очередной раз жмурится и открывает глаза, мужчина снова выглядит нормально, без намёка на адское происхождение.        — Послушай, я ведь искренне не желаю тебе зла. — Он теснит парня к столу и кладёт ладони поверх предмета мебели, заключая его в своеобразные полуобъятия. Между ними практически не остаётся пространства и Кавински слышит чужое судорожное дыхание. — Понимаю, что из моих уст это звучит забавно, но придётся поверить.        Калеб сглатывает и еле как выдавливает из себя одно слово. — Почему?        — Потому что я тебе нужен. Как долго ты сможешь жить со своим обостренным чувством справедливости? Как долго ты сможешь сохранять рассудок в условиях постоянной моральной дилеммы? Сделанного не воротишь, Калеб, а Богу не нужен грешник. Я мог бы научить тебя жить заново.        Большой палец надавливает на край подбородка так, чтобы священник наклонил свою голову и посмотрел в искренне лживые, греховно невинные и ужасно прекрасные глаза цвета несгораемой розы.        — Я даю тебе время до конца этой ночи: буду ждать у ворот церкви. Если ты не придёшь, то я больше никогда не потревожу тебя, но если всё-таки объявишься — не пожалеешь.        Мужчина делает шаг назад, убирает обе руки за спину и разворачивается, медленно направляясь на выход. Калеб не пытается окликнуть его: молча смотрит, как тот скрывается за порогом. Дверь закрывается сама по себе и он оказывается в тишине, наедине с собственными мыслями.        В душе буря, в голове туман, а в комнате вновь стало холодно.       

***

Звон разбивающегося стекла, людской гомон, биение сердца, тихий шелест листьев на ветру — какофония звуков заполняет пустоту пространства, где Калеб пытается собрать себя воедино. Он сидит на полу, обхватив колени руками, как ребёнок, который пытается сжаться настолько, чтобы взрослые перестали его замечать. Ему бы может и хотелось откреститься от всех своих дурных мыслей, но он и так погряз в самообмане, не хочется усугублять всё ещё больше. Когда священник поднимает взгляд, он знает, кто будет стоять перед ним, но в этот раз осознание не приносит былого спокойствия. Калеб яростно смотрит на того, кто всю жизнь был для него недостижимым идеалом, и глаза затмевает пелена гнева.        — Всю свою сознательную жизнь я посвятил службе тебе. А что я получил взамен? Лишь одиночество и сплошные запреты.        Шатаясь, он встаёт на ноги и подходит к Святому духу. Посторонний шум больше не отвлекает его: абсолютно всё меркнет на фоне бурлящей злости. Господь, как и всегда, молча смотрит на священника.        — Из-за своей слепой веры, я думал, что у меня нет другого пути, кроме как поклонение тебе. Но твои правила — утопия. Не может человечество жить без единого порока, а за малейший проступок ты судишь слишком жестоко… Ты ведь сам создал нас грешными!        Калеб тянет свои руки к Богу и впервые позволяет себе коснуться его. И касание это корыстное, полное обиды, желчи и боли. Пальцы дотрагиваются до белоснежных крыльев, сжимаются в кулак и дёргают их со всей силы. Он неглубоко и быстро дышит, смотря на свои руки: перья, выдернутые с основанием, соскальзывают с его дрожащих ладоней и исчезают, коснувшись пола. Голова разрывается от мощного импульса и он срывается с места в сторону высокой фигуры. Калеб начинает отчаянно вырывать все перья, до которых может дотянуться. Он не чувствует ничего, кроме желания мести. Ныне невиданная ему кровожадность побуждает дотянуться до нижнего крыла и резко дёрнуть его на себя, чтобы услышать хруст ломающейся кости. Но ему мало. Он впивается пальцами в святые одеяния и разрывает их, рассыпая по полу золотые украшения. Тысячи глаз смотрят на то, как парень с животной яростью валит Господа на спину, и не выражают абсолютно ничего. Пустой стеклянный взгляд ничуть не смущает его: расплата продолжается. За что именно он пытается отомстить, наверное, даже сам Калеб ответить не сможет. Но факт остаётся фактом — с каждой секундой ему становится легче.        Постепенно он замедляется, пока и вовсе не прекращает свой акт насилия. От тела под ним совсем ничего не осталось. Оно буквально рассыпалось на светящиеся крупицы, которые сейчас летают вокруг него. Все звуки стихли. В одно мгновение стало так спокойно, что Калеб просто лёг на спину и уставился в бескрайний, тёмный потолок. Он чувствует, как с его груди пропал тяжкий груз. Клонит в сон. Бывший священник закрывает глаза и позволяет себе не думать о последствиях.        — Так вот каково это, когда в голове действительно тихо.        Улетевшую из родного дома канарейку окрестили мёртвой, а ведь она просто впервые в жизни не захотела возвращаться в клетку.       

***

В единственную имеющуюся сумку Калеб складывает все свои документы, которых оказалось даже меньше, чем он предполагал. Туда же летят парочка денежных купюр среднего номинала и аккуратно сложенная фотография, которую он вытащил из рамки. Калеб бережно разглаживает её и засовывает во внутренний карман на молнии, чтобы та ненароком не помялась. Из открытого шкафа достаёт свитер и брюки, быстро переодевается и садится на кровать, глубоко вздыхая. Всего 10 минут назад он был полон решимости, но теперь… Его ведь предадут анафеме и нельзя будет больше вернуться обратно. Уйти сейчас означает похоронить всё своё прошлое. Калеб усмехается: как будто бы Кавински не говорил ему об этом ранее. Хоть мотивы его до конца и неизвестны, звучит Дьявол чересчур убедительно. А что если это ловушка? Что если он просто решил забрать ещё одну душу в ад? Он испускает глубокий, смиренный вздох, который выражает все его эмоции разом: уже нет абсолютно никакой разницы. И тело, и душа бывшего священника осквернены, ему прямая дорога только в ад. Продолжать жить с надеждой, что его когда-то простят или наконец-то признаться самому себе, что никогда он не был счастлив в этом месте? Ответ очевиден.        Калеб надевает пальто, перекидывает сумку через плечо и тихо, стараясь не скрипеть половицами, выходит из комнаты. Вышмыгнув из дома, он быстрыми шагами преодолевает всю территорию монастыря и вглядывается в темноту за входными воротами: неужели Сатана уже ушёл?        — Меня ищешь? — Калеб дёргается и резко разворачивается, выставив перед собой руки в оборонительном жесте. Но присмотревшись, это действительно оказывается тот, кого он надеялся увидеть у выхода. — Я так рад, что ты пришёл.        Лисья ухмылка озаряет и без того довольное лицо мужчины. Он подходит ближе и теперь уже Калеб понимает, что его светящиеся глаза — не фигура речи, а неоспоримый факт. Если присмотреться, то радужка действительно выглядит неестественно яркой в темноте, да и ещё и красная. Под стать Дьяволу, пожалуй. Парень с сумкой выходит из транса и прикладывает указательный палец к губам, шипя на Кавински. Тот лишь приподнимает бровь и осматривается по сторонам: вокруг никого. Он поворачивает голову на Калеба и просто ждёт.        — Не кричи так, нас охрана заметит.        — Ах, ты об этом. — Фигура в чёрном медленно проскальзывает мимо бывшего священника, чуть задев того плечом, и подходит ближе к воротам, которые открываются от одного лёгкого касания. Не заперты. Как странно.        — Они всё равно не услышат. — Брошено через плечо так просто и безмятежно, что Калеб абсолютно точно чувствует подвох.        — Ты что… убил их?        В ответ он слышит приглушённый смех, который становится ещё тише по мере того, как Кавински выходит за территорию храма и растворяется во мраке ночи. Калеб сглатывает, но всё-таки шагает за ним в неизвестность, стараясь не придавать значения таким мелочам, как внезапная пропажа парочки людей из монастыря. Подумаешь…        Ноги ступают за ворота, а глаза ищут спутника, который оказывается сбоку от него: пристально смотрит на парня, как будто берёт на слабо. Этот взгляд больше не пугает, а даже наоборот — интригует. Откуда-то в Калебе просыпается эта жажда неизвестного, которая заставляет засунуть голову в пасть льва и надеяться, что тот ручной. Но это смешно: как много домашних львов в саванне?        — Не приписывай мне вымышленных грехов, у меня и своих хватает. — Парень напрягается, смотря как мужчина тянется к нему, и ждёт подвоха. Но случается то, чего он совершенно не ожидал — Кавински щёлкает его по носу. Простое, даже какое-то дружелюбное действие заставляет Калеба глупо хлопать глазами. — Спят они просто.        — А… ну ладно. — Растерянно выговаривает он и разжимает лямку сумки, которую всё это время неосознанно комкал в ладонях.        Дьявол кидает на него последний шаловливый взгляд и разворачивается, чтобы наконец-то дойти до близстоящего автомобиля. Калеб пытается рассматреть простенький транспорт, и видит лишь его угловатые очертания. Говорила ли ему мама в детстве не садиться в машину к незнакомцам? Скорее всего да, но мамы он не помнит, а с Кавински они уже больше чем незнакомцы, поэтому парень тяжело вздыхает перед открытой дверью и садится на переднее сиденье.        Поездка выдаётся достаточно тихой, чтобы Калеб успел погрузиться в сон: уже скоро рассвет, а всю ночь он потратил на то, чтобы не сойти с ума. Когда тело начал покидать адреналин, сразу же появилась сонливость, а тревожные мысли перестали казаться такими уж важными. Спустя примерно час молчаливой дороги под тихую музыку, среди которой преобладал джаз и классика, они останавливаются около вокзала. Кавински глушит автомобиль и переводит взгляд на привалившегося к окну парня. Его губы чуть приоткрыты, а густые чёрные ресницы подрагивают, когда зрачки двигаются под веками. Острые черты лица сглажены мягким светом фонарей с парковки, который обрамляет его утончённый профиль. Прямой нос, ярко выраженные скулы и отпущенные по плечи волосы — Калеб идеал красоты, как физической, так и духовной.        — Приехали, соня. — Сатана щёлкает пальцами около его уха и тот дёргает головой, постепенно приходя в себя. Бывший священник разлепляет свои очи с огромным трудом: веки как свинцом налиты, хочется простого человеческого — оказаться головой на подушке. — Пора менять транспорт.        — Мгх…        Калеб выползает из машины и трёт глаза, дабы всё вокруг перестало быть таким мутным. С любопытством озирается по сторонам, провожая взглядом людей с чемоданами. Последний раз когда он был на вокзале, они с Кейт попрошайничали на еду. Так себе воспоминания. Кавински жадно следит за каждым его действием, но никак не комментирует, лишь зовёт за собой в здание, а потом уже и на платформу. По словам мужчины, нужный им поезд ещё не пришёл, поэтому Калеб садится на ближайшую лавку и опускает взгляд на свои ботинки. Почему-то именно сейчас в груди стало по-настоящему пусто, как будто от него кусок оторвали. Он слышал, что такая резкая смена эмоций — это болезнь. Неужели всё-таки болен…        Парень поднимает глаза на Кавински: тот стоит с непойми откуда взявшейся сигаретой меж пальцев и немигающим взглядом смотрит на рельсы. Даже мимо проходящие люди не выводят его из транса, лишь тонкая струйка табачного дыма свидетельствует о том, что мужчина не мираж. Только гудок приближающегося состава заставляет его сделать затяжку и отойти от края платформы. Калеб не видит смысла придавать значения вещам, которые кажутся слишком обыденными на фоне всех случившихся событий. Вдруг он просто поездов боится, кто его знает.        Дьявол боится большой едущей коробки.        Калеб усмехается: что вообще может пугать властелина ада?        Сигарета выброшена и догорает уже на путях. Кавински бросает на него беглый взгляд и подходит к проводникам, которые молча пропускают его внутрь, даже не спросив никаких документов. Девушка в форме лишь мило улыбается и проверяет билеты других пассажиров. Калеб в растерянности смотрит на всё это и торопится догнать своего спутника. К великому удивлению, его также никто не останавливает, поэтому он быстро поднимается в вагон и озирается по сторонам. Нужная ему фигура находится быстро: в десятке метров от входа сидит Кавински и задумчиво смотрит в окно. Калеб подходит к нему и садится напротив, снимая сумку с плеча и кладя её на колени. Пару секунд они смотрят друг на друга так, будто видят впервые, а после мужчина нарушает неловкое молчание.        — Спрашивай.        — Что? О чём спрашивать?        — О чём захочешь. У тебя же на лице всё написано. Задавай свои вопросы, и если они меня устроят, то я отвечу.        Он закусывает губу и отворачивается: осознание того, насколько очевидна его нерешительность, бьёт по эго. С другой стороны, нельзя упустить возможность узнать чуть больше о самом Дьяволе.        — Откуда ты знаешь этих людей из экипажа?        Кавински прислоняет два пальца к губам и ухмыляется. Сразу становится понятно, как он доволен заданным вопросом. Парень напротив поворачивает голову обратно и стоически выдерживает зрительный контакт. Он чувствует, как эти красные глаза, точно языки пламени, облизывают его силуэт, разжигая костёр эмоций. Становится душно. Его грудь тяжело вздымается. Он не отводит взгляд.        — Я и не знаю. — Явно не тот ответ, на который рассчитывал Калеб.        — Но тебя не остановили при входе. Никто даже не обратил на тебя внимания, будто ты тут каждый день появляешься.        Мужчина наклоняет свою голову в бок, улыбается, слово кот Чеширский, и щурится. Если бы у Калеба спросили, как можно описать его сейчас одним словом, то он бы ответил — хвастун. Одна только поза Кавински показывает всю степень наслаждения сложившейся ситуацией.        — Просто меня знают все. И никто одновременно. — Даже судоку было интереснее разгадывать, чем слушать подобные пафосные речи. — Смотри-ка в чём дело, я — Дьявол. Сатана. Я имею практически безграничную власть и, в отличие от Бога, не вижу проблем в том, чтобы копаться в головах людей. Я могу видеть их прошлое, даже то, которое они сами не помнят. Я могу внушать им что-то, а они даже не поймут, что это не их мысли. Я могу заставить всех людей вокруг не замечать меня, но если вдруг понадобится, то я тут же стану их давним знакомым, постоянным клиентом, инвестором, братом невесты… Ну, в общем, ты понял. Но если ты вдруг захочешь узнать потом у этих людей что-нибудь про меня, то они даже моего имени не назовут. Потому что никогда и не знали его.        По спине пробегают мурашки от таких слов. Сначала Калеб сомневался в честности этого существа, но теперь он даже жалеет, что тот так откровенен с ним.        — И как давно ты читаешь мои мысли?        — Ох, Калеб, чем ты меня слушал? — Кавински качает головой и замолкает, пока проводники объявляют об окончании посадки. Ещё через минуту поезд трогается. — Повторюсь, я практически всемогущий. Да, я могу внушать мысли кому-то, но слышать их собственные — нет. Даже когда я вижу прошлое, для меня это как фильм на плёнке, только от первого лица — сухие факты да и только, никакого закадрового голоса.        Оба молчат. Бегущий за окном рассветный пейзаж раздражает периферийное зрение, но никто из них не отворачивается. Дьявол даже не скрывает то, что просто напросто промыл мозги Калебу. Он игрушка в его руках: нажмешь на грудь и скажет, что захочешь, протянешь за нитку на спине — пойдёт куда позовёшь. Но это всё равно ничего не меняет. Хочет ли Калеб уйти сейчас? Нет. Желание остаться — искреннее или навязанное? Он не знает. Не хочется делить мысли на свои и чужие, если они все у тебя в голове.        — Почему я? Зачем тебе понадобился заурядный священник?        — Зачем, говоришь… — Поезд слегка подпрыгнул на рельсах и продолжил монотонно громыхать. Силуэты деревьев в окне перестали быть одной чёрной кляксой и приобрели очертания: солнце восходит. — Больше, чем вкушать греховную жизнь, я люблю оказываться правым, поэтому хочу предложить тебе пари. Если по окончанию месяца, проведённого «на свободе», ты скажешь, что искренне счастлив, то я выиграл, если нет — выиграл ты. Ставок нет и ты при любом раскладе окажешься в плюсе, потому что в случае моего поражения, я обещаю вернуть всё как было. Буквально. Ты приедешь в свою церквушку и никто даже не вспомнит о твоём исчезновении. Звучит заманчиво, не правда ли?        То, что предлагает Дьявол, всегда должно быть рассчитано на получение им выгоды. Так было написано в трактатах. Но ещё в них писали о том, что Сатана похож на огромного козла с пентаграммой на лбу, а кости динозавров Бог спрятал в землю, чтобы проверить преданность человечества. Калеб чувствует, что есть в этом споре какая-то третья сторона и хочется узнать, что же всё-таки тут происходит, но нет, он не идиот: видно, как Кавински уходит от чёткого ответа, значит правды ждать не стоит. Пока что, по крайней мере. В любом случае, теперь он хотя бы знает цель их побега.        — То есть, ты даже душу мою не попросишь в случае своего выигрыша?        — Твоя душа и так будет моей после смерти, мне просто нужно немного подождать. Тем более, у меня этих душ полные котлы — какой от них толк?        Он видит смятение на лице своего спутника, но решает не подначивать его. Тот всё равно согласится.        — Хорошо, но у меня будет одно условие.        — Ты смеешь ставить мне условия? — Калеб напрягается, словно загнанный в клетку зверёк. На лице мужчины расцветает хищный оскал, а взгляд перестаёт быть таким уж скучающим. — Как интересно. Я тебя слушаю.        — Я бы… Если я всё же выиграю, то не возвращай меня обратно в мой монастырь и не стирай никому память. Ты прав в том, что моя душа уже грешна и нет смысла притворяться, будто ничего не было. Просто не преследуй меня — этого будет достаточно.        — Беру свои слова обратно — это совсем не интересно. Я то думал ты попросишь богатство или воскресить кого-нибудь. Ну или гарем, на худой конец.        — Многожёнство — это грех!        — Правда, что ли?        Уже на рефлексе Калеб делит весь мир на чёрное и белое, на грешное и праведное, с запозданием вспоминая, кто перед ним сидит. Маленькая перепалка не получает продолжение, потому что парню хочется уже поскорее разобраться с правилами игры, которую он начал.        — Так и что в итоге?        — Да мне вообще всё равно в этом плане. Не хочешь возвращаться в церковь — мне же лучше. Поэтому, да, я принимаю твои условия.        — Тогда я принимаю твоё пари.        Кавински протягивает руку и, тяжело вздохнув, Калеб пожимает её. Он ожидает подвоха или хотя бы какой-нибудь мистики, но ничего не происходит. Чужая тёплая ладонь идеально помещается в его собственную, будучи чуть меньше. Взгляд неосознанно цепляется за сухую кожу на тыльной стороне, на которой красуется пара рубцов неизвестного происхождения. Они разрывают физический контакт и смотрят друг на друга: ещё не знают, что этот миг стал началом конца обоих.       

