Улыбки и ошибки

      Почти у всех учителей есть странные, забавные или даже глупые прозвища, некогда данные им школьниками, и Арсений Сергеевич — не исключение. Ярлык, который навешивают на нашего классного руководителя, вполне подходит его образу… или одному из них.       Нередко на уроках он увлекается и цитирует стихи или отрывки романов, делая это так, словно повествует о своей жизни (актёрище, ничего не скажешь). Порой Арсений иронично, а когда-то и всерьёз начинает манерничать, особенно в общении с женским полом, словно этот утончённый мужчина пришёл в наш мир из девятнадцатого века. Сентябрь постепенно близится к концу, осень становится холоднее, в связи с чем в гардеробе Арса появляются брючные костюмы с жилетками и изящный бежевый плащ. Исходя из всего вышеперечисленного, становится совершенно ясно, почему учителя за глаза называют «графом». Меня веселит его прозвище, и всё же в какой-то мере кажется, что Арсу оно идёт. Хоть я и знаю, что аристократичное учительское амплуа — лишь верхушка айсберга, наблюдение за ней приносит некоторое эстетическое удовольствие, наверное, такое же, какое получают ценители высокого искусства. Правда, раньше я не замечал в себе тягу к подобным вещам, и, возможно, именно поэтому куда больше мне нравится другая сторона Арса: чудаковатая, взбалмошная, немного безумная и очень искренняя. Жаль, но проявляется она редко. Однажды учитель намекнул мне, что считает эту часть своей личности слишком «аморальной» для школы. А я в ответ намекнул, что он самый настоящий зануда, за что и получил лёгкий щелбан. — А как же нормы морали, Арсень Сергеич? — в шутку обиженно спросил я, потирая лоб. — За что боролся, Антош, — снисходительно улыбнулся учитель.       Тем временем Поз окончательно вливается в коллектив театра «Сразу» и становится его постоянным участником. Ближе к последним выходным сентября Дима предлагает мне получить новый опыт и поучаствовать в их репетиции. На эту авантюру я соглашаюсь не раздумывая. Во-первых, потому что формат интересный; во-вторых, потому что это действительно будет не лишней практикой; а в-третьих… ну, да, потому что Арсений (но он и вправду только в-третьих).       Субботнее утро встречает тяжёловесным свинцовым небом, горелой яичницей, мелкой моросью, недовольным размалёванным лицом продавщицы в обшарпанном ларьке и толкучкой в душном метро. Вокруг серые безрадостные лица, час-пик в самом разгаре, а я… всю дорогу от дома до театра улыбаюсь, как дурак, потому что даже атмосфера «осенней депрессии» не может испортить моё приподнятое настроение.       Прибыв на репетицию, знакомлюсь с ещё одним импровизатором — Андреем Андреевым. Именно его подменял Поз на выступлении, которое посетили мы с Катей. Мне достаточно быстро удаётся расположить к себе ребят. И даже Арс, который первое время немного источал из себя напряжение в моём присутствии (видимо, не сразу привыкнув к тому, что здесь я — не ученик его класса, а просто юморист и партнёр по сцене), всё же в итоге расслаблятся и с головой уходит в игру и комедию.       Нельзя сказать, что новые игры даются мне слишком легко, но я стараюсь выкручиваться. Как объяснил Поз: не обязательно с разбегу шутить смешно и искромётно, для начала надо хоть как-то, лишь бы без «затупов». Импровизация — жанр, который не терпит долгого мыслительного процесса. Иной раз именно спонтанность играет на руку, и забавные реплики рождаются сами собой.       Ближе к концу Стас предлагает сыграть в «Опции» — актёры на ходу сочиняют сюжет, исходя из заданной ситуации, а остальные в процессе повествования подкидывают разные усложнения. Сыграть вдвоём предлагают мне и Арсу, на что последний, к моему удивлению, соглашается без колебаний. Вообще-то, меня не должно удивлять обычное, уравновешенное поведение… но это же Арсений — синоним слова «биполярка». Видимо, я настолько привык к его переменам настроения, что ожидаю выпады даже там, где они будут совершенно неуместны.       