послевкусие

; ; ;

— Разве это не Ким Тэхён? Гранёный бокал застывает на поверхности барной стойки. В полумраке, под дымом чадящих сигарет, тягуче переливается янтарная жидкость, прежде чем медленно замереть. Чонгук не поднимает голову и не оборачивается взглянуть на столик, куда Хиджун указывает кивком. Тот, облокотившись на стойку, хитро улыбается, чуть придвигается к Чонгуку и с насмешливой брезгливостью произносит: — Бриллианты на Патеках его мужика мне в рожу даже оттуда светят. Я этого безвкусного мудилу вижу впервые. Китаец, кажется, — не, ну ты взгляни на его уродскую рубашку. Думаешь, бизнес-партнёр? Чонгук кидает на Хиджуна безучастный взгляд. — Ты не ведёшь дел с Соньянг. Какая тебе разница, с кем у них намечается сделка? — Да, блядь, там не сделка намечается, а натягивание твоего бывшего на вялый член… Как ты вообще мог встречаться с этой шлюхой? Тэхён шлюхой никогда не был и вряд ли стал, но оправдывать его перед Хиджуном Чонгук не собирается. Настроение у него медленно катится вниз, он ненавидит в себе унизительное желание — взглянуть на тот столик хотя бы мельком, — которое прячет за повторяющимися движениями рукой (стакан движется по столу бесшумно — в гуле музыки и разговоров) и за безразличным взглядом, направленным исключительно на плещущиеся остатки виски. Осушив всё одним глотком, он поднимается, едва заметно расправляет на брюках складки и, ослабив галстук на шее, бросает Хиджуну короткое «я сейчас». Тот хмыкает, пожимает плечами и просит бармена ему подлить. Давление в груди Чонгук ощущает особенно ярко, когда остаётся один и разрешает себе чувствовать всё в полной мере. В уборной никого. Холодная вода обжигает руки. Образ Тэхёна встаёт в мыслях, преломившись, как через трещину в зеркале: его растерянно-нежный взгляд, когда он разлеплял чуть отёкшие после сна веки; мягкая хрипота голоса, когда первым делом он желал доброго утра, замечая, что Чонгук не спит и наблюдает за ним, лёжа рядом. Сука. Как же он, блядь, ненавидит Ким Тэхёна. Если пересечётся с ним снова, то наверняка не сдержится и придушит голыми руками. С силой, чтобы Тэхёну, как бывает обычно, не понравилось. Чтобы он не высовывал острый кончик языка, не облизывал свою блядскую нижнюю губу и не распускал на лице завлекающую улыбку. Так он делает всегда, когда знает: Чонгук не выдержит и с тихим хрипом врежется в него поцелуем. Улыбка на губах Тэхёна станет развязнее, он даст подхватить себя под бёдра и захихикает, когда Чонгук оттянет зубами его нижнюю губу. Последний секс был у них месяц назад. И до этого — тоже около месяца назад. Весь тот год, что они не вместе, Тэхён разрешает себя трахать без обязательств, стоит им с Чонгуком где-нибудь столкнуться.

; ; ;

