Характер нервный

Голова кружилась, Джокер смотрел вокруг себя тупой дезориентированной рыбой, не до конца понимая, где он сейчас. Блевота давно стояла в горле, хоть он ничего и не жрал уже как с трое суток. Неловко двинул плечом, чтобы оттереть слюну, что так и норовила вытечь из разрезов его рта, чем спровоцировал направленное на себя ружье со стороны охранника. — Двинешься, ублюдок, и я даже не буду долго думать, чтобы выстрелить в твою стрёмную рожу. — просипел толстячок. Автозак. Точно-точно, он что-то припоминает… Погром… Выбор… Детонаторы… Бэтс. Бэтс-Бэтс-Бэтс… Точно! Он вспомнил, как его тупая мышка засадила его обратно в поездку до Аркхема. Блядина с ушками. Фургон вдруг заторморзил — резко, неприятно, так, что наручники в которые были закованы бледные запястья дёрнуло, сдирая кожу. Психиатрическая лечебница имени Элизабет Аркхем. Его новый приют на ближайшие хер знает сколько, пока не заколют насмерть. — Приехали, урод! — Уверен, заметил только ты. — прогнусавил саркастично Джокер. Охранник не медлил. Он подошел, и прежде чем Джокер успел отпустить свой следующий язвительный комментарий, тяжелая рука вцепилась в его шею, держа так, что дыхание перехватывало. Сжал с ненавистью. — Я тебе все зубы пересчитаю, тварина, — прошипел охранник, не давая Джокеру времени на ответ. И его кулак с силой врезался в подбородок. Зубы звякнули, и мир на секунду потемнел. Всё, что мог Джокер, — это слабо дернуться, растягивая шрамы в улыбке, скалясь. — Мм? Стоматолог? Отлично! Посмотри, если ли кариес? Просто на заднем ря- Конечно в ответ ему прилетело. Тело Джокера, как мешок с мясом, снова и снова принимало удары. Каждый следующий казался сильнее предыдущего. Джокер корчился, пытаясь оттолкнуться ногами, но в ответ его живот получил жестокий удар, заставив его согнуться пополам. Словно в ответ на его мучительные усилия охранник схватил его за волосы и, рывком дернув, прижал к холодной металлической стенке фургона. — Вот так нравится, да? — как-то возбужденно лепетал себе под нос охранник, дурея от насилия. Звуки борьбы заглушались звоном в ушах Джокера, пока его не утрамбовали в кресло, крепко привязав его к сиденью. Джокер скривил лицо, проглотив боль. Он знал, что если начнёт драться, только потеряет время. Он был в их мире — в мире, где ему не позволят ни шагу шагнуть без последствий. Так что он молчал, только скрипел зубами, когда его тянули в сторону смирительной рубашки. Они бросили его на пол, резко заломили руки за спину и, пока он пытался ухмылаться, теряя терпение, натянули на него рубашку. Она обвивала его тело как железные цепи, сковывая движение, и он почувствовал, как сразу же перестал быть собой — почти как лишившись всех своих нитей и связей с реальностью. Как только рубашка была закреплена, один из охранников с хмурыми глазами воткнул ему в шею иглу. Джокер почувствовал, как холодная сталь вонзается в кожу, и мгновенно что-то холодное и безжизненное распространяется по венам, замораживая его нервы, стирая чувства. Всё мутнело. Мысли исчезали, а на губах его всё равно оставалась небрежная улыбка, даже если она была больше похожа на гримасу боли. Остались лишь тишина, да хриплый смех, который уже не был его. Он какое-то время лежал в тёмной пустоте, его тело как-будто развалилось на части, не чувствуя ни боли, ни тяжести. Он был в коме, в ином мире, где не было ни пространства, ни времени, только иллюзии. Сны пришли — странные, яркие, такие… бредовые. Он висел, головой вниз, связанный тросом за ногу. Под ним — бездна. Ветер рвал его одежду, а сам он, весь изуродованный и обездвиженный, как марионетка на нитях, чувствовал, ноющие кости, будто на грани ломки. И тут появился он — Бэтмен, как всегда, мрак в тени, его фигура монументальна, как сама тьма. Он подтянул Джокера, как игрушку, крепко схватил его, не давая упасть, с силой, которая могла раздавить любого другого. Спас его, черт возьми. Это было невозможно вынести… Это унижение… Блядомышь должна убить его! Он должен осквернить чертового героя! Подчинить себе, забрать право на чистоту, на судейство, он должен стать его законом. Он не мог сосредоточиться. Он снова захихикал. И вдруг… в его сне всё изменилось. Бэтмен снял свою маску, и Джокер увидел лицо. Твою мать. Стоп...