Луч его жизни.

Очертания реальности возвращались медленно, будто сквозь густую вуаль. Сначала был лишь звук — приглушённое эхо голосов, ускользающее, словно шёпот ветра в осенней листве. Сердце отозвалось слабым стуком, напоминающим далёкий барабанный бой. Затем пришло ощущение прохладной поверхности под спиной — фигура лежала, как на гладком мраморе, и холод струился через ткань белоснежной рубашки. Тихий аромат жасмина и чего-то свежего заполнил сознание, став первой ниточкой, связывающей её с миром. Одри сделала глубокий вдох — неуверенный, хрупкий, как порыв ветра перед грозой. Воздух заполнил лёгкие, разгоняя тяжесть, будто растапливая ледяной плен, сковывающий тело. Глаза слегка дрогнули под веками, но свет, пробивающийся сквозь них, оказался слишком ярким. Она слабо поморщилась, словно ребёнок, которого разбудили слишком рано, и попыталась укрыться обратно в темноту. Но реальность не отступала. Вдали рассеялись черты: широкие плечи, строгая осанка и чуть наклонённая голова, будто он задумался или искал что-то внизу. Сердце сжалось от неясного предчувствия. Фигура была знакомой, но сознание ещё отказывалось признавать очевидное, будто боялось что-то упустить или ошибиться. — Одри. Тихое обращение — это лишь отголоски, которые терялись в её голове. Всё, что было важно, казалось теперь незначительным, как пустые звуки. В какой-то момент, давящее сознание посетило его шафрановую музу. Рука слегка дрожит, пытаясь дотронуться до стола, и стало ясно – тело не подчиняется так, как должно.  Огненные пряди, которые обычно искрились в лучах света, теперь казались тусклыми, как мёртвая трава. Каждая казалась тяжелой, лишённой былой живости. Когда-то они были как яркие лучи заката, полные силы и энергии, живые, как пламя в ветреный день. Но теперь, в них играли ноты шелковистой пустоты, холодной и отрешённой, блеклой, как стёртые оттенки угасающего огня. — Проснулась? — вопрос прозвучал мягко, почти как лёгкий ветерок, который не хочет спугнуть. Уанслер выпрямился, но взгляд его воспитанницы оставался рассеянным, словно она всё ещё находилась в каком-то промежуточном пространстве, между сном и реальностью. — Как самочувствие? — он продолжил, не требуя немедленного ответа, но его интонация была такой, что он, казалось, готов был терпеливо выслушать любой поток мыслей, который появится у неё в голове. Рассудок, загруженный дневными стрессами не работе, напоминал, что важно не давить, не форсировать слова, а дать ей время и пространство. Потоки света, пробивающиеся через жалюзи, не могли полностью осветить уголки комнаты, оставляя их в тени. На стенах висели картины, но они не помогали создать уют. Они лишь создавали ощущение, что всё вокруг было чужим, слишком тщательно продуманным, как в какой-то медицинской клинике, где нет места эмоциям, только функциональности. Лицо предпринимателя почти незаметное среди белых стен особняка, сосредоточеное, в нём не было никакой спешки. Он знал, что иногда тишина важнее слов, и непринужденно ждал от неё ответа. — Я в норме, — в тоне играла слабость, но мелькнула едва заметная уверенность. Грейс попыталась поднять взгляд, встретиться с чужими глазами. — Не помню, что произошло, но мне уже лучше. Эти слова, произнесённые через сжимающийся горло, были неправдой. Одри знала это. Но она не могла сказать больше. Внутри всё было перевёрнуто, бурлило, как в сосуде, полном раскалённой жидкости, готовой вырваться наружу. Сердце било быстрее, и мысли путаясь, бились в голове,  сдерживаясь с трудом. Молчание о внутреннем разладе не придавало ситуации красок, но и не делало хуже – Уанслер не замечал, как этот раздор всё ещё разрушает маленький свет его жизни. Ответ был просто необходим, чтобы сохранить этот мир, где ничего не шевелится и не тронется, где, возможно, она всё ещё сможет найти себе место среди пустых белых стен. — Кхм.. Ответь, ты принимала таблетки, которые я дал тебе утром? — спросил опекун, его голос был мягким, но в нём сквозила некая строгая забота, которую Мисс Грейс уже давно воспринимала как нечто неизбежное. Она слегка подняла голову, тревожный взгляд метался по комнате, словно пытаясь отыскать что-то, что могло бы отвлечь её от этого вопроса. Ответ застрял в горле, как нечто тяжёлое и мучительное. Ложь не имела власти быть произнесенной, лишь потому что каждое слово, каждый жест был частью той