Ты гибель моя

      Он чувствовал холодный пол под ногами, как мороз пронизывал тело слой за слоем, начиная кожей, заканчивая естеством. Ощущение напоминало ожог, постепенно расходящийся от эпицентра дальше, до пят, до кончиков пальцев, до головы, до сердца. Жжение сменялось болью, конечности немели, в итоге теряя способность к осязанию. За время бессознательного состояния, коротких вспышек ужаса и страха, проходивших в слабых конвульсиях и метаниях, окончательно и бесповоротно продрогли колени, словно превратились в бесполезный балласт. От холода ныло в локтях, стучали зубы, горели побелевшие ладони, судорогой сводило ноги. Холод был в видениях и наяву. Холод был внутри него и за стенами святилища. Пальцы, примерзшие к полу, стали ледышками и отломились от рук при попытке одёрнуться.       Нацуки лежал на полу святилища. Скованный цепями, костлявыми руками мороза, полностью лишенный свободы. Словно наяву существующая корочка льда схватывалась вокруг шеи, прорастая вглубь трахеи, её морозные кусочки можно было выплевывать. Дыхание лишилось тепла, при каждом вдохе и выдохе принося боль. Тело било, как если засунуть два пальца в розетку, казалось, вот-вот озноб совсем доведёт до помешательства и истощения, но дрожь усиливалась лишь от нового «настоящего». Нацуки не мог представить «немыслимое», но был перед Паком и снова умирал в мучениях. Умирал в холоде, в пустом поле, со странным смехом в голове. Умирал будучи обмороженным, прижимая к груди, как последний огонёк, бездыханное тело. Умирал среди неестественного снега, с бьющей в лицо метелью, впитывая и выращивая внутри собственную «зиму». Он умирал. А мир продолжал жить.       Прежде чем осознание окунёт головой в сугроб, холодит в груди. Из разбитого виска вытекает кровь, над ней мерещатся клубы пара, на скале стоят Рам и Беатрис.       «Холодно».       Череп размозжен моргенштерном, завывания в сознании на секунду напоминают жутко плохую музыку; магия льда встречается с тонкой кожей шеи, вот их первое свидание, из порванных вен должно хлестать, но остывшая и загустевшая жизнь вытекает очень лениво. Над ним стоит синеволосая горничная, ей не жаль, но Субару надумывает в её взгляде каплю раскаяния.       Губы дрожат, желая и одновременно отказываясь назвать имя.       Умелые руки целителя что-то щёлкают, точно незначительное, и свет гаснет. Остаётся липкая пустота и чувство дежавю, будто такое одиночество со странным смехом уже было.       «Холодно».       Короткий взмах, он валится на пол, бесславно погибая. Мгновением позже рядом падает Эмилия, ещё не остывшие руки сплетаются, их жар почти пугает. Эльза что-то безудержно нашептывает, пребывая в подобии экстаза, всё твердя о тепле кишок. Субару готов согласиться, ему холодно.       Каждое видение — удар, будучи не в состоянии наблюдать их, подпрыгивает на коленях, хватаясь за волосы и безумно выпячивая глаза:       — Прекра-а-ати-и-и-и-и-и, — крик дерёт горло, с языка слетает слюна.       Словно отвечая, звучит: «Узри немыслимое настоящее». Он падает, отбивая плечи.       Мимо, как-то фоном, проходят тела, много тел. Чёрные мантии, дети, Рам. Неслышно произносит имена, будто проводя перекличку, — картинка движется вперёд и замирает у тела с синим каре. На неё смотрит по-другому, осмысленно, с болью, которую никак не сдержать. Беззвучно развивает рот, как бьющаяся о лёд рыба, в кровь раскусывая губы. Изображение продолжает повествование, когда он неожиданно ясно пытается рвануть назад, к трупу. Тело, если существует, не подвластно желаниям. Повествование продолжается. В подвальной комнате застывшие культисты, выдыхаемый пар свидетельствует о температуре. Субару тянется к двери.       Первым делом соображает:       «Вот откуда примёрзшие пальцы, там, значит, привиделось».       А после спрашивает:       «А почему вообще это?»       Всё меркнет, он снова в святилище. Открыв глаза, давится слюной, заходясь в диком кашле. Всеобъятный холод опоясывает неприкрытые участки тела, душащий жар разливается под олимпийкой, заставляя метаться между противоположными ощущениями, не зная, куда деться. Кашель отдаётся болью в легких; позвоночник, натянутый, как стрела, готов треснуть от каждого надрыва. К горлу подступает, его рвёт. Ничего не слышно.       