первый взгляд

       Волосы и глаза Шона Дигнама цвета растворимого горького кофе, что пили в комнате отдыха. Такое первое впечатление возникло у Билли, пока он сидел перед столом Куинена, теребя свой галстук и ощущая себя неловко, будто его вызвали в кабинет директора. Второе впечатление — Дигнам заносчивый, сквернословящий сукин сын. Он жестокий, саркастичный мудак, разбрасывающий оскорбления пулемётной очередью, режущий точными замечаниями по живому. Самая склочная тёща бы им гордилась. Впечатление — важная часть работы. Всё, что удаётся заметить в первые полсекунды, будет тем, что сохранит жизнь… на год, а может и больше, если повезёт. Но на одной удаче далеко не уехать, и не важно как ты быстр, умён и до одури напуган, однажды она иссякнет. Что произойдёт дальше — остаётся лишь гадать. Пыль оседает, и от следовавшей за Билли удачей ничего не остаётся, — развялась, как дым. Только чудо могло сдвинуть пулю на полдюйма в сторону, — достаточно, чтоб разломить ему череп, но оставить нежные внутренности почти нетронутыми. Билли так и не решил, было то божественным вмешательством или чем-то ещё, но на неопределённый срок он стал повязан с Дигнамом. И это нелегко. Они бесят друг друга — и сильно. Полгода назад напряжение разрешилось бы выбиванием говна друг из друга, но не теперь. Билли сводит с ёбаного ума то, как Дигнам удерживает осторожную дистанцию. Пусть слова привычно язвительны и ядовиты, но нет подкрепляющего их кулака. Однажды он спорит с Дигнамом на фоне этого, когда сломанный кондиционер и древний шумный вентилятор, не дующий нихуя, доводят их до ручки. — Что с тобой не так, блять? — Выплёвывает Билли. — Превратился в ебаное ссыкло или что? Это причина, по которой ты теперь боишься меня тронуть? Майка под рубашкой прилипла к коже, пропитанная потом, и он не мог вспомнить, с чего началась эта ссора. Всё, что он понимал — было до охуения жарко и, если что-то не произойдёт, он вскипит. Дигнам нахмурился. — После всех трудов хирургов Масс-Дженерал, восстановивших твою милую мордашку? — сказал он. И ладно, может у Билли так и осталась каша в голове, ведь следующее, что он понял — оба его кулака вцепились в рубашку Дигнама и блять, блять, он целовал Шона Дигнама прямо в губы, словно это было самым обычным делом в мире. Билли отстранился, тяжело дыша. Он полностью закрыл глаза — не хотелось видеть выражение Дигнама — ожидал знакомого удара кулаком в живот, разбитых костяшек о его скулу (молния) и расцветающей боли, что последует через долю секунды спустя (гром). Этого не происходит. Напротив, руки Дигнама проводят по волосам, по неровным шрамам, что изгибаются по черепу, и опускаются на бёдра, хватают, сжимают и тянут ближе — и охватывают его лицо почти нежно, и Дигнам возвращает поцелуй (мягкий дождь). Волосы и глаза Шона Дигнама цвета растворимого горького кофе, что пили в комнате отдыха — за исключением случаев, когда это не так. Когда Билли в три утра просыпается, судорожно ловя воздух, с молотящим в груди сердцем, тянется дрожащей рукой к простреленной части головы, ожидая влажную, липкую боль, находит только узловатые линии шрамов, а воздух врывается в лёгкие, говоря, что он жив, — но он не верит, пока не оглядывается и не видит длинные, слишком отросшие волосы Дигнама, полуночно-чёрные, рассыпавшиеся по подушке, и тогда — верит. Дигнам ворчит и приоткрывает один глаз, оценивает ситуацию. Что-то решает для себя и протягивает руку, стаскивает Билли обратно на матрас. Билли не протестует. Опускает голову Дигнаму на грудь, пытается расслабиться. Сильные руки, обхватившие его вокруг спины, помогают, и он засыпает под шум тихого вялого бурчания. А когда Дигнам вжимает его в кухонную столешницу замаранной однокомнатной квартирки, которую они стали (без обсуждений) звать домом, и целует его так, словно нуждается в этом, будто есть в губах Билли нечто такое, чего он не может найти больше нигде, и он без этого умрёт… Когда они прерываются, чтоб отдышаться, Билли ловит себя на том, что пялится в коричнево-зелёно-золотые ореолы, которые зрачки Дигнама стремятся поглотить. Внезапно приходит осознание, что в какой-то момент этот гордый сквернословящий мудак показался ему красивым. Рот Дигнама возвращается к его, — жарче, чем в ядре сверхновой, — и его крупные руки обхватывают заднюю часть бёдер Билли. Без предупреждения он поднимает Билли на столешницу, что точно не так легко, как выглядит, и шагает в пространство меж его ног, будто владеет им. Будто это его место. Шон Дигнам заносчивый, сквернословящий сукин сын практически всегда, но, может, после выстрела в голову у Билли появилось рентгеновское зрение, ведь стало легче смотреть сквозь этот твёрдый колючий панцирь. Дигнам произносит идиот также, как люди говорят милый, и теперь Билли почти полностью уверен, что значение у них одно. Дигнам закатывает глаза и злобно пялится в небо, но ещё он украдкой поглядывает, когда думает, что Билли не видит. Он бубнит что-то невоспроизводимое на испанском себе под нос, когда Билли предлагает ему поискать новые ругательства, чтоб не повторяться, и переходит на итальянский, когда Билли снова садится за руль. Лжец всегда видит другого лжеца. Билли думает, что это причина, по которой Куинен выбрал его… И одного взгляда на Дигнама хватало, чтоб различить в нём лжеца. Правда была для него словно иностранный язык, единственный, на котором он не мог ругаться, и его это разочаровывало. Билли видел достаточно, чтоб суметь зафиксировать точный момент, когда слова застревали у Дигнама в горле, его лицо каменело, и он отпускал очередную гадость в сторону тех, кто попадался под руку. Но это нормально, потому что Билли на лжи собаку съел и знает куда смотреть, чтоб найти скрытое за ней. Он знает, что за каждым нахуй тебя стоит другое пятибуквенное слово, и каждый раз слишком задумывается об этом. От вкуса дряного кофе на тёплых знакомых губах ему кружит голову. То пьянящее чувство, которое могло бы снести с ног. Для этого и нужен Дигнам — придержать за спину, приподнять бровь с резковатым: «Не ушибись.» И позже, когда Дигнам толкает его на простыню и проводит своим бритвенно острым языком по его припухшей нижней губе, оставляет отпечатки синяков по грудной клетке и зарывает лицо в изгибе его плеча — Билли не может перестать думать, что удача, или судьба, или провиденье, или чем бы это ни было, благоволит ему.