Что?.. Обласканное со всех сторон тяжелыми ударами тело болело. Но это херня. Пиздюлиной больше, пиздюлиной меньше… Главное что он подобрался к этому любителю пещерок. Он, пришедший в себя, не сдерживает смеха, больного, понимающего. Обводит взглядом совсем пустую камеру: ни кровати, ни даже матраса… Странно что не пустили сюда газу, вполне подходящее место. Его всё это чертовски злит. Ебучий сон — ничем не лучше, усугубил его и так несвободный тихий час. Каждая секунда — как лезвие, вонзающееся в его мозг, и Джокер замирает, когда что-то щелкает внутри его головы. И разом он вспоминает прочитанные от скуки журнали «Татлер», вспоминает замашки своего подчиненного Крейна, двуличие где сочетаются личности разных складов, определенно шизофренического, неправильного характера. Вспоминает чужую чрезмерно дорогую технику, атлетическое телосложение… Всё начинает сходиться… Пазл, блядь, он почти собрал его, остался один последний кусок. Брюс Уэйн… Бэтмен и Уэйн… Брюс, да, ты, сука, у меня на ладони, ты и твоя дорогая костюмированная подстава. Ты — Бэтс. Брюс, сукин ты сын, Уэйн! Как куски осколков, они начинают выстраиваться. Он помнит эту мимолётную деталь — тот момент, когда Бэтмен с ним так шикарно «поговорил». Что-то в его манере… что-то в его голосе… его жестикуляции. Кусок из роскошных манжет, из этого кучи грязных домов и драгоценностей. Это он — тот же ебаный брюс с его этим лицом, которое до скрипа зубов хочется разобрать на части, сломать героя. Джокер откидывает голову назад, улыбаясь, не понимая, почему всё так очевидно, что тот человек в чёрной броне — и есть тот самый страж ночи. Брюс — и Бэтс одновременно, ха-ха, как это они все это не замечают. Этот костюм, эти глаза… слепая маска, она всегда была перед носом. Он чуть не захихикал. Тварина ночная, как же ты мне надоел, Брюс. Дурацкие иллюзии, иллюзии, сука! Но я тебя заметил, Бэтс. Заметил тебя. — Ну, конечно, — прошептал он, касаясь изнутри своего шрамированного рта, — не мог не заметить. Запах в дурке был невыносимым. В воздухе висело общее чувство сырости, грязи и страха. Моча, блевотина, прелость — всё это сливалось в едкий, душный коктейль, что пронизывал нос и проникал в лёгкие, заставляя буквально задыхаться. Стены, покрытые плесенью, казались подгнившими от времени и забытости, а пол — липким и влажным, словно в нём что-то живое ползало. Где-то в конце коридора раздался смех — тихий, изогнутый, как трещина в зеркале. Он не был настоящим смехом. Это был звук отчаяния, боли, превращённый в звук, сдавленный и чудовищно искусственный. Кто-то в темноте смеялся, но его смех не приносил облегчения. Напротив, он будто наполнял пространство мракобесным ужасом, напоминающим о том, что происходит с человеческим разумом, когда всё перестаёт быть реальным. Но смех не был единственным звуком. Со стены, из-под обшарпанных плиток, доносилось шуршание. Неуловимое, почти незаметное, но всё же присутствующее. Шуршание, которое было похожим на скрежет когтей, поцарапывающих старую штукатурку. Это были крысы. Их было много, их было настолько много, что создавалось ощущение, что они жили прямо в стенах. В какой-то момент даже казалось, что они наблюдают, скользя по тёмным углам, скрываясь в пустоте, но их звуки, их шорохи, они не исчезали. От этой дурости и жути ему, очевидно не самому