***

Только очнувшийся от прохладной ночи город встречает их шумной толпой и мигающим светом фонаря. Калеб с интересном озирается по сторонам: когда он был тут в последний раз, всё выглядело иначе. Не ясно, как именно, но точно иначе. Он сильнее кутается в пальто и старается не отставать от Кавински, который, не оглядываясь, идёт в сторону большого, явно винтажного, здания. На входе их встречает хмурая охрана и швейцар. Его спутник проходит мимо, а Калеб успевает только приветственно кивнуть хостес, прежде чем мужчина отойдёт от ресепшена. Они вместе заходят в лифт, молча преодолевают расстояние до нужного этажа и направляются к номеру категории «люкс». Такие роскоши для бывшего священника в новинку, из-за чего ступать по бархатному ковролину до ужаса некомфортно. Ещё хуже становится, когда они переступают порог «скромной» обители: роскошь так и льёт из окон помещения. Большая гостиная, две спальни, даже большая кухня с плитой есть — Калеб начинает сомневаться, что это просто гостиница.        Пока он неловко мнётся при входе, Кавински чувствует себя как дома — разувается, вальяжно подходит к окну, расстёгивая пару верхних пуговиц рубашки на ходу, и раздвигает шторы в стороны. Его фигура отлично вписывается в интерьер номера, от чего Калеб разрешает себе немного попялиться на эту спину, руки, талию и… Взгляд резко уходит в сторону. Какая дикость — говорит ангелочек на плече. Ну мы всего одним глазком — говорит чертёнок на другом. Нам всем следует выспаться — стонет голос разума.        — Знаешь, а ты выглядишь иначе, нежели я тебя представлял. — Он снимает обувь, кладёт сумку на диван и садится рядом с ней, не решаясь вновь взглянуть на мужчину. Тот хмыкает, дёргает шторы обратно и разворачивается. В его глазах хитрый помысел, походка лёгкая, с нотками самолюбия, а руки ловкие: приподнимают подбородок Калеба, пока тот считает количество виноградин на столе перед ним. Прерывают его на 16, кстати.        — Неужели разочарован? — Кавински цепляет пальцами свободной руки следующую пуговицу на рубашке. Ещё одна и будет видно живот. Парень смотрит выше и лицо над ним в один миг становится томным и расслабленным. — Мне казалось, что ты вполне удовлетворён моим телом.        События того самого вечера у Калеба в голове под сотней замков, поэтому даже если он захочет, то не сможет вспомнить подробности. Его сознание тогда, как через мясорубку пропустили, но кое-что всё-таки отложилось на подкорке — то приятное покалывание в конечностях и сладкое наслаждение после встречи. Он дёргает головой, отцепляя от себя чужую ладонь, и чувствует прилив неловкости. Хотелось бы сказать, что у Кавински ни стыда, ни совести, но это будет скорее констатация факта, нежели упрёк.        — Я вообще не об этом.        Собеседник закатывает глаза: какой упёртый попался. Ну ладно, он подождёт. У него в запасе всё время мира, в отличие от Калеба.        — Ну разумеется, ты не об этом. — Кавински садится на диван, закидывает одну руку на спинку, но не касается чужого плеча, давая парню вздохнуть спокойно. — Вообще, это тело и не моё по сути.        — Ты о чём?        — О том, что я, как высшее существо, не имею физической оболочки с момента появления на свет. Бог и ангелы — эфемерные создания, которые сами создают себе сосуды из чистой энергии по необходимости. Я же, бывший участник того недалёкого сборища, обладаю схожей природой сущности. Поэтому, зачастую, ангелы выглядят намного более жуткими, нежели я. Хотя, ты прав, в аду дресс-код чёткий, приходится на копытах ходить.        Хмурый взгляд и затянувшееся молчание подсказывают, что человек не особо удовлетворён подобным ответом.        — То есть, ты сам создал это тело?        — Ну, не совсем. — Он потягивается, наслаждаясь щёлканьем позвоночника и несовершенностью своей оболочки. Теперь обе его руки закинуты за голову, глаза прикрыты, а лицо выглядит уставшим. — Тут смотри, как получается, я ведь бессмертен, да? И за сотни тысяч лет монотонного пребывания в этом бренном мире я перестал получать удовольствие от чего-либо. Даже получив вседозволенность на роли властелина преисподней, я не знал как себя занять. А когда жить становится слишком просто, начинаешь придумывать себе какие-нибудь сложности, да? Вы же люди постоянно так делаете. И когда я вспомнил об этом, то решил коротать вечера в мире смертных. Но какой от этого смысл, если у меня абсолютно идеальная оболочка? Ни есть, ни спать не надо, боли не чувствую, желаний никаких тоже не испытываю. Поэтому я решил, что для примитивной жизни мне и сосуд нужен соответствующий. И вот мы перемещаемся в настоящее, когда ты задаёшь свой вопрос. Мой ответ: нет, это не моё тело, я позаимствовал его у обычного человека.        — Во-первых, почему половина твоих слов звучала как завуалированное оскорбление? — До ушей доносится тихий смешок, но не более: его, как всегда, филигранно проигнорировали. — И… ты убил человека только ради того, чтобы пожить за него?        — А какое же это убийство, если душа бессмертна?        Калеб молчит. Вопрос, ответ на который зависит от собственных ценностей. Что для тебя важнее: жизнь настоящая или загробная? Ещё пару дней назад он бы без раздумий ответил, что второе, но сейчас Калеб каждый раз спотыкается об эту мысль. Когда он оглядывается, то от падения его всегда спасает чья-то заботливая рука. Наверное, у него ещё есть время поразмыслить над этим.        — Ладно, допустим. И по какому принципу ты выбираешь своих жертв? — Мужчина вздыхает и открывает свои глаза. Он заглядывает в лицо Калеба, прищуривается и прикидывает все «за» и «против» подобных откровений.        — Спроси меня как-нибудь позже и возможно я даже отвечу.        Взаимное копошение в мозгах друг друга подходит к концу. Сонливость накатывает на обоих с новой силой, но если один старается этого не показывать, то второй покорно уходит изучать свои покои. Калеб смотрит на настенные часы, показывающие почти 10 утра, и надеется, что вместе с новым знакомством у него не появится новый режим сна. Голова касается подушки, глаза смыкаются, а тревоги уходят на второй план — пусть самоанализ приходит позже, энтузиазма нет дома.       