Тем не менее, игра проходит вполне адекватно. Мы погружаемся в образы, и в процессе вырисовывается вполне приличная комедия. Наконец Шеминов закидывает очередную опцию: — А теперь говорите стихами, как у Пушкина.       Арсений начинает с банального: «Выпьем, няня, где же кружка?» — но в следующий момент, сочиняя рифмы на ходу, сворачивает в какое-то совершенно неожиданное русло: — …но знаешь что, друг мой родной? Тебя я вижу под луной! Тебя я вижу без одежды, — Попов быстрыми движениями изображает, будто раздевается. — Оставьте, бабоньки, надежды!       Маленький зал моментально наполняется заливистым хохотом импровизаторов, под который Стас, еле сдерживаясь, кричит: «Стоп!»       Если бы человеческая анатомия позволяла вскинуть брови так, чтоб они оказались на затылке, то сейчас я непременно воспользовался бы этой возможностью, чтобы в полной мере выразить удивление, вызванное провокационной шуткой, несвойственной Арсению. Однако мне остается лишь выдавить нервную улыбку и широко распахнуть глаза, наблюдая за виновником моего лёгкого ступора, который стыдливо опускает глаза, неловко посмеиваясь. Меня посещает забавная мысль о том, что если бы Иванченко услышала эту реплику, пришла бы в дикий восторг, затем ещё долго припоминала мне случившееся, а её и без того нескончаемый поток подколов вышел бы за любые рамки разумного. Да… и всё-таки мне крупно повезло, что Олеси здесь нет.       Примерно на этой ноте мы и заканчиваем. Уже в гримёрке я замечаю, что Арс — единственный, кто не участвует в бурных обсуждениях прошедшей репетиции, забивается в угол и спешно собирается, очевидно, погрузившись в себя. Что-то мне подсказывает, что эта, на первый взгляд, безобидная ситуация Арсень Сергеичу таковой не кажется. Уже представляю его внутренний монолог: «Педагог, а как себя ведёшь? Отпустить похабную гейскую шутку в сторону своего ученика, фи!» — ну, или что-то вроде того. Наблюдая за сложносочинённым лицом учителя, мне даже становится немного стыдно, что я не поддержал его, а вместо этого стоял на сцене столбом с глазами по пять рублей. Надо ж было в такой осадок выпасть. Ладно ещё этот моралист с тысячей и одним загоном, но я-то куда?       Можно было бы и дальше всматриваться в эмоции Арса, попутно пытаясь их расшифровать, но он достаёт из сумки кофту и отворачивается к стене. Взъерошивает тёмные волосы и стягивает с себя чёрную футболку, открывая рельефную спину и широкие плечи, усыпанные родинками. Он напоминает мраморную статую древнегреческого бога. Голову вдруг посещает образ почти обнажённого Арсения, позирующего перед художником или скульптором… или передо мной. Эта картинка окончательно выбивает из колеи, я нервно сглатываю и машинально облизываю сухие губы.       Прерывистый вдох.       Судорожный выдох.       Звук учащённого пульса медленно заполняет собой пространство. Отвести взгляд нет ни сил, ни желания.       Он очень красивый.       В сознании опять растекается какая-то неясная мысль. К низу живота медленно приливает кровь. Если бы я сейчас мог прикоснуться… — Не на то смотришь! — внезапно громкий голос Шеминова отрезвляет, словно ведро ледяной воды, вылитое прямо на голову, из-за чего я вздрагиваю и молниеносно перевожу взгляд на свой рюкзак.       Сердце пропускает удар.       Это он мне? — А на что ещё смотреть? — звучит возмущённый голос Позова и я нахожу в себе силы поднять глаза.       Стас держит в руках телефон и что-то показывает остальным. На секунду душу обволакивает спокойствие от осознания, что разговор не про меня, и ребята, увлеченные чем-то своим, не заметили, как я совершенно беспардонно разглядывал полуобнажённого Арса. Следующая волна тревожности накрывает моментально.       