адекватному, вдруг, стало весело. Он заказывал хот-дог через маленькое окошко для обзора камеры, долго решая какой напиток ему выбрать, спрашивал ассортимент. Жаловался, что электричества нет и кабельное не ловит канал с его любимым сериалом. Пытался выманить крысу сидящую в углу. — Ну же, Микки… Дядя тебя не оби-и-идит… Гордо читал Шекспира (специально или случайно путая сонеты между собой). Выдумывал новые клички для охранников, называя их то Лордом Овцеёбом, то Сэром Жопочасом. Изображал телевизионного ведущего, объявляя новости: «Итак, Ваш верный слуга снова в центре событий местного психдиспансера — в прямом эфире из прекрасной клиники, где пахнет гнилой сучьей пиздой!» Дверь камеры распахнулась так резко, что шарниры зловеще заскрипели, а Джокера чуть не сбило с ног. Два охранника ворвались внутрь, лица их были масками из чистой злобы и усталости. Один тащил электрошокер, другой — шприц с мутной жидкостью. Они не стали говорить, не стали предупреждать. Один схватил Джокера за воротник и рывком впечатал его в стену. Хруст раздался где-то в районе ребер, но Джокер только захихикал, выдохнув смешок сквозь зубы, пока второй охранник прикладывал электрошокер к его боку. Разряд прошелся через тело, словно огонь, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Джокера откинуло, но его тут же подняли за волосы, жестко развернули лицом к полу и ударили шокером снова, уже в спину. Тело дергалось, как сломанная кукла, пока каждый новый удар разряда пронзал его раз за разом. Когда он попытался поднять голову, кулак одного из охранников впечатался ему в скулу. Джокер покатился по полу, ударяясь о влажные, липкие пятна, пока его не подняли снова, жесткими, безжалостными движениями. Шприц вонзился в шею без предупреждения, жидкость растеклась по венам, вызывая мгновенное ощущение тяжести и тумана. Но даже сквозь нарастающее бессилие Джокер не перестал смеяться. Смех был дерганым, захлебывающимся, почти безумным, но он не замолкал. В этот момент электрошокер прикоснулся к его бедру. Еще один удар тока, на этот раз почти парализующий. Ноги подкосились, но охранники не отпускали — еще несколько раз разряд пронесся через его тело, прежде чем его безжизненно швырнули на пол. Он лежал там, лицом вниз, обмякший, с тихо дергающимся телом, словно остатки разряда еще гуляли по его нервам. Они, видимо, были довольны — их тяжелое дыхание перекрылось звуком шагов, удаляющихся из камеры. Воздух был густым, влажным, все вокруг пахло болью и грязью. Даже в бессознательном состоянии Джокер не мог избавиться от этого липкого чувства. Но спустя… сутки или пару часов — он очнулся. Так проходили день за днём, неделя за неделей. Его рвало от местной кормёжки с харчками. У него определённо точно началась пневмония от отлеживания боков на холодном бетоне. От странных, несочетающихся меж собой препаратов было вечное состояние дереализации. Спустя несколько месяцев его перестали держать в смирительной рубашке. Не за хорошее поведение — просто знали, что он не рыпнется. От количества снадобий щедро скармливаемых ему на завтрак, обед и ужин даже лошадь бы не встала, куда уж ему. А вот спустя пол года он вновь показал характер, за что его быстро приструнили, ошпарив со всех сторон шокерами, да вновь заматав в кокон. Глаза неприятно слиплись гноем, шрамы его «улыбки» ныли, голова кружилась от злоебучих транквилизаторов, а смирительная рубашка была затянута слишком туго, на его вкус. В носу засвербило и он раздражённо дёрнулся не имевший и шанса избавиться от этого зуда. Джокер пролежал в положении трупа ещё какое-то время, но, вскоре, пришёл психиатр. Как вовремя. Он даже не повернулся, когда его клетка открылась и лёгкой, но неровной поступью к нему приблизился высокий, худой мужчина. — Ко мне в кабинет его. — просипел тот. Джокер