***

Спустя день, который Калеб потратил на отдых и экскурсию по окрестностям, Кавински зовёт его «просто прогуляться». Вот только складывается впечатление, что маршрут их далеко не хаотичен и идут они в какое-то конкретное место. Его спутник впервые оделся по погоде: длинное красное пальто с меховым воротником, белая водолазка и всё те же круглые красные очки, за которыми прячутся не менее красные глаза. Мужчина суёт руки в карманы и рассекает улицу вальяжной походкой, смотря только перед собой. Калеб пытается подстроиться под чужой темп, но периодически теряется в своих мыслях и обгоняет его. После очередного такого выпада вперёд Кавински вздыхает и вовсе останавливается.        — Не хочешь рассказать что-нибудь о себе? — Попытка привлечь чужое внимание и скрасить молчаливую прогулку. Бывший священник хоть и пытается вести себя сдержанно, но выходит паршиво — как будто он всю жизнь только и ждал, чтобы показать свой истинный темперамент. — Мне интересно услышать о твоём прошлом.        — А? — Парень оборачивается на звук и пару раз глупо моргает. Через секунду он хмурится. — Ты и так всё про меня знаешь. Сам же кичился «знаю даже то, о чём ты не помнишь» или как там было?        Его спутник приподнимает одну бровь и смотрит на Калеба как на идиота. И почему только с людьми так сложно?        — А ты знаешь, что я выбрал жить как человек, а люди мысли друг друга читать не умеют. Да и я, впрочем, тоже. Вот ответь мне, почему твоей сестре сбежать удалось, а ты сам даже не пытался? Я же вижу, что ты бунтарь по природе, Калеб. Откуда такая религиозная робкость?        Настолько чёткие и правильные вопросы ему давно не задавали: сам Сатана сейчас смотрит в его душу. Он задумывается. Кавински близок к правде в своих рассуждениях, но всё ещё упускает маленькую деталь: их с Кейт воспитывали по-разному. Из неё растили очередную монашку, а он был на попечительстве непосредственно у Войда. Когда сестре с рук сходили постоянные побеги и визиты в соседние деревни, за Калебом всегда наблюдала минимум одна пара глаз. Ноги сами начинают медленно вести его дальше по улице и Кавински молча следует за ним, терпеливо ожидая продолжения диалога.        — Наши с Кейт родители умерли, когда нам ещё тринадцати не было. Даже спустя столько лет я с ужасом вспоминаю то время, но не из-за большой любви к ним, а из-за той жесткой истины, которую нам пришлось усвоить в столь раннем возрасте: мы никому не были нужны. Ни один родственник, узнавший о нашем горе, не стал помогать, только парочка отправила письма с сочувствием, но не более. Зачем ребёнку читать о том, как ты сожалеешь о гибели его родителей? Как это должно было мне помочь? — Калеб вновь погружается в воспоминания, а шаги его становятся всё более нерасторопными. — Нашу квартиру отдали государству, а мы оказались в ближайшем приюте. Да и там нас ждал сюрприз — детдом был переполнен. На всех сирот просто не хватало коек, а иногда даже еды. Мы с Кейт уже начали готовить себя к такой жизни, решая по каким дням кому будет доставаться печенье к чаю, но тут в приют начала часто заходить одна женщина. Они с воспитательницей часто по долгу разговаривали о чём-то, но подслушать нам никогда не удавалось. И в один день эта женщина предложила нам возможность начать жить в новом месте. Она сказала, что там у нас у каждого будет своя комната, много еды и цель в жизни. Так я и оказался в церкви. Я не могу сказать, что жалею, даже наоборот — вернись я в прошлое, не стал бы ничего менять. По началу было тяжело привыкнуть к куче незнакомцев, а если учесть, что нас с сестрой взяли в тот монастырь в качестве исключения и детей там не было от слова совсем, то даже страшно. Но всё было правда хорошо. До поры до времени… — Маленький камешек, которому не повезло оказаться на пути у Калеба в эту секунду, оказывается откинут носом ботинка в сторону. Кавински продолжает цепную реакцию и смахивает его с тротуара прямо под колёса ревущих автомобилей. Никто не комментирует свои действия, у обоих это выходит неосознанно: маленький акт насилия в сторону бедной гальки. — Мы росли и правила для нас начали меняться. Всё реже мы стали видеться с сестрой: ей всегда хотелось идти против системы, а я стал её заложником. Епископ Войд был моим негласным наставником. Я учил и делал только то, что он мне говорил. И всё было хорошо, меня вполне устраивала такая жизнь, ведь вера помогла нам обоим обрести новый дом. Вот только Кейт так не считала. Её обременяла роль «прислуги», как она сама говорила. Только ей стукнуло восемнадцать, как Кейт начала планировать побег. Разумеется, меня она звала с собой, но… Я не чувствовал тогда, что это будет правильно. И пытался отговорить её, но безуспешно. Видимо устав со мной спорить, в один день она просто исчезла. До сих пор даже представить не могу, куда она ушла. Но… Когда ты уговаривал меня уйти, сказал, что я должен сделать это ради сестры. Скажи, с ней всё в порядке? Ты знаешь, где она живёт?        Удовлетворённый чужими откровениями, которые позволяют ему глубже погрузиться в разум Калеба даже без использования потусторонних сил, Кавински хмыкает и переводит на него свой взгляд. — Да.        Чётко, обнадёживающе, но катастрофически мало. Ему хочется узнать больше о сестре, которую не видел практически десять лет.        — Ну и? Ты знаешь адрес? Расскажи мне про неё, про её досуг, кем она работает…        — Это ни к чему сейчас, Калеб. — Взгляд мужчины скользит по идущим им навстречу прохожим. — Лучше скажи, ты жалеешь, что принял моё предложение? Жалеешь, что ушёл?        Калеб останавливается. Его мысли всё ещё приватны и есть возможность выдать желаемое за действительное, просто напросто обманув Сатану, но чем тогда он будет лучше? Ещё тогда, в церкви, было решено верить ему, поэтому Калеб хочет быть искренним. Хуже уже точно не будет.        — Я не готов дать ответ на этот вопрос. Не могу я окончательно отречься от религии, по крайней мере в этом мне мешает стоящий передо мной Дьявол. — Калеб усмехается и выдавливает из себя слабую полуулыбку. — Спроси меня как-нибудь позже и возможно я даже отвечу.        Собственная ехидная фраза вернулась к Кавински бумерангом, но это ничуть не задевает. Даже наоборот — приятно слышать нотки веселья в его голосе. Он молчит, но приподнятый уголок губ говорит сам за себя.        Только они собираются вернуться к своей неторопливой прогулке, как что-то ударяется об ногу Калеба. Тот смотрит вниз и видит зарёванного ребёнка с растрёпанными волосами. Маленький человек поднимает на него свои большие глаза-блюдечки и он осознаёт, что это девочка. На одной из её косичек отсутствует бант, щёки розовые и по ним текут слёзы. Малышка шмыгает носом и цепляется рукой за чужую штанину, шестым чувством ощущая, что Калеб не сделает ей ничего плохого. Презрительный взгляд алых глаз скользит по донельзя жалкому, для Кавински, существу. Он скрещивает руки на груди и продолжает следить за чужой реакцией: как же поступит его спутник?        Высокая фигура склоняется над ребёнком, чтобы сесть на колени, не обращая внимания на грязный тротуар и сырость вокруг. Когда лицо Калеба стало на одном уровне с глазами девочки, он смахнул слёзы с её щёк большими пальцами, пригладил волосы и убрал их за ухо. Пышные ресницы медленно хлопают, ручка тянется вытереть нос и вздохи её становятся менее рваными. Она фокусирует всё своё внимание на мужских руках, которые пытаются привести её в порядок.        — Как тебя зовут?        — Ма… Мама говорит, что мне нельзя разговаривать с незнакомыми дядями. — Девочка ещё раз шмыгает носом и переводит взгляд на Кавински: по телу тут же пробегают мурашки и она дёргается в сторону, вот-вот норовя снова расплакаться. Калеб смотрит себе за спину, но видит лишь спокойное лицо мужчины. Неужели его дьявольское очарование на детей не работает? Хотя, оно и не удивительно: слишком чистые души.        Он разворачивается и переставляет ноги так, чтобы закрыть ей вид на пугающего незнакомца.        — Тише-тише. — Ладонь аккуратно гладит её макушку и ребёнок отвлекается на это прикосновение. — Ты потерялась, да? Не бойся, мы поможем тебе найти маму.        — Мы? — Брови Кавински взлетают на лоб и теперь он сверлит взглядом уже чужую спину.        — Да. — Лёгкий ветерок кусает его за щиколотку и парень всё-таки решает подняться с Земли, прихватив с собой кроху: та умещается у него на руках и даже не сопротивляется. — Потому что я не смогу её бросить тут одну, а ты сможешь уйти без меня. Тем более, своей помощью ты бы очень сильно упростил наши поиски.        Надменное высокомерие трещит по швам, когда он слышит эти слова. Куда делась вся робкость Калеба? Ну, та самая, из-за которой он ему в глаза смотреть боялся прошлой ночью. Или та, с которой он общался с ним в поезде. Кавински пытается решить что больше всего веселит его в данный момент: чужая дерзость или то, что он не собирается спорить. Мужчина долго всматривается в милое ему лицо, а потом взгляд соскальзывает на близстоящие дома и прохожих. Долго искать не приходится — он уже знает как выглядит мать Элис и найти её не составляет труда. Неправильное чувство с подтекстом «да что я вообще творю» умирает ещё в зародыше, ведь он Дьявол — что хочет, то и творит!        Жестом головы он показывает в сторону, где находится взволнованная женщина, похожая на девочку. Калеб щурится, вглядываясь в толпу, и тоже видит нужного ему человека. Сдвинувшись с места, у него завязывается короткий диалог с ребёнком, а-ля «какой твой любимый цвет» и «а у тебя есть домашние питомцы»; Кавински не особо вслушивается.        В какой-то момент взгляд взбалмошной матери цепляет за эту троицу и она срывается с места, выхватывая ребёнка из рук Калеба. Женщина быстро осматривает своё чадо, прижимает её голову к груди и что-то шепчет. Кинув хмурый взгляд на мужчин, она разворачивается и удаляется прочь, не сказав ни слова. Бывший священник лишь вздыхает и ещё пару секунд смотрит ей в спину.        — Всё ещё считаешь, что все люди достойны твоей милости? — Нотки ехидства в чужом голосе заставляют Калеба обернуться.        — Да. — На лице ни грамма обиды, в глазах только спокойствие и безмятежность. Удивительная смена настроения заставляет Кавински насторожиться. — Я делаю это не ради благодарности, а потому что иначе просто не могу. Ведь знаю одну простую истину: нет плохих людей, есть дурные мысли. Наверняка у этой девушки были свои причины для излишней осторожности, и я скорее жалею её, нежели гневаюсь.        