Я… что делал? Разглядывал полуобнажённого Арса?       Это ещё полбеды. Вспоминать, какие фантазии посетили мой очевидно полностью слетевший с катушек разум несколько секунд назад совсем страшно. Идиот! Почему я засмотрелся на своего учителя? Почему в голову лезут такие мысли? Какого чёрта вообще со мной происходит?       Разбираться с этим прямо сейчас не хочется. Я быстро переодеваюсь, комом запихиваю вещи для репетиции в рюкзак, дежурно со всеми прощаюсь, спешно направляюсь к выходу и пулей выскакиваю на улицу, кажется, слишком громко хлопнув дверью. На Арса я больше не посмотрел ни разу — страшно и стыдно. Абсурд, но меня не покидает тревожная мысль, будто учитель может как-то узнать или понять, что творилось в моей черепной коробке. Хочется стать страусом и зарыть голову в песок.       По дороге к метро достаю сигарету. Организм почти сразу сообщает о том, что курение на голодный желудок было плохой идеей. Голова начинает немного кружиться и меня мутит. С другой стороны, я хотя бы немного отвлекаюсь от накатившей паники. Потравить тараканов в голове никотином не удаётся, но они, по крайней мере, временно ослабевают и впадают в спячку. Жаль, что за это приходится платить ещё и своим здоровьем. Впрочем, сейчас оно волнует меня в последнюю очередь. Разве что ментальное, но не физическое.       Проведя денёк в размышлениях, я прихожу к выводу о том, что ничего страшного и критичного на самом деле не произошло. Это просто результат усталости и переизбытка эмоций: выпускной класс, взрослая лига КВН, новый коллектив и формат юмора. Мозг постоянно работает и иногда выдаёт… странные штуки, что, наверняка, случается с любым творческим человеком. — Это просто стресс, — отвечаю я Позу, когда тот звонит мне, чтобы поинтересоваться причинами моего непонятного поведения после репетиции.       Дима верит в эту версию, или делает вид, что верит, но главное, что не вдаётся в подробности, которые я всё равно ему не озвучу. Я и сам себе верю, а детали постараюсь выкинуть из головы.       Просто стресс.       На следующей неделе Арсений Сергеевич в школе не появляется, а подменный учитель сообщает, что наш классный приболел. Написать Арсу и поинтересоваться его состоянием здоровья я так и не решаюсь. Хотя, руки чешутся, а в голове крутятся навязчивые переживания о здоровье преподавателя. Сдерживать данное самому себе обещание — забыть о своих дурацких фантазиях, — получается с трудом. Особенно после того, как в ночь со вторника на среду психика решает добить саму себя ещё и во сне.       Арсений касается моего лица. Тёплой ладонью он проводит от щеки к затылку. Горячее дыхание обжигает кожу…       …а затем я просыпаюсь. Со стояком. Финиш.       Нет, всему можно найти логичное объяснение. Это просто гормоны. Просыпаться с возбуждением в моём возрасте нормально. А что касается содержания сна, так мне всегда снится какая-то чушь — это тоже нормально.       Со мной всё нормально.       Последнее утверждение я прокручиваю в голове всю дорогу до школы и так глубоко погружаюсь в размышления, что не сразу замечаю внезапно появившуюся передо мной Кузнецову. — Антошка, ты слышишь? — я наконец фокусируюсь на однокласснице, которая, кажется, о чём-то меня спросила. — Прости, что? Я задумался, — решаю ответить честно. — Говорю, у меня день рождения сегодня, — она немного обиженно надувает губы. — Праздновать буду в пятницу вечером, придёшь? — Да, конечно, — соглашаюсь спустя несколько секунд размышлений, — поздравляю.       Если честно, поначалу хотелось отказаться, но я тут же осёкся: почему бы и нет? Мне не помешает лишний раз развеяться, тем более в компании девчонки. А то у меня уже точно скоро крыша поедет и тогда не то, что Арсень Сергеич, но и охранник, Иван Петрович, во сне придёт. Вот это уже действительно будет страшно.       