Раздаётся обрывистое «узри»...       Эмилия плачет над изуродованным чужеродным вмешательством телом. Тоска Юлиуса, Феликса и Вильгельма падает на плечи неожиданным обухом, что земля уходит из-под пары призрачных ног. Тяжело смотреть на скорбные лица, видеть их боль даже после смерти.       «Не нужно слёз, нужно идти вперёд. Им... Им не исправить».       Продрав глаза, едва не отрубается от слабости, вдогонку слыша: «Узри...»       Феликс судорожно залечивает перерезанное горло, от вида побледневшего, уже безжизненного лица Нацуки самому делается дурно. Крик Вильгельма сливается с плачем Эмилии, делая больней всех ножей, вонзённых в спину. Один вопрос «почему?» не покидает собравшихся у убитого. Им невдомёк, зачем было идти на такой поступок. Они не знают, кто такая Рем.       «А я помню».       Обжорство — мерзкая, отвратительная сила, могло поглотить имя, память, могло стереть человека со всеми достижениями и трудами. Люди могли забыть, будь то незнакомый торговец или кровная родня. Но Субару помнил, хранил воспоминания в голове, как утопающий последнюю надежду. Всё время, проведенное вместе, то движение, в которое они приводили друг друга. То время, когда ещё не прибыл сюда, застывшее и безрадостное, но доверенное ему. Каждый день, каждый взгляд, каждый миг теплился внутри, под сердцем, настолько ясно, что никогда не приходилось быть в тишине, в одиночестве. Всякую минуту, свободную от разговоров, он прокручивал эти воспоминания, ранясь о них и боясь забыть. Когда-нибудь, в один прекрасный день, об этом напомнят и Обжорству. Нацуки не забудет.       Со временем стало казаться, что память обременяет и усложняет существование, как бы Субару не отрицал, от действительности не уйти, за одним исключением — жить стало в тягость после первой смерти. Любой порез оставался навеки, отдавал фантомной болью, становился частью тела при видимом отсутствии. Проигрывался очередной бой, потом бой часов, и выход находился без потерь, без трудностей, без сожалений. Для других происходило чудо, патовая ситуация оборачивалась внезапным успехом, вражеский замысел терпел крах против нестандартных ходов. Гениальный с виду склад ума с умелой жертвой в стиле Таля на деле являл жалкого Раусиса.       Чем дальше шло время, тем меньше удавалось примеряться с «возвратом». Сносить удавалось многое: чувство предательства, улыбки своих убийц, непонимание окружающих. Натыкаясь на флешбэки, как ветеран войны во Вьетнаме, мог отпустить незакрытый гештальт: в будущем не было места несвершившемуся прошлому. Зато оставалось достаточно для настоящего. Мыслимого. Оно заключалось в одном имени — Рем, к которому возвращался бесчисленное количество раз с бесконечным сожалением. Ни одна клеточка организма, ни один из голосов разума не желал принимать её потерю, всё глубже загоняя себя в траур с каждым витком мысли о Рем.       Возвращение после смерти — мерзкая, отвратительная сила, творящая насилие и не оставляющая шрамов на память, заставляющая существовать в позорном, страшном прошлом; не позволяющая исправить ошибку и определить будущее.       Узри немыслимое настоящее.       Он слышит ветер, щерится от лучей солнца. Уши закладывает от тишины: каждый раз столько криков. Теряется, совершенно непонимающе глядя на окружение. Крутится барабан из фрагментов прошлого, вместо джекпота и напоминания о подзабытой смерти выдавая осечку.       — Субару, — голос Рем узнаётся из тысячи.       Горничная стоит напротив, неуверенно мнётся, отводя пылающее лицо. Живой румянец на щеках бьёт в сердце, приковывает. Словно аннулируется всё прочее: почему здесь, причём тут смерти. Разинув рот, созерцает краску на смущённом лице Рем, точно пытаясь напиться после длительной жажды в пустыне.       