Ловушка искренности

Дом полон движения. У выхода толпятся чемоданы, Арчи не успевает переносить их в машину. По холлу расхаживает Йен, заглядывает в окна и считает минуты. Ричард топает ногой по грязному паркету, очень хотящий уйти, но еще не могущий. Джей с Мэлом сидят поодаль в креслах и пьют давно остывший чай. Я выныриваю из кишащей людьми гардеробной и стараюсь не попасть на чью-нибудь траекторию движения. По ногам бежит холодный воздух, который наполняет гостиную ароматом начинающейся весны. Наконец, чемоданы расступаются настолько, что между ними видна арка уличной двери. Микки, спрятавшийся в шарф до самого носа, жалобно оглядывается в надежде, наверное, уехать незаметно, но Джей и Йен замечают, что сборы окончены. Джей не улыбается, но и не обвиняет взглядом. Он протягивает было руку, потом убирает и скользит по касательной со взглядом Микки. — Спасибо за службу. Микки сглатывает и тупит взгляд. — Простите, господин Джей, я просто хочу… — Не стоит. Хорошей дороги. Джей еще раз кивает и делает шаг в сторону горничной. — Спасибо за службу. Я стою, прислонившись к стене в углу комнаты, и размышляю о том, что следующий месяц пройдет у Йена и Ричарда очень сумбурно: первый наверняка переберет сотню прислуги, чтобы найти двух новых горничных, кухарку и прачку, которые будут соответствовать его высоким стандартам, а второй только начал перекраивать манеры сучек Доры к особенностям жизни Джея. — Держу пари, когда малыш Микки слал маме открытку на новый год, он и не мечтал, что еще когда-то проведет с ней больше, чем пару дней. И сорвался с места, только Джей вышел за дверь. Рим, перекрестив голени, подпирает собой стену и лениво наблюдает за прощанием. Ярко синий костюм с идеально белой рубашкой и черные лаковые ботинки сидят идеально, белокурые волосы заправлены за уши, а родимое пятно под левым глазом припудрено — видимо, Йен решил сразу показывать, какому уровню должна соответствовать прислуга дома Шэн. Из чашки в руках Рим ловко достает мармеладных червяков и отправляет их в рот, почти не жуя. — А ты почему все еще здесь? Рим поднимает бровь и смотрит с неприкрытой самоуверенностью. — Я провел здесь полжизни, начинать все заново будет утомительно. — Да, наверное, — вынужденно соглашаюсь. — И я амбициозен. Особенно, когда красавчик Кай оказался крысой, малыш Микки возвращается к мамуле, а фривольный Льюис будет на поводке LX. И довольно проглатывает мармеладную змею. Смотрю на него, вскинув брови, без страха, упрека и смятения, но и без принятия. — Зачем ты мне это рассказал? Вдруг я пойду и все выложу Джею? — Валяй, — умудренно фыркает Рим. — Но, во-первых, ты не расскажешь, а во-вторых, у нашего господина теперь есть предмет обожания, и людские разборки его, одухотворенного, больше не парят. Он, как святой мученик, со своим отказом от грехов: секс, прислуга, приступы ярости… Но, по-моему, ему это все «очищение» нравится. От разговора остается холодная морось мурашек. Как давно Рим стал таким расчетливо-проницательным? Холодный воздух перестает опутывать ноги, а холл пустеет. Киваю Риму и отталкиваюсь от стены, он провожает меня до двери взглядом, пока лопает еще одну змею. Но как только я вижу отъезжающую машину и ту, что осталась ждать меня, тут же выкидываю Рима из головы. Сердце наполняется радостью предвкушения. Захлопываю дверь, киваю ждущей в машине девушке-горничной и занимаю место в комфортной позиции от нее. С легким шелестом шин о сухой асфальт мы трогаемся. Путь до железнодорожного вокзала занимает от двух до трех часов в зависимости от водителя. Хорошо зная этот временной промежуток, достаю из сумки учебник мелиского языка. Оказывается, я забыл непозволительно много дурацких правил, во что Тео с удовольствием тыкал меня каждый раз со словами «я бы тебе и LX-10 не дал». Грустно смотрю, как девушка закрывает глаза, чтобы поспать, и открываю книгу на закладке. У горничной поезд на полтора часа раньше, чем тот, что нужен мне, но я использую это время с пользой и теперь стою на перроне с букетом белых цветов, едва умещающихся в упаковочную бумагу. Сердце прыгает у горла, когда под высокими сводами крытых путей нарастает скип колесных тормозов. Спрятанное под плафон солнце