сети, которую владелец фабрики с любовью и терпением строил вокруг них. Принимала, потому что не могла позволить себе бороться с этим. Не могла сопротивляться тому, что уже было неизбежным. Хотя, Грейс знала, что её чувства не исчезнут, что они будут жить в ней, пока не иссохнут или не разгорятся в пламя, но они не уйдут. Не будет ни побега, ни забвения. Потому что даже если она ослепнёт от любви, он всё равно останется частью её мира. Но Одри не винила Уанса. Может быть, даже не была способна. Ведь в глубине души, понимание было явным – уйти не хочется. Ведь если бы жажда и ненависть оказались сильнее, и дух её давно простыл бы в этом проклятом месте.  Вместо этого, рыжеволосая задерживалась, каждый раз принимая таблетки, как символ того, что её дух остаётся с ним, принимает его любовь, даже если она скрыта под маской заботы и защиты. Потому что их нездоровые чувства слишком глубоки, слишком прочно вплетены в жизнь, чтобы их было просто вычеркнуть. Их чувства были как незримая, тягучая тень, постоянно преследующая их, но никогда не находящая своего полного признания. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово между ними было словно игра с огнём. Подобно хаосу: запутанные эмоции, тонкая грань между заботой и контролем, между опекой и владением. Уанслер пытался подавить эти эмоции, изо всех сил, но они, как заразная болезнь, проникали в его душу, и даже он, с его холодной логикой, не мог избежать их влияния.  — От них нехорошо, однако.. — впервые, уголки розоватых губ приподнялись в едва заметной улыбке. — Я не осмелюсь ослушаться. Не потому, что привыкла к их горькому вкусу, — подопечная приподнялась, резко, незаметно для самой себя, её тело сумело встать на ноги без усилий. Она выпрямилась, огненные пряди, ниспадающие на спину образовались спереди и теперь небрежно спадали на плечах, напоминая о невинности, что так четко крылась в зеленых глазах. — А потому, что не хочу избавляться от этой зависимости. Она напоминает мне о вас, ваших стараниях сделать из меня инструмент, который можно ломать.  Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как ножи, направленные прямо в душу. Уанслер не знал, как ему реагировать на эту реплику. В нем на мгновение наступила тишина, как если бы мир вдруг замер, не в силах переварить то, что только что было сказано.  Он заметил, как его муза, зеленые глаза, полные не только боли, но и какой-то тихой силы, приблизились к нему почти вплотную, и не мог списать это на плод своего воображения, как часто он делал раньше, когда пытался избежать того, что было между ними. Сейчас это было реальным. Одри была рядом, и это было неизбежно. Тело напряглось, и взгляд застыл, пытаясь найти хоть какое-то объяснение этому моменту. Но внутри всё кричало, что ответов не будет. Она говорила правду, и это разрушало его. И вот теперь, когда их расстояние между телами было минимальным,  этот туман чувств, которых брюнет так отчаянно избегал, медленно, но верно окружил его. — Почему ты думаешь, что я позволю себе это? — начал магнат, его голос был холодным, но в нём звучала неуверенность, а каждое движение теперь казалось застывшим в той же ловушке, которую расставила младшая. — Если уж любопытно, эти таблетки я использую для твоего блага. — взгляд задержался на её лице. — Знаешь ли, твоя способность видеть в обычных вещах то, чего нет, делает мою повседневную жизнь ярче, однако.. С этим нужно завязывать. Он провел ладонью по её лицу, так легко и плавно, что та не успела бы отреагировать, если бы захотела. Это был жест, одновременно нежный и властный, но в его движении сквозила некоторая нерешительность. Бизнесмен не позволил себе перешагнуть ту грань, которую сам для себя установил и сделать больше, чем мог бы. Воспитанница напрягалась, будто пытаясь понять, что движет человеком, заменившим ей родителей в этот момент. Его попытка списать правду на её болезнь была почти смешной. Тот отвернулся, внезапно осознавая, что находится на краю пропасти, в которой уже давно заблудился. Его плечи слегка напряглись, а взгляд был устремлён в никуда, как если бы он пытался вырваться из самого себя, убежать от того, что было слишком близко, слишком разрушительно. Уанслер пытался сохранить сдержанность, понимая, что Одри была достаточно умна для своих шестнадцати.  