В этот же день наш классный выходит с больничного. До конца недели мне всё же удаётся запихнуть мысли сомнительного содержания поглубже и в общении с Арсом вести себя, как ни в чем не бывало.       В пятницу цветочные магазины задирают цены так, будто продают крыло от боинга, а не трупики растительного происхождения. А всему виной день учителя. Однако есть в этом празднике и плюсы. Последние три урока отменяют, а вместо них вся школа забивается в душный актовый зал, дабы посмотреть на поздравительный концерт, подготовленный юными дарованиями под руководством особо активных преподавателей.       В первые минут двадцать я нахожу выступление настолько увлекательным, что куда с большим интересом разглядываю не происходящее на сцене, а текстуру стареньких бордовых штор. И ведь это действительно удивительный предмет интерьера, буквально эксперимент Шрёдингера: деньги из родительских карманов каждый год есть, а новых штор — нет. И ведь если спросишь директрису о том, где собранные средства — не ответит. Наверное, там же, где и моё домашнее задание по химии — дома забыла.       Слева от меня раздаётся шёпот. Прежде я бы не стал вслушиваться в девчачьи сплетни, но эта тема кажется интересной. — Химоза опять клеится к Графу, — тихо говорит Олеся, чуть склонившись к Кате. — Так я слышала, что у них роман, — еле слышно отвечает Добрачёва, — уже неделю слухи ходят.       Под этот диалог я перевожу взгляд на первый ряд, где сидят обсуждаемые лица и о чём-то мило перешёптываются. Одно только это выглядит отталкивающе приторно. А уж когда Арсений кладёт руку на плечо учительницы по химии и наклоняется к ней чуть ли не вплотную, меня резко передёргивает. Зрелище и контекст, внесённый одноклассницами, вызывают не просто отвращение, а настоящее раздражение.       Алёна Николаевна красива, элегантна, в меру кокетлива, достаточно эрудированна, одним словом, цвет питерской интеллигенции. Пожалуй, она идеально подходит Арсению Сергеевичу… но не Арсу. Их гармония продлится ровно до тех пор, пока свободный художник остаётся за ширмой графа, а хищная мухоловка — в образе невинного цветка. Неужели это очевидно только мне? Хотя, кто знает… может, я совсем ничего не смыслю в любви? Говорят же: противоположности притягиваются. Судя по светящимся выражениям лиц учителей, в этот момент они счастливы. И всё же что-то внутри меня не даёт покоя и заставляет злиться на эту парочку.       Я стараюсь не думать об увиденном. В конце концов, чужая личная жизнь — совершенно не моё дело. Пусть о чем-то подобном переживает Алексеева или другие девчонки, чьё сердце может разбить новость о служебном романе химички и классного. Что касается меня — уже вечером я твердо решаю забыться на дне рождении Кузнецовой.       Две стопки водки…       …и я уже почти не думаю об учителе русского и литературы. Кажется, вечер обещает быть удачным.       Третья стопка.       Ира весь вечер ошивается рядом со мной. Очевидно, я ей нравлюсь, только идиот этого не заметит. Правда, я догадываюсь не самостоятельно, а с подачки Журавля, но главное, что в итоге догадываюсь, верно?       Четвёртая стопка.       Течение времени ускоряется. Дело близится к полуночи и часть гостей покидают вечеринку, а среди них и Катя, которую Поз забирает на такси.       Пятая стопка.       В голове сумбур. Я ловлю себя на импровизированном «танцполе» в гостиной; на балконе с помятой сигаретой в руках; на выходе из парадной, прощающимся с Олесей и Журавлём.       Какая там это стопка?       