Треск. Звон. Тишина. Неподдельная искренность остроконечной стрелой вонзается в то место, где должна быть его душа. Грудную клетку сковывают свинцовые цепи, вздохнуть совсем не получается, а в голове только лишь одно: поздно. Ему самому уже поздно думать об этом. Впервые он чувствует, что кто-то смог проехаться по его больному месту. Отвратительное ощущение заставляет отвести взгляд и поджать губы. И почему на него это правило не действует?        — Твоя доброта тебя погубит.        — Возможно. Но я умру без сожалений.        Кавински не хочет продолжать этот разговор. Без объяснений он поворачивается к Калебу спиной и возвращается к их прежнему маршруту. Чужая отрешённость не то чтобы удивляет, скорее интригует.        — У тебя брюки теперь грязные. — Как бы невзначай брошено через плечо.        Быстрый взгляд на ноги, а потом он пытается отряхнуться: к сожалению, это не помогает. Парень хмыкает и догоняет своего спутника. — Да чёрт с ними.        Одна бровь мужчины удивлённо приподнимается, а глаза пытаются разглядеть мимику Калеба. Тот не злорадствует и даже не смеётся. — Это ты меня так в звании решил понизить или… — Он смотрит по сторонам и заговорщически понижает тон. — Ты и впрямь чертей видишь?        — Что? Нет-нет, так люди просто говорят иногда.        — Не знаю, о чём там говорят другие, но лично я никак не причастен к твоим испачканным штанам. — Секундная заминка и на его лице расцветает что-то лукавое. — Не моя вина, что ты так сильно любишь стоять на коленях.        — Избавь меня от своего пошлого юмора.        — Что ты, Калеб! — Кавински наигранно прижимает обе руки к сердцу и сразу же меняется в лице: глаза широко открыты, бровки домиком, а взгляд без былой хитрости. Сама невинность прям. — Ноги нам даны, чтобы службу в церкви стоять, разве нет? О чём ты только подумал!        И вновь его искусно подкололи. Шутка про его отречение подкрепляется внезапно раздавшимся колокольным звоном. Калеб озирается по сторонам, пытаясь увидеть хоть одну монастырскую главу, но тщетно: создаётся ощущение, что звук исходит непосредственно с неба. Над ним смеётся сам Бог…        Минуя наверное уже третий цветочный магазин за сегодня, они выходят на улицу с жилыми домами. Причудливые, пёстрые, непохожие друг на друга сооружения, нелепо выбиваются из общей картины тоскливой осени. На балконах стоит парочка людей в свитерах и с сигаретами между пальцев: они о чём-то переговариваются, громко смеются, привлекая внимание прохожих, и в целом выглядят довольно приятными личностями. Этот район вызывает у Калеба смешанные чувства своей нетипичностью и… шумом. Непривычно, но интересно. Озираясь по сторонам, он даже не сразу замечает, что Кавински рядом и нет вовсе. Парень резко разворачивается, но долго потеряшку искать не приходится — тот стоит около витиеватого крыльца и задумчиво смотрит на верхние этажи. Калеб подходит к нему и разглядывает то же самое окно. Вроде ничего необычного.        — Ты чего?        Спустя секунд двадцать, он начинает думать, что над ним снова издеваются, но мужчина всё же награждает его коротким ответом. — Пришли.        — А куда мы пришли? — Вот так с ним всегда: ощущение, будто в руках бомба, ты не знаешь как провод резать, а на связи пьяный штурман, который храпит в рацию. Когда не надо, то болтает без умолку, а если что серьёзное, то лишний раз не перенапряжётся. Приложить бы его разок об…        — К Кейт.        Все мысли разом испаряются из головы, когда Кавински смотрит на него. Калеб не верит своим ушам. Они всё это время шли к его сестре? И Кавински даже не предупредил его об этом? Смятение смывает лавиной счастья, оставляя после себя неприятный тревожный осадок: он не готов. Больше всего на свете Калеб хотел встретиться с Кейт, но когда он буквально стоит у порога его дома — ноги наливаются свинцом и язык присыхает к нёбу. Страшно облажаться. А вдруг она была счастлива от него избавиться? Вдруг так и не простила? Она ведь даже не писала…        — Ты шутишь. — Оба знают, что он не шутит.        Кавински хмыкает, рассматривает парня так, будто видит впервые, говорит «квартира номер 5» и уходит прочь, тут же сливаясь с толпой. Ошарашенный Калеб остаётся один на один со своим роком, взглядом потерянного котёнка рассматривая дом перед собой. Глаз цепляется за какой-то рисунок на стене: равнобедренный красный треугольник, повёрнутый одним концом вниз, поверх которого большими буквами написано «Y.M.C.A.». Потом он обращает внимание на таблички около входа с номерами квартир и именами жильцов. Под цифрой 5 действительно написано «Кейт». Просто «Кейт», ничего больше. Он толкает дверь, переступает порог и оказывается на общей лестничной площадке. Интересный интерьер и малое количество квартир создают какую-то особенную атмосферу уюта, будто впервые слово дом обрело визуализацию. Совсем не похоже на монастырь. Тут как будто всё настоящее, пропитанное любовью. Даже картины в коридоре висят. Парень поднимается по лестнице, продолжая удивляться столь приятному месту, и замечает нужное ему жилое помещение. Палец замирает над дверным звонком: он колеблется, даже вовсе убирает руку в какой-то момент. Впервые в жизни его так сильно грызёт совесть. Ни свет ни заря решил завалиться в дом к сестре, которую 8 лет не видел. А если за порог выставит? А если скажет не возвращаться? А если не узнает…        Очередное «а если…» прерывается резко распахнувшейся входной дверью: Калеб еле успевает уклониться от возможного удара по лицу. На пороге стоит молодая девушка в клетчатом плаще поверх длинного платья, с чёрным беретом на голове и маленькой сумочкой в руках, захватившей всё её внимание. Взгляд она поднимает, только когда врезается в Калеба. — Ох, простите, я…        Секунда. Две. Оба перестают дышать, разглядывая лица друг друга. Мгновение нерешительности, когда они не могут поверить в происходящее, заставляет сердце бешено колотиться. Сумка падает на пол, из неё вываливаются ключи и пластиковый гребешок, который трескается под тяжестью каблука девушки: она бросается на шею своего брата, стискивая его так сильно, что становится трудно дышать. Калеб охотно отвечает на объятия, слыша первый женский всхлип.        Слова застревают в горле. Что обычно говорят в таких ситуациях? Я скучал? Я тоже рад тебя видеть? Ты всё так же прекрасна, как и в день, когда исчезла? Ничего из этого не кажется ему уместным, хотя Кейт действительно совсем не изменилась и глупо было думать, что она его не узнает: Калеб тоже совсем не изменился. Даже сейчас, стоя у её квартиры, последний шаг навстречу сделала именно она.        — Прости, что не нашёл тебя раньше. — Он мягко гладит её по голове, пока та сильнее прижимается к его груди.        — Да иди ты к чёрту со своими извинениями! — Приглушённые слова доносятся до чужих ушей, а за ними следует очередной всхлип и намокшее пальто. Кейт отстраняется и смотрит прямо в глаза брату. — Я уже начала думать, что ты умер. Столько лет от тебя ни слуху ни духу!        — Прости, знаю, что виноват. Я… — «Должен был уйти вместе с тобой» он проглатывает вместе с подступающим к горлу комом: слишком по-детски. — думал о тебе каждый день. Скучал безумно. И винил себя не меньше.        Девушка шмыгает носом, вытирает влагу с щёк и быстренько подбирает все вещи с пола. Она заходит обратно в квартиру и жестом показывает идти за ней. В коридоре остаётся женская и мужская верхняя одежда, а также их обувь. Калеб молча следует за ней на кухню и думает с чего бы начать их неловкий диалог счастливого воссоединения. Зажигается газовая комфорка и на неё ставится чайник с водой. Кейт прислоняется поясницей к кухонноному гарнитуру и смотрит на своего брата. — А я-то как скучала.        — Прости.        — Не надо, перестань. Я выбрала жить настоящим, не цепляясь за прошлое, поэтому просто хочу порадоваться визиту своего брата. Только вот… Мог бы хоть раз мне ответить, ну действительно! Если не мог приехать, то хотя бы весточку прислал. — Что? — Возмущение Кейт сопровождается активной жестикуляцией и смысл слов не сразу доходит до Калеба. — Ответить? О чём ты вообще?        — Ну только не делай вид, будто не знаешь. — Она скрещивает руки на груди и поджимает губы, но её запал испарился так же быстро, как и появился: Калеб выглядит искренне недоумевающим. — Подожди, неужели не шутишь? Я про все те многочисленные письма, которые я отправляла тебе ежемесячно. Как ты мог ни одного не получить?        Ох. Он глупо хлопает глазами, опускается на стул и открывает рот: шестерёнки в голове активно крутятся. Во-первых, Кейт нет смысла врать. Во-вторых, похоже он догадывается об истинной причине пропажи почты, что вызывает в нём океан клокочущей ярости и обиды. Снова. Ему снова врали. Водили за нос как наивного мальчишку, которым он по сути и является. Он искренне верил тем людям, которые его окружали. Он верил ему. Как мерзко на душе от осознания собственной ничтожности, когда тобой играются словно марионеткой. Калеб сжимает край деревянного стола до боли в пальцах, а на его лице столько злости, которую он подавлял годами.        — Только не говори, что…        — Войд. Он говорил, что ты ни разу не писала мне. Ублюдок. — Наверное, впервые в жизни бывший священник позволяет себе выругаться прилюдно. Он вскакивает со стула и подбегает к сестре, хватая её за руки. — Кейт, если бы я только знал твой адрес, обязательно бы навестил! Я с первого года, как ты ушла, начал сомневаться в своём выборе и думал… Думал, что ты не пишешь, потому что видеть меня не хочешь. Если бы мне только раньше глаза открыли… — На этих словах он задумывается: а знал ли Кавински об этой уловке старого епископа? Хотя, кого он обманывает — конечно же знал. Наверняка, поэтому и привёл его сюда. Такая мысль рождает на лице мимолётную улыбку.        — Зная этого хмыря, я даже не сомневалась в подобной подлянке от него. Не переживай, Калеб, я тебе верю. Главное, что сейчас ты… Подожди, — она резко прерывает себя же, — но если ты не получал моих писем, то откуда знаешь адрес? И как ты из церкви сбежал? И почему ты вообще сбежал, если не знал о поступках Войда?        — Боюсь, что это очень длинная история, в которой не обойтись без третьих лиц.        — Ох, ну неужели решил побежать за какой-то вертихвосткой в большой город?        — Ну если это можно так назвать…       

