hydra dreamers.

keep this scene inside your head, as the bruises turn to yellow and the swelling goes down. and if you're ever around Placebo — Pierrot the Clown Баки был в Абудже и Лагосе, вернулся и вновь продолжил свои скитания по Европе, пока, наконец, не осел в Румынии. Он наращивал остатки себя самого на том каркасе, который выдала Гидра. Крепком, выносливом, но безвольном. Без обнулений память начала налипать на него, возвращаясь отрывочно и порционно — защищая, но не принося облегчения. Существовать в калейдоскопе бесконечного выбора было почти так же сложно, как заново учиться всему в этом расширившемся за пределы тактических маршрутов мире. Когда вся его воля, или большая ее часть, находилась в чужих руках, не приходилось задумываться о том, куда двигаться дальше, когда есть и спать, где оставаться. Когда исчез хриплый голос, всегда лучше знавший, как с ним поступить, Баки остался один на один с пустотой, которой не было ни конца, ни края. Чем больше зацепок он находил, тем ближе подступали стены лабиринта мыслей, что никак не могли обрести форму. Брока не было нигде. Его голос не звучал в недрах черепной коробки, его не было и физически. Он смотрел на него с передовиц, с заклеенных газетами окон в тихом пристанище Баки на улице Михаила Себастьяна. На его напечатанном лице оставались разводы от кофейной чашки и крошки от Твинкис. Баки не знал, зачем забрал эти газеты с собой и разложил по всей квартире — ни спокойнее, ни яснее его жизнь от этого не стала. Он отрывками помнил их последнюю встречу. Холодный свет ламп, новые препараты, Командир Брок весь в ссадинах, схвативший доктора за грудки. Инъекции и бесконечно долгая дорога до кабинета, куда его с заплетающимися ногами тащила крепкая рука. Стены коридора плыли перед глазами, а шум в ушах только нарастал. Большую часть того, что происходило дальше, Баки так и не смог вспомнить — надеялся отыскать в обрывках воспоминаний ответы на свои вопросы, но все без толку. Поначалу он почти не слышал Брока. Тот его в чем-то убеждал, ходил по кабинету, скрипя своими берцами. Баки изо всех сил пытался напрячь глаза, стараясь уцепиться взглядом за его лицо, но оно лишь размывалось. Еще через мгновение Брок швырнул в стену стул — этого он тоже не видел, но слышал треск разлетающейся на куски древесины. С этого момента Баки помнил лишь собственный голос: «Я все равно знаю человека на мосту». И усталый холодный ответ: «Как скажешь». Солдат Баки снова повторил эту фразу уже в другом помещении — сером и сыром подвале банка, куда его доставили в сопровождении боевой группы. В лицо другому человеку, который отдал приказ об обнулении. Брок стоял немного поодаль, скрестив руки и наблюдая почти отстраненно. Их глаза встретились лишь на короткое мгновение. Он был там, пока машина для подавления памяти подпитывалась от генераторов и начинала издавать нарастающий грохот, а грудь Баки лихорадочно вздымалась. Находился в нескольких метрах, пока металлические пластины туго обхватывали голову. Спустя мгновение кроме боли уже ничего не осталось. Баки долго тянул за нити, искал и не находил. ГИДРА ушла в глубокое подполье, почти все европейские базы были в спешке оставлены. Информация, которую удавалось заполучить, почти всегда оказывалась довольно скудной. Развязывать нужные языки не представляло большого труда, но о дезертировавшем Броке либо ничего не знали и говорили о нем в прошедшем времени, либо упоминали группу наемников, которую тот, по слухам, возглавлял. Единственная хоть сколько-нибудь стоящая наводка привела Баки в Нигерию, где он пробыл почти три месяца, за которые точно убедился в том, что Брок все ещё жив. Газеты пестрили его лицом. Он попал в список Интерпола, неся за собой разрушения, и, вероятно, уже давно разыскивался ЩИТом. Вот только те зацепки о новой миссии, что должна была развернуться на другом континенте, в очередной раз себя не оправдали. Вновь оказавшись в Европе, Баки отправился в Бухарест, остановившись в пятом секторе. Однотипная застройка, покрытые слоем ржавчины отголоски прошлого — глазу не за что было зацепиться, и это по неведомой причине успокаивало. Изредка выходя в город, Баки блуждал по улицам, почти сливаясь с окружавшими его серыми стенами. Ноги сами вели его вдоль знакомого маршрута — через парк Весны к рынку на площади Обор и обратно — через парк Птиц. Это было его тихим противостоянием, единственной рутиной, которой получать отогнать путающиеся мысли. Когда Баки расспросил старика, работавшего во фруктовой лавке и постоянно норовившего завести разговор, о парке, через который пролегал его путь, незамысловатый маршрут приобрел толику злой иронии. Название пошло от местных торговцев птицами. Именно так Баки себя и чувствовал, будто всю жизнь пробыл в запертой клетке, врезаясь в прутья, калечась и, наконец, привыкая. А когда металлическая дверца открылась — не смог улететь. Переломанные крылья срослись под неверным углом, закостенели и стали бесполезными, приковав его к жерди. Каждый взмах ими отдавал тупой болью и лишь выводил из зыбкого равновесия. Казалось, что весь окружавший его мир был полон возможностей, но он лишь терялся в этой щедрости. Редкие лица, в которые он не вглядывался, яркие огни у фонтанов на площади, льющаяся музыка — все это было чужим и неважным. Баки думал о том, что будет дальше, если он так никогда и не научится желать чего-то по-настоящему. Единственным его навязчивым стремлением стало отыскать Брока, будто тот напоследок отдал неозвученный приказ. Баки надеялся, что отдал. Но Брок, похоже, не хуже его самого знал, как оставаться в тени. Командир не хотел, чтобы Солдат его нашел. В одном из бывших военных общежитий Ферентари Баки выкупил у цыгана старый телевизор почти за бесценок. Притащил его в свою крошечную квартиру, настроил антенну и вечерами без конца смотрел новости. В перерывах между местными репортажами мелькали и зарубежные. Глядя в экран, Баки не до конца осознавал, что именно искал в этом потоке информации, но продолжал смотреть, пока его глаза не начинали закрываться. В полумраке он устроился на краю матраса. Старенький телевизор работал на минимальной громкости, и тусклый свет, исходивший от рябившего экрана, едва освещал комнату. Время медленно приближалось к пяти, когда всплыла заставка очередного выпуска новостей, отсчитывавшая секунды до начала программы. Баки потянулся к подоконнику, где лежала пачка бисквита, и, захватив вместе с ней пульт, прибавил звук. Ведущий, с улыбкой поприветствовавший зрителей, принялся зачитывать новости, пока виды вечернего Бухареста сменяли друг друга за его спиной. Баки уже гораздо более уверенно воспринимал новый для себя язык — он мог неплохо понимать и даже сносно говорить на нём. Практиковаться, однако, приходилось редко. Первые новости сменились прогнозом погоды. Девушка бодро расхаживала вокруг карты, следуя за анимированной тучей, уходящей на восток. Уставившись в телевизор, Баки медленно освобождал бисквит от упаковки, когда на экране вновь появилась главная студия. Оторвавшись от текста, ведущий взглянул поверх листов и нахмурился, прижав руку к наушнику. На несколько секунд повисло напряженное молчание. За спиной диктора замелькали кадры беззвучного репортажа, когда он, прочистив горло, наконец, заговорил: «Нам поступили экстренные новости. В Лагосе прогремел взрыв».