позволил уголкам губ дрогнуть в скверной усмешке. Двое дебелых мужиков подхватили его под руки и потащили словно мешок по коридорам Аркхема, а когда он самостоятельно встал на ноги и, сопровождаемый ими, бодро побрёл в сторону кабинета психиатра — удивились, но не показали этого. Уже сидя в белой комнате, пристегнутый к столу, он вновь услышал хлопок закрываемой двери. — А я уж думал не поставить ли пугало в виде тебя в центре города, когда выберусь из этой гнили. — пробасил Джокер игриво — признак гнева. Его спина была чрезмерно горбата, он почти что лежал на столе: явный признак чрезмерной усталости. — Ты слишком долго. — уже более агрессивно. Джо поспешил к нему с уколом адреналина. — Ну ладно уж тебе… — льстиво глянул на него исподлобья Крейн, шустро воткнув иглу в синюю вену. — Я же всё-таки здесь. — Ключики принёс, красавица? — Да. И не только. — пробормотал он едва слышно, пока расстегивал наручники на чужих руках. — Что ещё? В ответ ему протянули ключ от фургона. — Ух ты, намёк на то, что пора съезжать? Уже слишком взрослый дядя? — скучающим тоном извёл он. Пугало по-дурному хихикнул. Боится его. — Принеси мне одежду: второе крыло, камера сто семь, там будет баба, отвяжи её и вколи чего помощнее, как взбесится, вызови охрану. — Мм… Да-да! Да! Сейчас… И умчался предварительно оставив ему глок на столе. Джокеру сейчас так уныло, что он с удовольствием бы использовал его на себе, однако, дело разворачивается так необычно, что было бы глупо им не воспользоваться: эта сраное крылатое, Брюс-Бэтмен-Уэйн, теперь в долгу. От предвкушения по позвонку Джокера стрельнуло удовольствие. Ох, у него разбегаются мысли, словно те самые крысы из камеры, что же такого предпринять, как же расправиться с кровососом… Он мог бы уничтожить Бэтса раз и навсегда, обломать мышке ушки, мог заставить эту снобскую рожу… На мгновение он себя одергивает — сомневается в собственной адекватности. Слишком мало доказательств. Слишком быстрая находка. Всё так просто? Его размышления прерывает внезапная сигнализация — сигнал к действию, в этот же момент в комнату входит Пугало, отдавая неприметную (гражданскую) одежду, и накидывая на себя какую-то аляпистую старую рубашку и куртку Джокер с сожалением думает, что ошибся. Оба они покидают территорию Аркхема, на грузовике направляясь в одну из их конуры — маленькая квартирка в одном из не самых благополучных районов с внешними лестницами. — Оставь меня тут. С месяц еблищем не отсвечивай, будут искать. — пробормотал он, оттирая ладонью слюну с подбородка. — Таблетки. Крейн вложил небольшую баночку в чужую протянутую руку. — А что потом? — А потом… узнаешь. — он хлопнул дверью автозака, быстрым и точным шагом направляясь к себе. Ебучий дождливый тёмный город не давал покоя и в этот раз: крупными каплями пошёл дождь, тараня его худое тело водяными иглами, неприятно попадая по синякам, вызывая подрагивания шрамов на щеках. Отперев дверь ключом из-под ковра, он крадучись вошёл в прихожую. Запах затхлый. Кажется, неожиданных подселенцев нет. Джокер захлопнул дверь с надеждой на то, что «не кажется». Нужно вернуть должное: Крейн тут прибирался, его прислужническая рука виднелась сразу. Все чисто, убрано и, что главное, спрятано. Он пнул ногой доску, едва заметно торчавшую из стены, и она отвалилась, являя собой тайник. Всё на месте: ножи, визитки, деньги, дымовухи, небольшое количество одежды аккуратно сложенной в углу… Карты. Джокер подобрал всё барахло к себе, переоделся, распихал всё нужное и ненужное по карманам-тайникам, для колюще-режущих в его хитровыдуманной одежде было достаточно тайников. Было крайне обидно просрать его плащ в Аркхеме, но он уверенно состряпал его подобие на время из другого, почти такого же. Уже одетый и слегка взбешённый своей нерасторопностью он