***

В руках шелестит пожелтевшая бумага. У потрёпанной жизнью обложки обмахрившиеся края, а в названии что-то про общую физику. Солнечные лучи пробираются сквозь шторы, падая ему на глаза, из-за чего тот морщится и меняет локацию: вместо кресла теперь сидит на диване. Он подкладывает себе подушку под поясницу и хмурится, переворачивая страницу. Раньше ему не приходилось задумываться о правдивости церковных учений. Нет, он конечно знает о эволюционной теории происхождения человека и даже интересовался естественными науками, но всё равно не придавал этому особого значения. Да и зачем? Есть же библейские догмы. Даже сейчас у него нет причин не верить в сверхъестественные силы, когда он видел их на практике, но тут всё так складно звучит… Может истина где-то посередине? Калеб со вздохом закрывает книгу. Прошла уже неделя. Если не считать его ежедневные визиты к сестре, то из гостиницы он практически не выходит. Даже удалось разворошить её личную библиотеку, чтобы жадно впитывать все знания, до которых смогут дотянуться руки. О причине появления Калеба в городе они практически не разговаривали и уж тем более парень не стал грузить сестру рассказами о сверхъестественных силах. И без этого было что обсудить. Желая наверстать все упущенные годы, пока они были в разлуке, хотелось даже у неё на ночь оставаться, но тут ему открылся интересный факт: Кейт живёт не одна, а точнее — с девушкой. И не в плане просто с подругой, потому что так за аренду платить дешевле или что-то в этом духе, а именно с девушкой. Ещё одним потрясением для него стало узнать о любовных предпочтениях своей сестры. Не удивительно, что та так сильно хотела сбежать из церкви. С Хейли, её партнёршей, Калеб так ни разу и не встретился, но, наблюдая за блеском в глазах Кейт при упоминании этой женщины, уверен, что та действительно приятный человек. Да и учитывая ситуацию, в которой оказался сам Калеб, со стороны кажется, что они с Кавински… Ему дурно от таких мыслей. Всё ещё сложно сказать что-то о той роковой встрече: вроде и сам согласился сбежать, даже не особо жалеет, но, прости Господи, это же Сатана! Что хорошего можно ждать от Владыки ада? Тот наверняка помогает ему лишь из корыстных побуждений. Кстати о нём: что-то редко он в последнее время в своём жилище появляется. Даже беспокойно как-то.        — О, Калеб! Как хорошо, что ты здесь.        Вспомнишь… Ах, неважно.        — Не могу сказать того же.        — Как грубо. Я практически поверил!        Казалось бы, всего ничего времени прошло, но их общение уже стало таким лёгким. Калеб перестал его бояться, смиренно принимая свою судьбу, а после такого и до дразняще-колких перепалок недалеко. И на душе так приятно от этого: не хватало в монастыре подобной свободы. Может и не был он никогда праведником на самом деле? Может Кавински был прав, когда говорил о его бунтарской натуре?        — Я гость в твоём доме, поэтому стараюсь соответствовать здешним нормам общения. — Ветхий томик остаётся забытым на кофейном столике, а сам он разворачивается, чтобы взглянуть на мужчину. В руках у того какие-то сумки.        — Подожди, это ты меня сейчас так подколоть решил? Якобы у меня совсем манер нет?        Калеб лишь пожимает плечами и разводит руки в стороны. — Приличные люди кого попало в своё жилище не водят.        Зловещая улыбка на лице мужчины не предвещает ничего хорошего. Кажется, он уже знает, какую гадость можно сказать в ответ. — Приличные люди кого попало в храме не ебут.        Бывший священник прикусывает язык, мысленно коря себя за излишнюю болтливость. Ему действительно нечего предъявить в ответ, потому что сам поддался соблазну и сам опорочил свою душу и тело. Хоть это и было чертовски приятно.        Ожидаемое молчание в ответ ничуть не смущает Кавински, который разувается и проходит вглубь гостинной, кидая большие пакеты прямо на диван, где сидит Калеб. Без лишних вопросов тот заглядывает внутрь и обнаруживает там какую-то, по всей видимости, одежду. Он достаёт вещицу, разворачивает её и удивлённо хлопает глазами: тёмно-зелёная кашемировая водолазка смотрит на него в ответ как на последнего оборванца без гроша за душой. Ткань настолько дорогая, что даже немного неловко касаться её пальцами. Кавински лишь закатывает глаза на это представление. — И долго ты будешь строить из себя дурочка? Это, бесспорно, очаровательно, но достаточно было сказать просто «спасибо».        — Подожди, это для меня?        — Ну а для кого же ещё!        Получить в подарок от своего спутника пару пакетов брендированной одежды — меньшее, чего он ожидал за сегодняшний день. Хотя, справедливости ради, такой жест великодушия был лишь вопросом времени: Кавински тот ещё модник, а у Калеба буквально нет никакой одежды, кроме одного образа апостасии. Разумеется, подкидывать новые вещички Сатана ему начал ещё с самого начала их совместного проживания: то новая рубашка окажется забыта на спинке дивана, то домашние штаны лежат на стуле. И можно было бы подумать, что одежда принадлежит текущему хозяину не скромного жилища, но ведь размер точно на Калеба. Он принимал своеобразные подношения без пререканий, но даже не думал, что все эти «ухаживания» выйдут на новый уровень. — Мне нечем отплатить тебе.        — И что я говорил про глупости? — Мужчина преодолевает расстояние между ними в два шага и чуть склоняется над собеседником. Его голос начинает звучать игриво. — Твоё счастье — твоя плата. Причём буквально.        — Счастье не в материальных благах.        — Да-да, конечно, как скажешь. — Калебу кажется, что тот вздыхает как-то слишком разочарованно, с досадой что ли: Кавински отходит в сторону кресла и заваливается на него, подпирая щёку кулаком. — Иди, примерь. Если не понравится, то можешь выкинуть — мне плевать. Но если что-то всё-таки приглянётся, то я хотел бы взглянуть на тебя.        Калеб думает: «строит из себя чёрт-те что» и мысленно усмехается собственному каламбуру. Кинув напоследок настороженный взгляд в сторону Дьявола, он сгребает все вещи в охапку и удаляется в свою комнату. Если так посмотреть, тот ещё ни разу не сделал для него ничего плохого. Может не стоит быть таким категоричным? Вдруг у воплощения всех смертных грехов тоже есть сердце?        Хлопок двери, щелчок замка, тяжёлый вздох — теперь Калеб вне поля его видения. Содержимое сумок вываливается на кровать и он начинает копаться в ворохе одежды. Первыми примеряет строгие чёрные брюки и тёмно-зелёную рубашку: садятся идеально, меньшего Калеб и не ожидал. Он подходит к ростовому зеркалу и рассматривает своё отражение. Прохладная ткань мягко ложится на его кожу, пуская мурашки по спине. Впервые парень чувствует себя настолько ярко и выразительно, будто для раскрытия собственной колоритности ему нужно было всего лишь окунуться в роскошь. Деньги и слава портят людей, он всегда так считал, но как же приятно разок в жизни почувствовать себя особенным. Такое внимание к своей персоне, оно просто… расправляет ему крылья. Калеб чувствует, что начинает сиять под зорким взором чужих адских глаз. Как мало ему оказывается нужно было для нравственного падения. Он трёт воротник рубашки, отводит взгляд в сторону и глубоко дышит: ему не стыдно. Впервые не стыдно за свою алчность.        Калеб возвращается к остальной одежде и по очереди натягивает на себя пару футболок, какие-то джинсы, серый кардиган, даже находит упаковку с запечатанным нижним бельём. Он приподнимает одну бровь: даже так? Трусы, пожалуй, мерить он не станет. Как минимум сейчас. На кровати остаётся последняя вещь, которую юноша предварительно идентифицирует как атласную рубашку, но как же глубоко он ошибается. В его руках платье. Тонкое белое шёлковое платье с длинными рукавами и огромным вырезом на спине. Это шутка такая? Кавински купил ему платье? Несмотря на негодование в глубине душе обиды нет. Даже наоборот: он испытывает какой-то трепет. По затылку бегут электрические разряды, а в голове мелькает мысль «а что если…»        Сердце гулко стучит в груди, пока Калеб торопливо снимает с себя предыдущую одежду. Полуобнажённый он смотрит на себя в отражении и отбрасывает сомнения в сторону: по его плечам струится дорогой шёлк, немного натягивается в области груди и окантовывает спину, собираясь складками на пояснице. Парень распускает волосы и задерживает дыхание. Из зеркала на него пялится кто-то далёкий от слова «праведник». От воспоминаний о словах Кавински кровь приливает к лицу: если ему нравится этот наряд, то стоит показаться? А ему правда нравится? Он ещё немного рассматривает своё отражение и облизывает губы. Ох. Да, пожалуй ему очень нравится то, как платье подчёркивает его угловатую фигуру. На самом деле, оно не сильно отличается от рясы: тоже до пола, однотонное, с длинными рукавами и ничего лишнего. Вот только спина… Но даже так он не выглядит вульгарно. Почему-то этот образ наоборот добавляет ему ещё больше невинности. Проводя подушечками пальцев по гладкому шёлку, в голове возникает мысль: быть может капелька безрассудства не помешает его новой жизни. Даже не вопрос, а утверждение, ведь Калеб больше не боится рисковать. Тем более, зачем-то же Кавински купил это платье, правда?        Тихая поступь привлекает внимание мужчины, который так вальяжно развалился на длинном диване, погрузившись в полудрёму от долгого ожидания. Он потягивается, слегка кряхтит и рывком садится, поворачивая голову в сторону источника шума. Сон сразу как рукой сняло: брови взлетели вверх, лицо вытянулось, а глаза забегали по стройной фигуре напротив. Кавински не позволяет себе отпустить ни единой пошлой шутки в его сторону, ведь Калеб впервые открылся ему настолько, чтобы позволить неловко мяться в дверном проёме и смущённо отводить взгляд. Это сбивает с толку. Заставляет давно забытые чувства подняться из глубины души, от которой уже ничего не должно было остаться за столько лет божественного изгнания.        — Прекрасно выглядишь. — Но Калеб не выглядит прекрасно. Он в сотни раз превышает значение этого слова. Он выглядит как райский сад, как ангельская симфония, как первая непорочная любовь, как жажда познать всё на свете, как яркий свет, как тёплая улыбка, как беззаботная жизнь и искренний смех. Сейчас Кавински понимает, какую ужасную ошибку совершил, купив это платье смеха ради — Калеб напомнил ему о той жизни, когда он был действительно счастлив и которой лишился навсегда.        — Ты даже никак не прокомментируешь тот факт, что я надел его? Не скажешь ничего колкого? — А разве ты этого хочешь? — Ведомый тем самым чувством, которое совсем не свойственно Дьяволу, он встаёт с места и подходит практически вплотную к бывшему священнику. Кавински дотрагивается до места, где у того должно быть солнечное сплетение, и медленно, затаив дыхание, ведёт рукой выше. Останавливается по центру груди и пару раз стукает по ней подушечкой пальца: физически можно почувствовать чужое волнение. Его взгляд добирается до глаз Калеба. — Даже я не стану бить лежачего.        — Разве? — Сказано отрывисто и чётко. — Я думал это как раз таки по твоей части. — И только рот Кавински открывается, чтобы опровергнуть чужие домыслы, как он добавляет. — Но рад, что ошибся.        В комнате повисает странного рода молчание, с присущей в таких моментах недосказанностью. Мужчину пробирает до дрожи: кажется, что его видят насквозь. Он тут же отстраняется, но продолжает держать лицо, будто и не было этой секундной слабости в собственных мыслях. Вообще не было абсолютно ничего, кроме белоснежного шёлка и быстро колотящегося сердца в груди.        — Понравились мои остальные подарки? — Да, спасибо.        — Не стоит, Калеб. Я делаю это не ради благодарности.        Зеркалить фразы друга друга стало уже их маленьким обычаем, игрой, где нет победителей и проигравших — только хищник и добыча. Но несмотря на остроумие Кавински, сегодня в пасть угодил именно он. Ведь прожигая взглядом удаляющуюся спину Калеба, он готов поклясться, что видел крылья.       