Разрывает между благодарностью и ненавистью к Ехидне, одновременно радуясь короткому шансу действительно увидеться и приходя в бешенство от игры на такой болезненной струне. Внутренне сетует на смазанность восприятия, такому неаккуратному взору, в то же время требуя сказать слова любви, пока возможно.       — Это очень резко, я немного обескуражена, — она сама начинает говорить, — я вижу, что ты устал. Я знаю, что ты можешь бороться, Субару. Я знаю, что тебе всё по силам, но если ты считаешь... если ты просишь меня, — Рем делает несколько шагов к нему, берёт за руку, и у Нацуки перехватывает дыхание, когда он чувствует тепло прикосновения. — Я пойду с тобой, Субару, куда бы ты не отправился, я буду с тобой.       Он держит её ладонь, слегка дрожа, словно поглаживая запястье. В голове происходит короткое замыкание, не пошевелиться. Лишь нежная, но ощутимая хватка занимала весь рассудок.       — Если вместе с тобой, то я начну с нуля, Субару, — она смотрит, горя уверенностью.       Испытание прерывается, Нацуки думает, что не пережил бы, будь там поцелуй.       Упав на колени, прикладывается горячим лбом к холодному полу, кажется, расшибаясь. Глотая слова, выдыхает пар, то непроизвольно смыкая веки, то просто лишаясь зрения. Хочется рвать волосы: ни смерти, ни страданий, ни жизни, просто вырывать клок за клоком, вырваться самому из себя, так тесно становится в теле. Слева в грудной клетке тревожат спазмы, как если бы чья-то рука решила пошалить с аортой.       — Субару,       Он легко поднимается, когда слышит обращение. Сильно интересует, кто и какого черта начал говорить, откуда здесь вообще кому-то взяться. Им движет больше шок и удивление, частично гнев, чем действительное желание ответить.       Его наполненное вселенской тяжестью и печалью выражение застывает в неоднозначной гримасе. Будь лишний грамм сил и спокойствия, от души бы выругался, может, попятился или, наоборот, шагнул вперёд. Эмоциональное истощение позволило лишь в который раз забыть дышать.       Рем мило улыбалась, как всегда. Её форма горничной идеально выглажена и заправлена, руки сложены замком. Ровная осанка, безжалостно поглощающий утопающего взгляд, мягко и ласково обращающийся через ресницы. Ни усталости, ни страха, ни холода, только стоическое самообладание горничной поместья Майзерс.       Как в бреду, Субару наклоняется вперёд, желая оказаться ближе.       «Я ёбнулся».       — Я твоя Рем, — убийственные слова вселяют в него жизнь.       Он не может сдержаться, всхлипывая от всего, что в эту минуту вернулось к нему.       — Ты — гибель моя, — в словах проскальзывает надежда.       Она отрицательно кивает:       — Я твоя Рем. Я вижу, ты устал,       — Рем,       Девушка подходит, подгибает юбку и опускается рядом. Мир вокруг меркнет.       — Отдохни, Субару. Ты приложил много усилий и теперь можешь ни о чём не думать. Я позабочусь о тебе.       Негромкий голос, почти что шёпот, усыпляет, он с трудом не валится в её направлении, как заговоренный. В застенках разума звучит протест, довольно энергичный, но обречённый быть отброшенным и оказавшимся на Болотной. Не возникает желания бороться.       — Рем, — он бормочет, желая что-нибудь сказать, наконец выговориться за долгое время.       — Да, Субару, — она с любовью заключает объятия, — ты можешь рассказать мне всё. Я буду слушать, только, пожалуйста, говори.       Святилище сжалось до размеров двух тел, эхом звучало искрение «я буду с тобой», и отголоски сознания заключали, что другого не нужно. Исчезла вся боль, заменившись гораздо более тёплым и приятным чувством, осуществлением самого заветного желания. Точно наконец развеялся мрак, из безнадёжного отчаяния проступил животворящий луч спасения, впервые за множество петлей даруя не смерть, а жизнь. Будто бы время, застывшее с победой над китом, начало свой ход.       Гаснет рассудок, последние нити, связывающие личность и мир, напряжены до предела. Рем тянется к нему, продолжая говорить что-то приятное, завлекающее. Субару беззвучно повторяет:       — Люблю,       На короткий миг их губы обжигаются друг о друга, безмятежное спокойствие наполняет душу.        Субару слышит:       — Я тебя люблю.