направился на кухню, когда вдруг в его дверь постучали. Он притих, быстро прикидывая: уже нашли? Вряд ли. Бэтс? Он ночное животное, днём не проявится… Хотя… Джокер подобрался ближе к двери, крадучась, предусмотрительно не стал заглядывать в глазок остерегаясь прострела башни. Он ждал кто это может быть. — Эм… Доставка! Это же двести седьмая? — вопросил юный противный голос за дверью. Джокер, всё это время напряжённый, опустил плечи, слегка расслабляясь. Отошёл от двери, всё ещё наблюдая за ней, ожидая чего угодно: взрыва, вскрытия, тарана. Когда спустя несколько долгих минут шаги от двери отдалились, Джокер цокнул и вновь ушёл на кухню, однако, стоило ему перешагнуть порог как он заметил до боли знакомый черный силуэт. — Вот те на! Взломщики? Пришёл поздравить с новосельем? — засуетился он, нервный и злой. — Ты возвращаешься обратно. Бэтс, вот так номер, в его квартирке. — За тобой не успеешь соскучиться, да? Ты прямо оплот неожиданности…или это я тебя по неосторожности навизуализировал в дурке пока представлял как режу твою сучью рожу на ленточки? — он засунул руки в карманы, шулерски легко и незаметно нашаривал пальцами дымовые. Бэтмен ничего не ответил на этот неловкий выпад и приблизился на шаг. Ошибка, Бэтс… Ну ты совсем дурной. — Ты же… — Джокер нервно облизал губы. — Ты же не думаешь, что я просто позволю себя схватить, мм? Забыл с кем имеешь дело, мальчик? Бэтмен едва заметно дёрнулся будучи обозваным «мальчиком». — Ты болен, Джокер. Тебе не место здесь. — Это ты про мою шикарную конуру? Да, соседи неприятные тут… Не поделишься своей? — он выждал драматическую паузу, затемы выдавая: — Брюс Уэйн. На удивление никто не окликнулся и даже не вздрогнул. Джокера разочаровала реакция и он уже было подумывал начать перебирать имена по алфавиту, как вдруг заметил едва заметно сжатую от злости челюсть. По-хищному вытянув голову вперед Джокер на пробу позвал ещё раз: — Брю-юс Уэ-эйн… Да, признаться на секунду почувствовал себя ясновидящим сложив этот хитровыебанный пазл в голове. Даже разыграл сцену награждения Нобелевки у себя в клетке, представляешь? Мм… Всё-таки то ли неправильно интерпретируемая чужая злость, то ли действительно Джокер проебался с расшифровкой чужого инкогнито — на его слова не было реакции. Стоял как вкопанный блядь! Это злило. — Так я всё-таки прав? — вызвал он на пробу чужое терпение. Реакция от его слов ожидалась восхитительная: Брюс Уэйн (если это действительно он под маской) вскинет свои удивлённые глаза, начнет вопрошать «как он узнал» и торговаться за анонимность… А итог… Всё не то! Ну какого чёрта! — Джокер. — пробасил наконец-то отмеревший Брюс Уэйн. Голос был холодным, ровным, как будто он произносил это имя не первый раз, но сейчас вложил в него больше стали, чем обычно. Ни намёка на удивление или растерянность — только бесконечная усталость и скрытое разочарование. Джокер напрягся. Ну давай, Бэтс, хоть какой-то эмоции дай, а? А в ответ — тишина, только этот каменный, уставший, взгляд. — В жопу язык затолкал? — злой змеёй прошипел он, надеясь, что это заденет. Брюс слегка качнул головой, будто взвешивая слова. Затем он склонился чуть ближе, и в его взгляде, наконец, мелькнуло что-то, что Джокер не мог разобрать: сожаление, презрение, или, может быть, боль. — У тебя есть ровно сутки, чтобы покинуть город. — спокойно сказал он. И одновременно с тем подтвердил, что Джокер прав, но выдал ноль реакции… Это вывело Джокера из себя. Чёртова мышь всё опять переигрывает! — Не смешно, Бэтс, совсем не смешно! Где же твоя драматичная реакция? Где гнев? Где умоляющее «только никому не говори»?! Брюс не ответил. Вместо этого он выпрямился и, не оборачиваясь, направился к окну — из которого сюда и зашёл. И тишина. Тишина, которая разъедала изнутри куда хуже, чем любой ответ.