***

— И снова ты молчишь. Так нравится быть загадочным?        Удивительно приятный день: ветер совсем не холодный, на небе ни тучки, да и вообще складывается впечатление, что на улице ранняя весна. Толпа прохожих, наслаждающихся первым выходным недели, неспешно проплывает мимо них. Вновь незнакомые улицы, редко проезжающие машины и атмосфера полной свободы — всё это отдаётся теплом в сердце Калеба. Ему, конечно, не нравится, что вновь приходится слепо бежать по пятам за Кавински, но возмущается больше для вида, нежели от злости.        — Наберись терпения. Я же сказал, что это сюрприз.        Но Калеб не привык к сюрпризам. Особенно к приятным. Поэтому подсознательно ожидает от Дьявола подлянки. Или просто пытается себя убедить в этом?        Они останавливаются около пёстрого здания и Кавински галантно придерживает ему дверь, вызывая подобным жестом лишь недоумение. Около тротуара стоит компания весёлых молодых людей, облокотившихся на машину, марку которой Калеб не знает. Он вообще мало что знает о машинах, за исключением то, что они умеют ездить и загрязняют воздух свинцом. Тот переступает порог первым и осматривается: небольшая комнатка-предбанник впечатляет своей оживлённостью. Энергичная болтовня становится белым шумом на фоне и он старается держаться ближе к Кавински, неловко отводя взгляд от милующейся парочки в углу.        Дальше они проходят в помещение с большими потолками, приглушённым светом и скромной сценой у дальней стены — чем-то напоминает церковь, только кафедры не хватает. Вместо неё на возвышенности стоят мужчины в смокингах и с музыкальным инструментами, а также девушка в блестящем платье. Она сидит на самом краешке длинного барного стула и общается с участником группы, пытаясь перекричать шумных посетителей данного заведения. Многие из них выглядят запыхавшимися, у кого-то даже пот на лбу выступил. Калебу не требуется много времени, чтобы сложить два плюс два — Кавински привёл его в клуб. Причём довольно неплохой: если верить рассказам прихожан на исповедях, то такие заведения зачастую выглядит спорно, да и контингент там соответствующий. А тут всё как-то чересчур прилично. Он-то представлял, что Дьявол отдыхает в рассаднике похоти и чревоугодия.        — Выглядишь удивлённым. Неужели думал, что я тебя в притон приведу? — Герой его мыслей расплывается в улыбке: тому явно нравится быть непредсказуемым. И после такого Калеб должен поверить, что его мысли приватны? Хотя, он же безнадёжный наивняк, а Кавински дьявольски хорошо читает людей.              — Просто осматриваюсь. Никогда не бывал в подобных местах — сначала слишком мал, потом слишком набожен.        — Ха, тогда с почином тебя. Но не переживай, место действия приличное. Никакого подпольного казино, обещаю.        Калеб хмурится и переводит взгляд на спутника, который скидывает с себя верхнюю одежду: на нём тёмная рубашка в белую полоску и с красным подкладом воротника. Над нагрудным карманом мелким шрифтом написано «PRADA». Штаны в этот раз бежевого оттенка, а сверху расстёгнуто ровно две пуговицы: над ключицей виднеется маленькая родинка и… Калеб снова ловит себя на мысли, что рассматривает его. Но в этот раз даже не оценивающе, а с будоражащим сознание откровением — ему хочется расстегнуть ещё парочку. Самому.        — Не жарко? — Он не подаёт виду, что прямо сейчас буквально раздевал Кавински глазами, и стягивает пальто с плеч. На нём самом футболка-поло и простенькие брюки. Мужчина забирает элемент верхней одежды из рук Калеба и проводит пальцами по его груди, разглаживая несуществующие заломы ткани. Касание обжигающее: теперь ему действительно становится жарко. — Отнесу в гардероб. Не скучай.        Странно, что гардероб находится не при входе, но он не спорит, следя за удаляющейся фигурой. Та быстро теряется среди веселящейся молодёжи. Калеб не знает, чем заняться в отсутствие Кавински, поэтому старается детально рассмотреть музыкантов и певицу, отдыхающих между исполнениями непривычных слуху альбомов. Он никогда не слушал живую музыку, за исключением церковных хоров, но это настолько разное искусство, что было бы глупо их сравнивать. Его вообще сложно назвать ценителем чего-то подобного, но не из-за нехватки желания, разумеется. В который раз за последнее время Калеб мысленно называет себя глупцом: вся его преданность религии — фикция. Хорошим человеком можно быть и не на привязи у Войда.        — Добрый вечер! Не будете так любезны, составить мне компанию на ближайшие пару танцев? — Он чувствует прикосновение к своему плечу и оборачивается. Перед ним стоит девушка в пёстром сарафане. На лице у неё застенчивая улыбка, на шее жемчужные бусы, а в волосах брошка с бабочкой. Она где-то на голову ниже Калеба, который сейчас щурится, пытаясь понять, что от него вообще хотят.        — Простите?        — Ой, это вы меня, наверное, простите! Так внезапно подошла… Но вы выглядели так потеряно, что я решила составить вам компанию. Впервые пришли на танцы? Меня, кстати, Мелоди зовут. А вас?        Ощущение неправильности всей ситуации зародилось ещё с первых слов милой дамы, но он не может объяснить, что именно не так. С одной стороны, Калеб не привык к излишнему вниманию, но с другой, Мелоди создаёт впечатление приятной собеседницы, да и ему делать нечего сейчас. Она открытая, искренняя и немного неловкая: в его жизни встречались абсолютно разные люди, но именно такие оставляют приятный осадок на душе. По крайней мере, так было раньше.        — Калеб. — Он кивает ей, не совсем уверенный в том, как правильно знакомиться с девушками. Надо протянуть руку или не стоит? Пожалуй, лёгкой улыбки хватит для приветствия. — Вы правы, я действительно впервые здесь. Меня… друг привёл.        — А, так вы с другом! Ну, я думаю он не обидится, если я украду вас на пару песен, м? — Мелоди расплывается в очаровательной улыбке, которая совершенно не откликается в сердце Калеба. Что-то не так.        — Я… не уверен. Зачем?        — Как же! Чтобы потанцевать, разумеется. Ну, а там уже как пойдёт. — Взгляд становится более хитрым, в словах явный подтекст и до него наконец-то доходит: флирт. С ним флиртуют. Вот что это за странное ощущение в начале было.        — К сожалению, я не умею танцевать, да и не хочу. Думаю, вам стоит попытать удачу с кем-нибудь ещё.        Калеб уже собирается аккуратно ретироваться, избегая неловкий разговор, но тут Мелоди хватает его за предплечье. — Так, а разве это проблема? Все мы с чего-то начинали. Я могу научить тебя!        Резкий переход на фамильярное обращение заставляет скривиться. Как всё вообще докатилось до этого?        — Почему я должен согласиться по-вашему? Я пришёл не один и хочу проводить время со своим спутником, а не с незнакомкой.        — Но я его что-то не вижу сейчас.        — Это неважно. Я буду ждать его столько, сколько потребуется. — Такой ответ смутил девушку. Она растерянно хлопает глазами и Калеб пользуется ситуацией, делая пару шагов в сторону. У неё на лице за секунду проносится десяток эмоций, останавливаясь на лёгком разочаровании: глаза потухшие, губы поджаты и пальцы теребят край юбки. Мелоди продолжает смотреть на него, но уже держит руки при себе. — Я думаю вам лучше уйти.        — Да… Простите. Могли бы просто сказать, что заняты. — Та быстро разворачивается и уходит прочь. Брошенные напоследок слова вызывают лишь больше вопросов. Калеб думает «а разве я не то же самое сказал?», смотря вслед удаляющейся даме.        Проанализировать фразу Мелоди и понять истинный её смысл, не даёт вернувшийся Кавински. Он ловит его взгляд и лукаво улыбается, подходя на расстояние вытянутой руки. На чужой рубашке тонкий, но всё же уловимый, запах табака: кто-то вновь играет не по правилам. Зачем было прикрываться гардеробом, если тот просто курить хотел? Хотя, верхней одежды действительно не видно. И тут до него доходит. — Ты это подстроил, да? Не случайно ведь она ко мне подошла.        — Не понимаю о чём ты.        Одного шага достаточно, чтобы теперь они стояли впритык. Калеб сверху вниз смотрит на его довольную рожу и просто не может злиться. Да и зачем? Ничего страшного не произошло, а к тараканам в голове Кавински он привык. Ему скорее интересно узнать причину такого поведения. — Зачем? Снова хитроумный план? Или просто посмеяться надо мной решил?        — Перестань, когда я вообще над тобой смеялся? — Приподнятая бровь в полной мере отражает чужой скепсис. — Ну ладно, может парочку раз было. И сейчас будет. Колись, что ты ей такого сказал, что бедняжка пулей на улицу вылетела, горе-Казанова?        Он без понятия, кто такой Казанова, но это и не важно. По залу раздаются первые звуки саксофона и громкий, мелодичный голос солистки. Свою партию начинает контрабас и трубы, сливаясь в прекрасную мелодию. Люди пытаются подобраться поближе к сцене, создают кучу шума и Калебу приходится склониться над чужим плечом, чтобы собеседник его слышал. Краем глаза он замечает компанию молодёжи, что норовит сбить их с ног, поэтому кладёт руку на талию мужчины и прижимает его к себе. — Сказал правду, что собираюсь танцевать только с тобой.        Человек, что сейчас стоит так близко к Кавински, чертовски коварен. И коварство его заключается в неведении — он даже не догадывается, как сильно издевается над ним сейчас. По спине Дьявола бегут мурашки, а пальцы впиваются в чужую одежду. Ужасно. Просто ужасно. У него в голове сумбур, а в груди кусок плоти предательски быстро качает кровь. Он не понимает, что происходит. Что это за чувство? Будто ноги подкашиваются только от одного удачно брошенного предложения. Эти слова звучат так двусмысленно и навязчивая мысль не даёт покоя: а вдруг Калеб специально? Кавински отстраняется, чтобы взглянуть в чужие глаза и увидеть там именно то, чего так боялся. Он специально.        С запозданием до него дошёл смысл слов Мелоди и тот поймал себя на мысли, что не против пустить всё на самотёк и впервые пойти в наступление. Калеб ведь не глупый, он хочет играть на равных.        — Ты…        — Это твоих рук дело или я просто схожу с ума? Твоя дьявольская притягательность затмила мне разум и теперь я не понимаю, где ложь, а где правда. Продолжаешь играться мной, да? Держишь рядом с собой благодаря сверхъестественным силам?        Кавински в ступоре. Он смотрит в тёмные глаза напротив и чувствует, что задыхается. Ему не нравится быть уязвимым, но сейчас надменная маска треснула, не оставляя другого выбора. Песня набирает обороты: девушка уже второй раз поёт припев, а они всё ещё играют в гляделки. Мужчина облизывает пересохшие от волнения губы, кладёт руки тому на плечи, тянет вниз и… начинает говорить вблизи чужого уха. — А ты хочешь уйти?        — Даже если это не мои мысли, то ответ всё тот же — нет.        — Тогда не уходи.        И после этого между ними рушится тот невидимый барьер, что так старательно оберегал обоих. Кавински быстро возвращается в норму: общается, как ни в чём не бывало, даже учит Калеба танцевать. Его спутник тоже выглядит совершенно спокойно, будто и не было никаких опасных фраз и томных взглядов до этого. Вот только правда в том, что переступив порог церкви, Сатана ни разу не повлиял на чужой выбор. С того момента Калеб принимал решения сам.        Они преодолели точку невозврата вместе и каждый абсолютно осознанно.       

