Meddle about

По Сынмину никогда, блять, не скажешь, о чем он там вообще думает. Потому что очки в круглой оправе бликуют, в руках телефон и бокал, на плечах кардиган слишком светлый на фоне всего остального, и… Чонин — устало вздыхает, потому что: — Заебал — пить свое пиво. И Сынмин — косится на него чересчур драматиано, потому что: — Я даже дохлым вино это ваше пить не собираюсь. Чонин — глаза на него закатывает, и просит ещё один бокал — мерло, потому что уж лучше сухого, чем эти ваши ебучие противные дрожжи… Все равно — не пьянеют. Лучше пить что-то вкусное. Были бы живы, в шесть сорок утра после работы пить — идея хуевая, но они — давно дохлые, с клыками не помогут никакие, блять, стоматологи, да и они, вообще-то, просто, ну, ждут. Потому что бар — через дорогу от офиса, Чан сегодня тоже — в ночную, и он, наверное, снова голодный — пиздец… У Чана даже кровь горячая, а когда ты мёртвый — это такой, сука, стимул. Он и сам по себе — горячий, эти плечи широкие, сильные руки, и, черт, эти глухие стоны и вздохи. Чан, так-то, оборотень. И сам тоже любит кусаться. Он после работы обычно — уставший, со взглядом немного изначально заплывшим, но как будто его это — тормозило хоть раз. Потому что у него с работы с собой — куча бумаг и пачка печенья, и Сынмин ему буквально насильно — пихает в руки горячий бургер и пиво, а Чонин — глаза закатывает высоко. Потому что спаиваешь его своей мерзостью. И делает вид, что игнорирует — руку Сынмина у себя на бедре. Чана так классно — к двери прижимать, пытаясь обеими руками — сразу за шею, и… Чонин тянет Сынмина за куртку, потому что стой, не с порога же, он не дойдёт до кровати, и Сынмин — устало шипит, потому что блять, справедливо. Но руки все равно спускает на бедра, потому что хочет — помучить, даже не позволяя — стянуть дутую куртку, заставляя откинуть голову назад и руки — сложить за спиной, потому что иначе… Чонин между ними умудряется руками почти невесомо — дергать за молнии курток, цепляться пальцами за шею, за талию, бедра… У них квартира как будто бы маленькая — для такого количества, но кровать — широкая достаточно, чтобы развалиться на ней всем втроем. Но Сынмин — не торопиться, потому что уже хочется, тянет — повысить температуру, добавить горячего, и… Чонин чудом не рвёт верхнюю пуговицу у него на рубашке, потому что они оба пытаются добраться до шеи, укусить сразу сильно, не задевая никаких лишних артерий… Чан под ними тут же стонет — так громко, пытаясь руками ухватиться за что-нибудь, но его роняют на постель — слишком резко, избавляя окончательно от дурацкой рубашки. У него сразу взгляд — такой сильно поплывший, он дышит рвано и резко, и его хочется — только сильнее. Сынмин тянет Чонина к себе за футболку, целуя глубоко — сразу, пытаясь языком собрать этот жар — наконец-то — и они даже не слышат, как Чан — рвано дышит, потому что ему тоже — нравится просто пиздец. У него взгляд окончательно заплывает, он перестаёт чувствовать руки и голос дрожит, кажется, пытаясь — сказать что-нибудь. Потому что Сынмин — любит играть, а Чонин — абсолютно_ не торопиться, и это такое, блять, комбо. Потому что Сынмин руками по бедрам, лишь дразня языком головку, а Чонин — оставляет засосы на шее, кусает несильно за ухо, целует — куда угодно, только не в губы, и кажется, блять, что можно — сойти с ума к черту. Потому что так жарко, потому что рубашку с плеч до конца так и не тянут, потому что руки путаются в волосах невесомо, потому что безвольно лежащие на покрывале ладони сжимают несильно… Чану глаза открыть получается чудом, и лучше бы — он даже, блять, не пытался, потому что у Сынмина волосы на лицо падают, и он смотрит так по-своему, блядски — поверх очков, которые даже сейчас решил не снимать, и, ох, блять. Чан готов кончить только от этого, просто пожалуйста. Но ему хочется, чтобы его, блять, отымели, именно так, серьезно, потому что шея после укусов — ноет, а у них обоих — такие сильные тонкие руки, и это настолько горячо, что от этого становится плохо. Поэтому когда Сынмин перестаёт — издеваться, и разводит бедра сильнее, получается даже не стон, а практически крик, потому что Чонин пальцами находит шею, царапая сильно, и вынуждая — руками зажать рот, потому что ещё одной жалобы от соседей им не хватало… Руку от лица отнимают, сжимая холодными пальцами сильнее, и заставляют голову сильнее назад откинуть, потому что: — Пошли они нахуй, пусть все слышат. И из него тут же выбивают сорванный крик, потому что у Сынмина пальцы — длинные, тонкие, красивые, блять, и он любит — играться — не двигая ими до последнего… Он даже не переходит на быстрый темп сразу, расстягивая медленно, так, как сам любит, пока Чонин ладонями по телу не скользит, не находя член… Чану хочется на постели выгнуться и засклуть откровенно, потому что ох, блять. Но у оборотней — сильная выдержка, и они все об этом знают, поэтому даже если он кончит — в покое его точно не оставят в ближайшее время… Он даже не помнит, как они его поднимают аккуратно — в четыре руки, как касания на теле пропадают, пока не видит — лицо Чонина прямо перед собой, не чувствует, как в него входят медленно, тут же кусая за шею — так же, до крови, и это горячо и так хорошо, блять. Касания отдаются огнем на коже, и не получается нормально ни говорить, ни дышать, ни руками схватиться за что-то… У Сынмина — губы от крови красные, и руки, которыми он тянет за волосы, чтобы поцеловать — тоже, а Чонин — как будто добрался — трахает глубоко и медленно, заставляя хотеть уронить голову на плечо, глаза закрыть и… Его укладывают на кровать обратно, тут же чьим-то языком собирая кровь с шеи, и… Чан еле видит — глаза Сынмина перед собой, прежде чем он так легко бедро в сторону отводит, входя резко. На щеках, кажется, кровь мешается со слезами, которую ладонями пытаются собрать осторожно, не отпуская — измученную шею губами и пальцами, и Чан точно кричит — когда наконец-то кончает. Чонин кофе готовит из них троих — лучше всех, хотя, казалось бы, кофемашина, питчер и кофемолка одна и та же, но он очки устало на носу поправляет, наконец-то ставя на стол свою, третью, кружку с обычным американо. У вампиров зрение — плохое, потому что мёртвые пересушенные склеры, которые бы заливать каплями посильнее, но он бы даже без очков — видит откровенно разодранную шею, которую Чан трет смущенно, кажется, не обращая внимания — ни на синяки, ни на кровоподтеки. На нем все заживёт уже к вечеру, хоть и хочется — чтобы подольше. Чтобы ему пришлось на работу в этой рубашке — с пятнами по всей шее, чтобы не приходилось — объяснять секретаршам, что он, вообще-то занят, давно, и в вакансии в обязанности не входило — пытаться потрахаться с начальником… Сынмин тянет у Чонина кружку из рук, заставляя наклонится ближе и поцеловать снова — теперь осторожно и медленно. Чонин находит свою руку у Чана шее вместе с пальцами Сынмина, водящего с оттягом по оставленным синякам.