Она приблизилась почти неслышно. Встала так близко, что казалось, вот-вот коснётся его спины, и тот почувствовал её присутствие — едва уловимое, но такое близкое, словно обвивалось вокруг шеи, касаясь его кожи и вызывая странное, почти необъяснимое чувство. Создатель Всемнужки не позволял себе впасть в эту соблазнительную близость, но её присутствие было почти интимным, настолько, что было бы странно не ощутить это давящее влияние. Слова задержались в горле, как камень, не способный опуститься, но она не могла воспротивиться этому. То, что происходило между ними, было на грани, на самой черте между тем, что правильно и неправильно. Грейс знала это, и всё же не могла себе врать, не могла оттолкнуть эти чувства, которые, несмотря на все усилия, прогрессировали с каждой миллисекундой, перерастая в большее. — Мистер Уанслер, — отозвалось в тишине, но, несмотря на это, голоса златовласой хватило, чтобы нарушить ту хрупкую границу, которую они оба пытались удерживать. Одри чувствовала, как это обращение, которое всегда было для неё каким-то отдалённым, неумолимым, теперь звучит иначе, теряет свою властность, словно она передавала свою уязвимость прямо ему. — Пока вы рядом, мне не нужны таблетки. И, если надо, я останусь, перестану скрывать то, что творится у меня в душе.  Почти неуловимое признание звучало решительно, и в нем крылась сила, которую Уанслер, скорее всего, никогда не ожидал услышать. Это оставляло его без ответа. Он пытался противиться, оттолкнуть эти чувства, которые становились всё более явными, но вместо того, чтобы возразить, его тело, как будто не подчиняясь его разуму, повело его в другом направлении. Внезапно, их лица оказались в том же пространстве, и тот, повернувшись, снова почувствовал почти родное дыхание, ощущая его своём лице. В этом взгляде не было ни отторжения, ни сомнений, только напряжение, которое тянуло их друг к другу. Брюнет знал, что он должен был отступить, что должен был скрыть свою слабость, но вместо этого рука, почти сама собой, поднялась и скользнула по огненных прядях. Это было мягкое, почти неосознанное движение, но оно означало больше, чем все слова. — О чем ты? — его вопрос пронзил Одри, как холодная стрелка, прерывая момент их близости.  В голосе Уанслера звучала твёрдость, как если бы он сам пытался найти слова, чтобы обосновать своё поведение, снова напомнить себе о границах, которые не мог позволить переступить. Это был вопрос, который звучал не только как попытка понять её, но и как попытка вернуть контроль, который ускользал с каждым мгновением. — Вы думаете о том же, но этот страх.. — Какой, мать его, страх?! — вырвалось почти неуловимо, и эта грубость нисколько не оттолкнула подопечную. — Тише. Одри подошла ближе, словно читая всё то, что в этот момент четко изложено на лице Уанслера. Она не нуждалась в словах, чтобы понять, что он переживает внутреннюю борьбу. В этот момент, когда всё казалось разрушенным и потерянным, рыжая поступила так, как только могла — с лёгкостью и непредсказуемостью. Чужие ладони, сначала неподвижные, вдруг откликнулись на мягкое прикосновение – свет его жизни, Одри взяла его ладони в свои, и не дав времени на сопротивление, быстро, почти неуловимо втянула предпринимателя в новую реальность теплом своих губ. Всё произошло мгновенно, как выдох, который будто сжёг все остальные мысли. Уанслер замер, его сердце забилось быстрее, и он почувствовал, как нежность охватывает его, как эта близость переворачивает всё, что он думал о себе, о них, о том, что было между ними. Его Одри, солнечная и лучезарная, чей лик всегда окрашен россыпью веснушек, не пыталась убежать от него, и это осознание пронзило душу.  Таблетки, которые он так настойчиво давал ей, теперь казались ему чуждыми, как что-то, что не имеет смысла, когда перед ним стоит реальность, гораздо более насыщенная и сложная. И эта реальность заключалась в ней — в её решимости, её чувствах, её желании быть рядом. Хрупкое девичье тело прижалось к его, и это ощущение стало для него спасением — спасением от сомнений, от боли, от всего, что тот прятал за фасадом строгого предпринимателя.  Ласково, но с какой-то невыразимой нуждой, ладонь голубоглазого легла на хрупкую талию, брюнет прижал её жадно, позволив себе забыть о мире, о правилах, о том, что должно быть или не быть.  Тени исчезли, и свет, который они оба создали в этом мгновении, стал ярче и насыщеннее, чем когда-либо.