***

На улице слякоть: ботинок приземляется в очередную лужу, разбрызгивая капли грязной воды в стороны. На небе ещё осталась парочка серых туч, но, в общем, погода потихоньку налаживается. Калеб сильнее кутается в вязаный шарф и прячет руки в карманах, стараясь побыстрее дойти до дома. Сегодняшний день был особенным, ведь Кейт пригласила его посмотреть на место, где она работает — в небольшую частную школу. Переступив порог класса, его накрыло столько воспоминаний, что на секунду даже дурно стало. Уже после, наблюдая за сестрой и её учениками, он начал подмечать, как сильно обычные городские школы отличаются от церковно-приходских, начиная от программы образования и заканчивая дисциплиной. Тут уклон идёт больше на фундаментальные науки и арифметику, когда Калебу в детстве приходилось зубрить религиозные трактаты вместе с латынью. И дисциплина иная, более щадящая. Хотя, тут наверное дело не в церкви, а в ненависти Войда к детям, которую он мастерски маскировал под Слово Божие. Неужели Господь действительно обидится, если ты стащишь конфету со стола? Нет. Но если ты съешь её без молитвы, то получишь по шее и дополнительные индивидуальные занятия. Хотя, куда уж индивидуальнее, их ведь и так всегда двое подростков на весь монастырь было. Кейт говорит о тех временах с грустной улыбкой и толикой ностальгии: всё ещё лучше беспризорной жизни. Жаль родителей они оба почти не помнят — боль утраты была настолько сильной, что вытеснила все мысли о детстве. Наверное, оно и к лучшему. В любом случае, в школу она позвала его не ради мыслей о прошлом.        Хостес гостиницы, как и всегда, встречает его дежурной улыбкой, на которую Калеб отвечает быстрым кивком. Пытаясь избавиться от ощущения промозглой осени, он трёт руки друг об друга и поднимается на нужный этаж. Достаёт из кармана дубликат ключей, открывает дверь и заваливается в уже знакомую квартиру. К его удивлению, в помещении горит свет, а значит Кавински дома, что весьма странно — тот не ушёл по своим невероятно важным и очень секретным дьявольским делам, о которых никогда не рассказывает. Хотя, если так подумать, то Калеб никогда и не спрашивал. Он оставляет пальто, шарф и обувь в прихожей, направляясь в ванную, чтобы помыть руки с улицы. Второго жильца не видно, даже когда он заходит на кухню и ставит чайник на плиту: может у себя сидит? Но тот, о чудо, оказывается в гостиной, где его до этого, разумеется, не было. Кавински внимательно читает текст на какой-то квадратной картонке у себя в руках. Он пару раз переворачивает предмет, рассматривая картинку, прежде чем взглянуть на человека в дверном проёме и с кружкой в руках.        — Выглядишь взволнованным.        Реплика без явного вопроса, но Калеб всё равно решает посвятить собеседника в события этого дня.        — Сегодня на то есть причины. Сестра показала своё место работы и предложила вести элективы у начальных классов. Не думаю, что я очень подхожу на роль учителя, но надо же с чего-то начинать? Да и я сам начал задумываться об образовании, а то не хочется возвращаться к церковным проповедям. Хоть я всё ещё и считаю многие религиозные нормы обязательными моральными и духовными ориентирами каждого человека, но… Как бы так сказать… Возможно, прозвучит эгоистично, но я чувствую, что способен на большее. — Мужчина откладывает загадочный предмет на стол и отсаживается на край дивана, освобождая место для Калеба. Он внимательно его слушает и не отводит взгляд, наблюдая за тем, как парень принимает молчаливое приглашение: аккуратно опускается на мягкую обивку и ставит кружку себе на колено, обхватив её обеими руками. — Но работу на первое время хоть какую-то найти надо. Я, конечно, не представляю, как учить детей, но Кейт сказала, что замолвит за меня словцо и, цитирую, «директор — человек набожный, так что твоё прошлое может сыграть на руку». Я вроде и рад, а вроде и нет. Не честно это как-то. Получается, что меня могут взять за красивые глазки, а не за реальные заслуги. Но продолжать сидеть у тебя на шее я не могу и тут получается, что меня совесть с двух сторон жрёт. Пришлось выбирать из двух зол меньшее. Это я кстати про работу. Твоей содержанкой быть приятно, конечно, но я так не могу. Всё твердишь про это счастье, а я чувствую себя не в своей тарелке. Это ещё звучит так странно: вроде понятное дело, что речь про уговор идёт, но с другой стороны, если кто со стороны послушает… — Внезапно Калеб поджимает губы и трёт висок, как бы невзначай прикрывая своё лицо, но тут всё слишком очевидно — смутился. Уже остывшая чашка чая оказывается отставлена на стол, а сам он возвращает внимание на сидящего рядом мужчину. — Что-то я разговорился. Мне вот всегда интересно было, а ты-то чем занимаешься, когда меня нет?        На лице его собеседника улыбка. Не такая, как обычно, без этого коварного прищура и надменности. Сейчас она какая-то лёгкая, задумчивая, даже немного грустная, но самое главное — искренняя.        — Жду тебя. — Сказано просто и без заминки. Вроде бы ничего особенного, но у Калеба земля уходит из-под ног. — Хотя, всё скорее наоборот. Я специально ухожу куда-то, зачастую просто брожу по бульвару вместе с тлеющей сигаретой, просто чтобы дать тебе побольше личного пространства. Дело ведь не только в свободе, но и в самостоятельности: уже скоро наше пари подойдёт к концу и тебе придётся учиться жить заново. Я… — Он обрывается на полуслове и отводит взгляд в сторону. Нахмуренные брови выдают его нерешительность, но к удивлению, Кавински делает глубокий вдох и вновь смотрит на парня. В алых глазах отчётливо виднеется тоска. — Я знаю каково это, когда твой прежний мир рушится, а рядом нет никого, кто мог бы поставить тебя на ноги. И вижу, что мои старания не проходят даром, а твой энтузиазм их только подкрепляет. Кто знает, может ты и правда будешь счастлив.        Последние слова сопровождает усмешка, но Калеб даже не обращает на неё внимания. Кавински беспокоится о нём. Ещё и эти тонкие намёки на его истинное происхождение… Он никогда не думал о Сатане в таком ключе. Да и что там думать-то? Бог — добро, Дьявол — зло. Так всех учат. Но как бы он не врал себе, мир не делится на чёрное и белое. Калеб и предположить не мог, что когда-нибудь столкнётся с проблемой божественного уровня, да ещё и будет всем сердцем желать понять того, кого считал главным врагом человечества. Вдруг он вспоминает об их давнем разговоре, глубоко вздыхает и подсаживается чуть ближе, будто собирается поделиться самой сокровенной тайной. — Почему ты выбрал именно это тело?        — Вы посмотрите на него, всё помнит. — Но нет в словах Кавински того ехидного запала, как раньше, потому что сейчас он действительно собирается сказать правду. Уязвимую уродливую правду, которой сам противится, но Сатана не отводит взгляда, принимая вызов с честью. Вызов самому себе. — Это далеко не первое моё тело, не первый мой земной цикл жизни. Я мог бы создать себе один идеальный бессмертный сосуд, ни в чём не нуждающийся, да хоть тысячу таких, но я… Я завидую людям. Ваши жизни скоротечны, поэтому вы цените каждое мгновение, что у вас есть. Вы умеете наслаждаться этой самой жизнью. И я не знаю, как тебе описать то, что может испытывать бессмертная сущность, потерявшая хоть какой-то смысл существования. Раньше я упивался грехами, пытался мстить ему, пользовался вседозволенностью, но какой толк от кратковременного удовольствия, если в сравнении с моей жизнью — это меньше чем ничто. Я даже не живу, я просто есть. Моё существование бессмысленно. Нет никакого человеческого понятия ада с огнём и котлами. В том месте, куда меня… изгнали, есть только души грешников и их голоса. В Библии, кстати, много что недостоверно. Оно и неудивительно, её же люди писали. — Голова опускается на спинку дивана, а пальцы трут переносицу. Он может часами говорить о забавных противоречиях священных писаний, но сейчас речь о другом. — Но, да-да, ты о другом спросил, я знаю. Почему это тело, говоришь… Я всегда выбираю только тех, в ком вижу что-то близкое для себя, а у этого человека были самые грустные глазах из всех на перроне. Он ждал прибытия поезда: ещё бы минута и точно прыгнул на рельсы. А так, я его душу считай спас от смертного греха. Не то, чтобы это было моей целью, но у истории снова один и тот же злодей. Мне не привыкать.        С упоением Калеб слушает этот откровенный монолог и понимает, что теряет себя в безграничной буре эмоций, среди которой больше всего он хочет показать своё принятие. Его глаза бегают по лицу Кавински: нет, он не врёт. Почему-то сейчас эта уверенность непоколебима, ведь если Дьявол хочет заставить глупого человека поверить в свою невинность, то это можно сделать и без лишних слов. Один щелчок пальцев и любой будет скакать под его дудку — он своими глазами это видел. От этого осознания по спине пробегают мурашки: а вдруг Калеб для него не просто человек?        — Прошу, скажи, почему я? Дело ведь не в этом глупом пари, да? Я с самого начала чувствую, что причина кроется намного глубже.        Слова даются с трудом. Мужчина отворачивается — всё его нутро трещит по швам. Но представив, всего на секундочку, что ему станет легче после этого признания… Он ведь всегда может просто заставить Калеба всё забыть, да?        — Я уже говорил, что это моё не первое нахождение в теле смертного. И иногда, всего один раз за жизнь, я даю шанс случайному человеку понять меня. Даю понять кто я и ищу разные предлоги, чтобы находиться рядом какое-то время. Кто-то сразу в ужасе пытается бежать от меня, кто-то держится подольше, но всё ещё боится. Единицы выдерживают длительное общение со мной, но никогда не придают этому особого значения. Пользуются тем, что я им даю и… просто становятся счастливы. — Кавински замолкает, но видно, что он хочет сказать что-то ещё. На фоне Калеба тот выглядит слишком уж спокойным. — Счастливы без меня. И я не могу их винить, ведь это именно то, чему я так завидую. Пытаюсь каждый раз стать таким же, но я не человек. Не человек… Увидев тебя, я подумал, что это будет очередной провал, но вот мы здесь. Ты не первый мой фаворит, но ты первый кто узнал мои истинные намерения. Глупая надежда найти своё счастье не угасает во мне и по сей день. Это…        Кавински начинает поворачивать голову в сторону своего собеседника, но не успевает договорить фразу, как его прерывают. Калеб его целует. Крепко обхватывает щёки ладонями и целует. Совсем невинно: обычное прикосновение губ. Но даже этого хватает, чтобы мужчина застыл от удивления на месте. Через пару секунд парень отстраняется и его сердцебиение, наверное, слышно на соседней улице. Руки всё ещё лежат на чужом лице, а глаза светятся. Кавински чувствует, что его видят насквозь. Но это не пугает. Это заставляет его неосознанно коснуться пальцами ладоней Калеба, не отводя взгляд ни на мгновение, даже не моргая. — Ты нашёл. И Кавински чувствует, что тот прав. В том месте, где у него зияет дыра, в том месте, где у людей сердце, появляется ниточка. Она скользит в руки Калеба: он начинает накручивать её на палец, а потом мотает в маленький клубочек. Эта нить светится и делает Кавински живым. По-настоящему живым.        — Не боишься ошибиться? Сделать неправильный выбор?        Парень тут же машет головой в разные стороны. — Ошибки — это всего лишь часть пути. Да и людям свойственно ошибаться, ведь так? — Большой палец правой руки скользит по щеке, гладит кожу под глазом и невесомо опускается на губы. — Но сейчас я знаю, что принимаю правильное решение.        Поверить в происходящее несложно, но знать, что Калеб говорит всё это по своей воле — просто невообразимо. Имея возможность совсем скоро забыть про эту встречу, он всё равно продолжает смотреть на него… так.        — В таком случае… — Рука мужчины ложится на его грудь, держа свой путь сначала в сторону ключиц, потом на плечо, и останавливается на затылке. Пальцы зарываются в волосы и ловко стягивают резинку, бросая её за диван. — Ты просто ужасно целуешься, Калеб. Может мне стоит тебя научить?        — Да, пожалуйста.        Оба закрывают глаза и в этот раз Кавински сам подаётся вперёд. Начинается всё так же: прижатые друг к другу губы и волнение на кончиках пальцев. Но никто не собирается на этом останавливаться. Калеб чувствует влажное прикосновение и с рваным вздохом приоткрывает рот. Чужой язык оказывается внутри и это странно, непривычно, но не противно. Он не знает, что делать, поэтому первое время просто следит за собственными ощущениями, доверяя процесс всецело Кавински. Когда тот уже собирается отстраниться и проверить наличие жизни у его партнёра, Калеб не даёт этого сделать: опускает руки на плечи, крепко держа на месте, и начинает повторять то же, что делал мужчина. Опыта нет, зато энтузиазма хоть отбавляй. Он стукается с ним зубами в жадном порыве отнять ещё кусочек их интимного единения, давит на нижнюю челюсть и практически пожирает Кавински. Всё выходит настолько мокро, что последний отрывает от себя неутолимое животное, вселившееся в тело его застенчивого юноши, и стирает слюни с подбородка.        — Полегче, а то оставишь от меня только кости. Мы ведь до самого интересного даже не дошли. — Калеб открывает глаза, когда ощущает вес чужого тела на своих коленях. Глубоко дыша, он смотрит на него и не шевелится, борясь с желанием опустить ладони на эти бёдра, воспоминания о которых преследуют его бессонными ночами. Горячее дыхание опаляет кожу виска и Кавински давит своим телом на его грудную клетку. — Когда ты говорил об этих религиозных правилах… Каким именно ты продолжаешь следовать?        — Почему ты сейчас об этом спрашиваешь?        — Ну, ладно, давай перефразирую. — Он чувствует, как губы обхватывают мочку уха и сжимает кулаки до хруста в пальцах: позорно быстро его заводят одни лишь ласки. — Как относишься к сексу до свадьбы? С мужчиной, если быть точнее. А если быть уж совсем точным… — Язык скользит по ушной раковине и Калеб тонет в этой пучине дьявольской похоти. — Хочу тебя. Разговоры о высоком меня жутко возбуждают.        Он тоже хочет. И нет сил сопротивляться этому порыву, когда удел твоих земных желаний протягивает руку и просит разделить это мгновение вместе. Между ними проскакивает искра, сжигая последнюю нить приличия, отделяющую Калеба от удовольствия плотских утех. Никогда он не испытывал такого влечения к людям: быть может, душа его всегда была предназначена не смертным? Кавински зовёт и тот внемлет, поднимаясь вместе с ним с дивана. Они уходят в спальню, потому что оба хотят сделать всё правильно, не торопясь — не просто насладиться телами друг друга, а придать процессу особое значение. Их первый раз был спонтанным, диким и не совсем обоюдным. Сейчас же всё иначе. Калеб медленно снимает с него одежду, благоговейно касаясь открытых участков тела, будто у него в руках хрусталь, который так сильно пытается казаться алмазом. Но Кавински отдаётся ему без остатка: впервые забвение ощущается так сладко. Обнажённое тело Калеба сияет на тёмных простынях и Дьявол вспоминает о белом шёлке, который вознёс человека на совершенно иной уровень. Они вновь целуются. Пальцы парня скользят по животу Кавински всё ниже и дыхание последнего учащается. Для него прелюдия — не больше показухи. Но эти руки дарят ту ласку, в которой можно тонуть вечность и никогда не задохнуться. Его нежность опьяняет, поэтому мужчина даже не сразу замечает первые неловкие движения. Но темп ускоряется, конечности пылают, а перед глазами только то прекрасное лицо, что не боится смотреть в бездну. Их пальцы сплетаются так же крепко, как и мысли. Кавински не сдерживается: просит больше, ещё и глубже, пока голос не сорвётся от криков, пока рёбра не треснут от тахикардии, пока он не забудет каждое из своих предыдущих имён. А Калеб продолжает наматывать светящуюся нить на клубок, сотворив чудо — вернув Люциферу душу. И это чувство эйфории, давно забытое и окрыляющее, рассыпается искрами перед глазами. Ладони Калеба для него Ковчег, его слова — Евангелие. Человеческое тело, не способное выдержать весь коктейль чувств, доходит до пика наслаждения в кратчайшие сроки. Но этого мало. Это лишь первый рубеж в испытании себя на прочность.        Смертный, сам того не подозревая, поведал ему о вечном.       