Я сижу на холодном кафельном полу кухни, прислонившись спиной к шершавой стене. Если бы не противный жёлтый свет от люстры, скорее всего, меня в считанные минуты утянуло бы в сон. Рядом со мной Ира. Она положила голову мне на плечо и теперь о чем-то рассказывает, вот только нить повествования мной давно утеряна. Я даже начало этого диалога не помню… как и половину прошедшего вечера, воспоминания о котором смахивают на хаотично разбросанные и частично утерянные архивные записи. — Арсений Сергеевич сказал, что я могу сдать сочинение в понедельник, — из всего рассказа Кузнецовой я концентрируюсь лишь на этой фразе.       Арсений Сергеевич. Интересно, чем он сейчас занят? Не долго думая, я достаю телефон. Перед глазами всё плывёт, но мне всё же удаётся набрать и отправить сообщение: «Как дела?» — ну, или что-то вроде того… сфокусироваться на буквах сейчас сложно, поэтому я мог сделать пару опечаток, но в данный момент это не важно…       …а что важно?       …на левой руке я чувствую холодное прикосновение чужой ладони. Ира. И что я должен сделать в ответ? Вспоминается разговор с Журавлём в начале вечера. Он был твёрдо убеждён, что мне стоит попробовать «замутить» с Кузнецовой. Когда я сказал, что не уверен в этом, Дима спросил: «А что в ней не так?» — я не смог ответить. В Ире действительно всё «так»… но будто всё «не то». Симпатичная, весёлая девчонка, но ни тогда, ни сейчас я не чувствую ровным счётом ничего. Наверное, это со мной что-то «не так».       Раздаётся звонок, но я не успеваю ответить — телефон почти сразу разряжается. Может, маму отпустили с ночной смены? — Сколько времени? — спрашиваю я. — Три ночи, — тихо отвечает Ира; кажется, я её перебил. — Думаю, мне пора домой.       Кузнецова пытается уболтать меня остаться, но я односложно отнекиваюсь. Быстро собираюсь, на автомате благодарю за приглашение и спускаюсь вниз. Улица встречает приятной прохладой и мелкой моросью, которые даже слегка отрезвляют. Нащупываю мятую пачку сигарет в заднем кармане джинс, но она оказывается пуста. Тихо матерюсь себе под нос и выкидываю бесполезную упаковку в ближайшую урну. — У тебя телефон вне зоны, — неожиданно слышу справа от себя знакомый мужской голос. — Арс..? — обескураженно спрашиваю я, когда во тьме удаётся разглядеть учителя по литературе. — Что ты здесь забыл? — Одного паренька, который не умеет пить, — вздыхает Арсений. — Просто мимо проезжал, тебя у парадной увидел и решил остановиться.       Рядом с парадной стоит серенькая иномарка. В оранжевом свете фар медленно плывёт ночная дымка. Тишину вокруг нас нарушает лишь еле слышный звук заведённого двигателя. — Ты домой собираешь? — я киваю. — Садись, подвезу, — учитель указывает на свою машину. — Это удобно? — Я всё равно уже здесь, — пожимает плечами Арс, — завезу тебя и сам отсыпаться поеду. — Спасибо.       Я занимаю переднее сидение рядом с моим новоиспеченным «трезвым водителем». В салоне тепло и прежде обретённая на улице трезвость быстро испаряется. Я несколько раз дёргаю ремень безопасности, но он не поддаётся и все мои попытки пристегнуться остаются безуспешными. — Так, — с насмешливой улыбкой протягивает учитель, — понятно. Этому столику больше не наливать.       Арс разворачивается и наклоняется ко мне. Правую ладонь он кладет на мою руку, в которой я сжимаю ремень, а левой — упирается в пассажирское сидение. Сейчас нас разделяет лишь пара сантиметров, и мой взгляд невольно приковывается к губам напротив. Почти невесомо я дотрагиваюсь свободной рукой до плеча Арсения. Сердце начинает биться в ускоренном темпе. Я шумно выдыхаю. Голова и так слегка кружилась от алкоголя, но сейчас мой вестибулярный аппарат будто проверяют на прочность. Мне вспоминается тот странный сон, что я видел в середине недели. Неясное чувство, что посещало меня прежде, начинает обретать форму.       Хочется приблизиться, вырвать это чертово расстояние между нами и прикоснуться к губам напротив.       