разгоняет мрачность полупустого вокзала, и многотонный зверь из чугуна и меди лениво вплывает по путям. Сначала несется жар, потом скрежет и свет, и только после, мелькая занавешенными окнами, вагоны. Отчего-то кажется, что этот момент я не заслужил, что прав на него у меня нет и что все должно быть иначе, и я сглатываю эти мысли вместе с тревожностью. Спешащих выбраться из утробы зверя людей не много, лавирую между ними, ища нужный вагон. Четвертый, пятый… Мы замираем как навечно замурованные на страницах книг напечатанный буквы. Ее длинное пальто, ее забранные в тугой хвост волосы, ее накрашенные алым губы, мои цветы, мой остановленный полушаг, моя отхлынувшая от щек кровь. Мы смотрим друг другу в глаза, и мира вокруг не существует. Не существует ничего, кроме ее тонких линий, светлых цветов и уверенности, только она и немного меня, спрятавшегося в глубине букета цветов. — Привет. Набрасываюсь на нее первым, не желая сдерживать себя. Запихиваю ее, такую необходимую, в свои объятья, укутываю, убаюкиваю, целую. Она пахнет затхлостью поезда, но даже этот запах не может спрятать пряную мяту ее нутра. Граймс жмется в ответ, зарывается носом в волосы, жарко отвечает на касания пальцами, губами, языком. У нас будто есть только этот миг, чтобы насытится после десятилетней разлуки. Наконец, я прекращаю настырничать, и мы устало соприкасаемся лбами. Тяжело дышим, будто расстояние друг до друга бежали через Мелису и Сиэль. И улыбаемся друг другу и себе. — Привет, — отвечает она. — Ты будто бы даже скучал? — Не стану отрицать, — заставляю себя отлипнуть от Граймс, выпрямиться и протянуть букет, — даже скучал. Это тебе. Я так рад, что ты приехала. Спасибо. Хотя я бы понял, откажись ты. — О, — Граймс зарывается носом в букет и глубоко вдыхает. — Какие вкусные. Это был неплохой шанс увидеть Мелису, и родители даже не очень возражали. Возможно, они скучают по тебе, но не признаются. Это ведь займет не очень много времени, а у нас пока практика письма. Обещала привести отсюда огромную разоблачающую статью. И — я скучала. Пойдем? Мы переплетаем пальцы, и мир наполняется абсолютной теплотой, будто вокруг нас выстраивается защитный купол. Мы говорим о том, как она доехала и планах на выходные, и этот променад от перрона до выхода из здания вокзала вытаскивает меня из анабиоза последних дней. К ступеням крыльца я снова чувствую себя Льюисом Вэйном. Представляю чересчур довольное лицо и решаю: Джею об этом знать не обязательно. — Теперь рассказывай, что тут происходит с тобой, — подает Граймс, когда мы доходим до машины. Оглядывает длинный черный седан и почтительно качает головой. — Да, конечно, сейчас. Открываю заднюю дверь и забираю букет, пока она садится. За решетчатым забором чуть вдали готовят для отправки составы. Над открытым цехом клубится пар из труб, даже до стоянки долетает запах машинного масла и гари. Черный локомотив из Сиэля снова готовится в путь. — Давай, Лью. На автомате отдаю Граймс букет. — Ага, сейчас. Под ее вопросительный взгляд возвращаюсь к зданию вокзала. Поезд, на котором приехала Граймс, сквозной: Сиэль — Мелиса — Давийская республика. Неудивительно, что к нему прицепили столько товарных вагонов, вот только… Да, за вагоном национальной сиэльской угольной компании прицеплена тройка частных вагонов. Черные, закрытые, они выделяются новизной на фоне остальных. Бок их украшает огромный логотип: раскидистое перо, воткнутое в маленькую бардовую шляпку. Что-то я не припомню такой логистики и, тем более, торговли с Давийской республикой через Сиэль. Разве что, они покупают там сырье, но разве Эверлинг не хвалился своими манильскими нитями. — Еще минутку, солнце. Расписание на кассе указывает, что поезд номер семь отправляется через шесть минут. За полчаса вряд ли прицепишь вагоны в центр колонны. Следующая остановка — граница с Давийской республикой, дальше ее столица и два мелких города. Моему внутреннему чутью все это очень не нравится. Мне не хватает данных, и работа уже не моя, но возвращаюсь к машине я в глубокой задумчивости. Очень-очень мило улыбаюсь озадаченной Граймс и, разрешив Арчи тронуться, пытаюсь выкинуть находку из головы. — Что у тебя произошло? Я так и не поняла толком — почему ты все еще здесь? И — извини, я перегнула палку тогда, когда, ну… — Все в порядке. Можно сказать, мне даже нравится, когда ты меня отчитываешь — это держит в тонусе. Граймс округляет глаза и вскидывает брови. — И это пугает, Лью. — Но когда меня это начнет раздражать, ты обязательно узнаешь об этом первой. Так вот… Все два часа до столицы мы говорим обо мне, моих похождениях, ставках и проигрышах. Граймс устает закатывать глаза где-то к середине рассказа и к концу даже довольно кивает, все разузнав про мой будущий контракт. С удивлением оглядывает особняки, когда мы подъезжаем к дому, и комментирует фигурно вырезанные ели у забора. Хмыкает на кованные ворота и задерживает дыхание, прежде чем выйти из машины. — Добро пожаловать, мисс Нейстон, — Йен появляется будто из неоткуда и почтительно кланяется Граймс. — Мы вам рады. Граймс крепче сжимает мою руку, кивает и следует за мной через открытые Йеном двери. Весеннее тепло сменяется запахом поместья Шэн. Мы останавливаемся в холле, чтобы Граймс рассмотрела высокие потолки, лестницу и внутренние балконы, двери в помещения дома и окна во весь рост — все замашки знати. — Вау, — выдает она, снова задрав голову и рассматривая многоуровневую люстру. — Так вот, какой он — твой мелиский дом… — Моя в нем только одна комната. Это Рим, помнишь его? Давящий богатой внешностью Рим с улыбкой идет к нам. Кажется, все ждали и готовились посмотреть, кому же господин отдал свою любимую игрушку. — Здравствуйте, мисс Нейстон. Наслышаны о вас. Ваши вещи я отнесу в гостевую спальню, это на втором этаже слева. Если Льюиса не будет в поместье, я с удовольствием составлю вам компанию в любом деле. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Его сиэльский слегка шипит — явный признак основного мелиского языка, но почтительная улыбка как всегда идеальна. Не знай я Рима, решил бы, что он строит из себя мистера Приветливость, но теперь я каждый раз вспоминаю остроумный ярлык «слащавый» от Джея. — Я не буду жить с Лью? — удивляется Граймс. — Как вам будет удобно, — слегка теряется Рим и даже украдкой кидает мне взгляд. — Но комната уже подготовлена. — Это мне не помешает, — упорствует Граймс и злобно сверкает глазами. — Давай ты отнесешь вещи Граймс в гостевую, и мы сами посмотрим, хватит ли нам места вдвоем в моей спальне или нет. Так пойдет, Граймс? Она корчит рожу и возводит глаза к потолку — да, я и правда не подумал о том, с кем она захочет спать — и кивает. Улыбаюсь ей и догоняю уходящего Рима. — Ричард еще дома? — спрашиваю вполголоса. Рим закусывает губу, замирает и кивает. — У него собрание со Суини через час, но он еще не уехал. — Пожалуйста, покажи Граймс ее и мою комнату, я ненадолго. — Киваю Риму, поворачиваюсь к Граймс и веду ее к гардеробной. — Мне надо пять минут переговорить с Ричардом, и я приду, ладно? Она недовольно цокает, косится на Рима, но после моего одобрительного кивка соглашается. Ричард со времени стычки со Суини выглядит мрачно и собранно, сегодня — даже больше, чем обычно. Бумаги на его столе образуют башни и стены, а сам он — рано постаревший рыцарь этого документного замка. — Льюис? — в той же манере, будто между нами ничего не случилось, констатирует он. — Что ты на этот раз хочешь мне высказать? — Да, привет. Я сегодня на граничном сиэль-мелиском вокзале видел три вагона объединенной компании Эверлинга. Реакция Ричи молниеносна. Будто я принес ему давно недостающий кусок паззла, но какого — я сам не понимаю. Он выспрашивает все: когда, сколько, что за логотип, куда направляется поезд и, выпотрошив из меня все сведения, резко откидывает крышку карманных часов. — Твою мать! Арчи! — Ричард смертоносной тенью проносится мимо. — Дариус! Выгони машину из гаража! Уже в дверях разворачивается, выпускает грузного Дариуса и кидает мне: — Ты за главного. Хлопает дверь, все стихает. Кидаю взгляд на часы в углу. Четырнадцать двадцать четыре. Он надеется перехватить поезд на вокзале столицы, зачем — не знаю, и внутреннее чутье подсказывает, что лучше и не лезть. Хмыкнув от своей смешной роли на следующие пару часов, в качестве направления выбираю свою комнату. Ни одно дело сейчас не стоит того, чтобы променять на него обнимание Граймс.