***

Просыпаться после обеда для него в новинку. Раньше, даже если не было утренней службы, он вставал с первыми петухами и шёл за территорию монастыря — на поля с посевами. Потом теплицы, выгул скота и ещё десяток дел по мелочи. Церковь-то сельская и священников немного, поэтому на него, как на самого молодого, всю грязную работу и спихивали обычно. Сейчас же Калеб просыпается, просто потому что выспался. Он щурится от яркого света, просочившегося через небольшое пространство между плотными занавесками. Переворачивается на другой бок и видит шкаф, которого никогда не было в его комнате. Воспоминания прошлого вечера тут же сваливаются на его сонную голову, выбивая весь воздух из лёгких. Он подскакивает на кровати, видит своё обнажённое тело, а на лице красуется румянец: неужели они и правда это сделали. Несколько часов подряд, с перерывами на душевные разговоры, они не могли оторваться друг от друга. Калеб прячет лицо в ладонях и закусывает губу. Нет, скорее это он не мог от него оторваться. По началу всё было очень нежно и аккуратно, под чутким руководством Кавински, но потом страсть сделала своё дело, раскрепощая окончательно. Ему вроде и стыдно, но в тоже время воспоминания отдают приятным трепетом в груди: то, как мужчина кричал под ним ночью…        Калеб бьёт себя по щекам, слезает с кровати и быстро одевается, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Когда все вещи собраны с пола, он подходит к окну, раздвигая занавески вместе с тюлью, чтобы пустить в комнату немного свежего воздуха. Ведь в помещении до сих пор стоит терпкий запах секса. Скорее по привычке, нежели от большого желания, он заправляет кровать и толкает дверь, переступая порог гостиной. Его сожителя здесь не оказывается, тогда Калеб решает заглянуть в ванну, чтобы привести себя в порядок и продолжить поиски: холодная вода бодрит, а приятный запах изо рта придаёт уверенности. Вот только резинки для волос нигде нет. В квартире очень тихо, из-за чего тот начинает переживать «а не сбежал ли вновь его спутник», но к счастью переживания не оправдываются.        Кавински сидит на кухне и задумчиво курит в форточку. В руках у него уже знакомая Калебу картонка, а на столе — затейливая штуковина, которую он никогда до этого не видел. Мужчина тушит сигарету об пепельницу, как только замечает чужое присутствие, и поворачивает голову в сторону гостя: на губах ленивая улыбка.        — Доброе утро. Или скорее день. Как спалось, грешник? — Перестань. — Калеб сглатывает и отводит взгляд. Как это всё неловко. Просто ужас.        — Ну что ты, не стоит стесняться. Мы вроде уже прошли ту стадию знакомства, когда люди боятся смотреть друг другу ниже пояса. — Он поднимается со стула. На нём белая рубашка, верхние пуговицы расстёгнуты, на ключице темнеющий засос. И это рубашка Калеба. Последний старается смотреть куда угодно, только не на обнажённую грудь Кавински. Выходит так себе. — Хотя, наше знакомство и так началось ниже пояса.        — Тебе обязательно это делать, да? Злорадствуешь?        — Совершенно верно. Позволь мне так же поиздеваться над твоим разумом, как ты издевался над моим телом вчера.        Он физически ощущает, как начинает закипать, но идти на поводу у Дьявола, то же, что и совать голову в пасть льву. Калеб делает пару глубоких вдохов, вновь успокаивая себя тем, что ничего плохого вообще-то не случилось и оба остались довольны. Взгляд скользит за чужое плечо и останавливается на загадочном объекте на столе. Неловкий кивок в сторону и Кавински разворачивается, без слов понимая о чём он.        — Это виниловая пластинка. На неё музыку записывают, а потом слушать можно. Когда угодно и сколько угодно. А это проигрыватель. — Парень с интересом смотрит, как тот аккуратно вынимает тонкий чёрный диск из упаковки и кладёт его на тот самый проигрыватель. Он нажимает пару кнопок и пластинка начинает крутиться, но музыки так и нет. Кавински поворачивает голову и смотрит вверх, прямо в глаза Калеба. — Хочешь дальше сам?        Ещё один молчаливый кивок и мужчина делает шаг в сторону, начиная рассказывать про тонарм, иглу и как её правильно установить. После небольшой устной инструкции, длинные пальцы подхватывают эту серебряную палочку и опускают на край диска. Тут же по кухне разливается звонкий женский голос: песня началась с середины. Калеб замирает на пару секунд, удивляясь чудесам техники, и с большим азартом рассматривает проигрыватель. — А как… Откуда звук?        — Мне было не особо интересно вникать в эту тему, но можешь быть уверен — никакой магии, только физика.        Он усмехается и разворачивается лицом к собеседнику. — Да ладно, не верю.        — Вот и правильно — верить Сатане не стоит.        И вроде бы обычная шутка, но что-то мелькает во взгляде Калеба, вынуждая замереть и прислушаться: он сокращает расстояние между ними и подцепляет пальцами подбородок. Они делят одно сердцебиение на двоих, пока поверх музыки не ложится низкий голос, пускающий мурашки по позвоночнику Кавински.        — Я думал, что разговариваю с Люцифером.        Слова отдаются эхом в пустой черепушке последнего. И снова эти запрещённые приёмы: кто им только научил? Кто дал Калебу ключ от сердца Кавински? Кто нарисовал карту его тела с пометками эрогенных зон? Ответ один и оба его знают — он всё сделал сам.        — Хочу быть Кавински рядом с тобой.        — Кавински? — Мужчина нервно сглатывает и сам не понимает от чего. Это не его настоящее имя, но с губ Калеба оно срывается так нежно, что он готов на вечность принять этот облик. Только бы почаще слышать этот чудный голос, ласкающий слух. — Кавински… Как насчёт Винс?        — Пускай Винс, я не против. — Он ластится к широкой ладони, пряча пол лица в ней, и обвивает руками чужое предплечье. Калеб с замиранием сердца продолжает смотреть в удивительные алые глаза напротив, как вдруг в комнате повисает тишина. Через пару секунд начинает играть новая композиция и теперь уже поёт мужчина. Он вслушивается в слова песни и вспоминает о вопросе, который так давно мучает его.        — Ты говорил, что в Библии далеко не всё правда, да? А что насчёт перерождения? Его действительно не существует?        — В Скрижалях Завета ни слова об этом. — Диалог не продолжается, поэтому Кавински решает добавить. — Это значит, что для Бога нет принципиальной разницы — твоя душа только родилась или уже прошла жизненный цикл, чтобы он мог отправить её на Землю.        Этот ответ уже больше нравится парню перед ним, поэтому он выпутывает свою руку из своеобразных объятий и опускает ладони на чужие плечи. — Тогда… — Язык скользит по нижней губе и Винс тоже хочет прикоснуться к сладкому рту Калеба, но продолжает послушно стоять на месте: такой выдержке даже тибетские монахи позавидуют. — Обещай, что найдёшь меня в следующей жизни.        — Что.? — Слова сбивают с толку. Кавински растерянно пялится на него и не знает, что сказать. Согласиться? Отказаться? Почему Калеб вообще думает о своей следующей жизни? Ему ведь нет смысла об этом беспокоиться. — Думаешь, что другой ты тоже захочет остаться со мной?        — Ты обязан попробовать. Я не могу снова оставить тебя одного.        В груди что-то лопается, ломая пару ребёр и мешая лёгким выполнять свою главную задачу — не дать этому бренному телу умереть. Кавински тянется за поцелуем и Калеб охотно отвечает. Оба цепляются друг за друга, как за единственную доску в океане после кораблекрушения. Мужчина отчаянно впивается руками в чужую спину: на губах горечь, в носу щиплет. Что это? Новое чувство, от которого сердце колет, от которого хочется свернуться калачиком, от которого так хорошо и больно одновременно.        — Я обещаю. — Говорит он, как только заканчивает расцеловывать лицо Калеба. — И я всё же обязан спросить у тебя кое-что.        — Да?        — Прошёл ровно месяц… Калеб, скажи, ты счастлив?        — Только рядом с тобой, мой ангел.        Его лоб упирается в широкую грудь: Кавински не может смотреть тому в глаза. Просто не может. Иначе впервые за все свои земные жизни он расплачется. Его визит в ту церковь был предначертан небесами. И если ради рождения Калеба, Ева должна была съесть то проклятое яблоко, то Люцифер не сожалеет о своём изгнании. Потому что теперь он тоже счастлив.        Они стоят посреди кухни в полной тишине, а за окном начинает идти первый снег. Но они не видят его, поглощённые друг другом. В момент истинного счастья Кавински понимает, насколько сильно был одинок до этого. И как легко становится жить, когда тебе прощают все грехи.

Очередной человек отдал свою душу Дьяволу.

Впервые Дьявол отдал свою душу человеку.