Улыбка исчезает с лица Арса, а я переключаю внимание на его глаза, — Может, уже отпустишь? — почти шепотом говорит он. — Что? — чуть севшим голосом спрашиваю я. — Ремень.       Я резко разжимаю левую руку. Арс плавным, но быстрым движением вытягивает ремень безопасности, отстраняется и пристёгивает меня.       Машина трогается с места и выезжает со дворов, а я так и сижу в одной позе, будто пытаясь врасти в пассажирское сидение.       Твою ж мать.       Так вот, что происходит в головах у девчонок, которые целуются друг с другом по пьяни? Кроме, как алкоголем, эту ситуация я не могу объяснить самому себе ничем. Ещё пара секунд и я ведь действительно осуществил бы то, что пришло мне в голову. Хочется курить и громко материться.       Нельзя, чтобы Арс заметил или подумал… что-то не то. Спустя минут десять размышлений на ум приходит только один способ смягчить ситуацию — обсудить противоположный пол. — Ко мне Ирка клеится. — Я думал, ты уснул, — не отрывая взгляда от дороги отвечает Арс. — Не уверен, что она мне нравится, — пытаюсь продолжить начатую тему. — И что мне делать с этой информацией? — Совет дать..? — предлагаю я. — Ты же учитель, вот и научи меня любить, — об этой глупой шутке я жалею сразу, но Арс почему-то всё же смеётся. — А ещё что? Может, тебя и целоваться научить? — еле сдерживаясь от смеха спрашивает он. — Нет, с этим у меня проблем нет, — мне тоже становится весело. — По крайней мере, девчонки не жаловались. — Поздравляю. Может, я открою тебе тайну, но человека не нужно учить любить. Ты либо кого-то любишь, либо — нет. Встретишь своё и всё поймёшь, — Арс на секунду задумывается о чём-то, а после добавляет, — хотя, может, и не сразу. — Как это «не сразу»? — Ну, по-разному ведь бывает, — пожимает плечами учитель. — Это я по своему опыту сужу.       Мы подъезжаем к моему дому и останавливаемся рядом, однако я не собираюсь прощаться. Любопытство берёт верх и я решаюсь задать личный вопрос: — А ты тоже не сразу всё понял, когда Алёну Николаевну встретил? Или речь о каком-то другом опыте? — Сколько ты выпил? — учитель переводит тему, но сегодня мне совсем не хочется играть в его игры. — Нет, так не пойдёт, я вопрос задал. — Тебе я не буду на него отвечать, — Арс хочет добавить что-то ещё, но я перебиваю, потому что эмоции ежемоментно и совершенно неожиданно выходят из под контроля. — Ах, значит, мне не будешь? Отлично! Скажи: кто мы с тобой вообще? Друзья? Приятели? Знакомые? — Мы с тобой не друзья и не можем ими быть, — твёрдо чеканит Арс, и эти слова больно отзываются в груди. — Я просто твой учитель, который просто решил тебе помочь. Мне, знаешь ли, нужно нести ответственность за свой класс. — Правда? Кажется, зона твоей «ответственности», — я нарочито выделяю последнее слово и изображаю пальцами кавычки, — заканчивается за пределами школы. — Ну, я же не виноват, что мне попался такой бедовый ученик! — Арс повышает голос. — С которым приходится возиться даже в нерабочее время. — Ох, извините, Арсений Сергеевич! Я всё понял, не стоит больше себя утруждать! — с этими словами я       выхожу из машины, и из последних сил сдерживаюсь, чтобы громко не шандархнуть дверью, портить чужое имущество даже на эмоциях и под действием алкоголя — так себе затея.       Я не помню, как зашёл в подъезд, не помню, как поднялся на свой этаж, не помню, как оказался в кровати. Помню только, как прокручивал в голове обидные слова и злился на Арса, а затем и на себя. За прошедший месяц мы действительно не стали друзьями. Я всё сам себе выдумал. Для моего классного Антон Шастун — просто очередной навязчивый ученик, который решил поиграть в приятелей.       Злость вскоре сменяется тоской. Когда иллюзии разбиваются, осколки впиваются в душу, оставляя на ней глубокие кровоточащие порезы.       Пора заканчивать с этой фальшивой дружбой. Теперь он — просто учитель, а я — просто его ученик.