В прошлый раз это случилось на конференции молодых предпринимателей в «Ритце», где Чонгук был спикером, а Тэхён заявился туда неожиданно и без приглашения — люди его ранга не приходят на такие мероприятия слушателями, но тот пришёл. Сидел в первом ряду, закинув ногу на ногу, и показательно покинул помещение до того, как выступление подошло к концу. На финальном рауте под шипение просекко какой-то юнец пытался вымолить у Чонгука внимание, рассказывая про свою новую компанию, недавно вышедшую на рынок мелкой недвижимости. Чонгук никогда открыто не демонстрировал грубость, если это не было в его интересах, но от того безымянного парня отдёрнулся без слов, как от мухи, — засунув кулаки в карманы брюк, зашагал к Тэхёну, которого наконец обнаружил в толпе. Тот стоял в дальнем углу зала и, потягивая своё любимое красное сухое, демонстрировал надменное безразличие. К нему, в отличие от Чонгука, не спешили подойти молодые искатели инвестиций: у председателя правления и главного акционера ресторанной империи Соньянг, которая перешла ему по наследству, слава всегда была такой же дурной, как его язык. Сдержанностью и вежливостью Ким Тэхён никогда не отличался. Если максимум Чонгука — окатить безразличием, то минимум Тэхёна — унизить тех, кто ему не по нраву. — Какое паршивое вино. — Первое, что он сказал, вместо приветствия. На Чонгука даже не взглянул. Раскачал бокал, насыщая вино, поднёс к лицу, но тут же поморщился и поставил на высокий столик. — Ты ожидал Шато Марго? Организаторы постарались бы выкупить на аукционе самый редкий урожай, если бы ты оповестил о своём господском присутствии заранее. — Пошёл к чёрту, Чонгук. — Тэхён насадил на шпажку кусок сыра. Чонгук не стал предупреждать, что и тот не ответит его вкусам. — Ты что, правда припоминаешь мне подарок? Прости, пожалуйста, что не был достаточно растроган, когда ты мне его преподнёс. — Он снова поморщился, прожевав кусок сыра. Взгляд, который поднял на Чонгука, прошиб того давлением. — А своё сраное Бордо заливай в горло, в которое толкаешься членом теперь. В «Ритце» для них всегда находились свободные номера, и уже спустя полчаса Чонгук будет толкаться членом в горло Тэхёна. — Многих перетрахал за этот месяц? — спросил тот между поцелуями. Разум Чонгука был в тумане. Всё, о чём он мог думать, это лицо Тэхёна, в полумраке подсвеченное бликами из панорамного окна, выступ его ключиц и пульсирующая на шее синяя венка. Если бы не знал, что за такое Тэхён взгреет наутро лицо пощёчиной, то оставил бы засос именно там. — Никого. — Чонгук подтолкнул его к окну. Ударившись о стекло лопатками, Тэхён развязно… нет, надменно, на грани заглоченной обиды улыбнулся. Глазами проследив, как Чонгук расстёгивает пуговицы на его блузке, он изогнул одну бровь. — Месяц назад ты сказал то же самое. Что только не наплетёшь, чтобы уложить милашку на лопатки, да, сладкий? Сука, сука, сука. Ярость вспыхивает каждый раз, когда Тэхён ведёт себя так, будто бы не он — инициатор их разрыва. — Ты не особо любишь лежать на спине, когда тебя трахают. — Чонгук криво усмехнулся, пока взгляд его сочился деланым безразличием, по крайней мере — душевным безразличием; что хочет Тэхёна — он не скрывал. — А милашкой в большей мере можно считать капитана команды по регби, чем тебя, Тэхён. И если в тот момент он произнёс его имя почти с презрением, то спустя пять минут — прохрипел на грани безумия, запуская пальцы в шелковистые волосы. Тэхён мстил по-своему: напоминал Чонгуку, что, даже когда опускается перед ним на колени, чтобы взять по самое горло, всё равно полностью себе подчиняет и контролирует каждый всполох желания, который в принципе способен в Чонгуке проснуться. Другие? Да у него член болезненно пульсировал от одного лишь презрительного взгляда Тэхёна, когда тот, удерживая бокал за ножку, стоял в безликой толпе со скрещенными на груди руками, его плечи были расправлены, шея вытянута без натужности, как у танцора, он был идеален в каждом своём сантиметре и в каждом безыскусственном движении. Естественная сексуальность Ким Тэхёна — это ёбаный ад. Уже тогда, подходя к нему на рауте после конференции, Чонгук представлял, как скрутит эти его тонкие кисти, выглядывающие из-под манжет лёгкой блузки, — покажет, что зол, обижен, ненавидит, ведь год назад блядский Ким Тэхён бросил его, сказав, что устал от отношений, в которых нет стабильности. После — он умотал в Париж. Освободившись через неделю от дел, Чонгук полетел за ним и нашёл его на авеню Монтень, в пентхаусе, который подарил Тэхёну несколько месяцев назад — на их семилетнюю годовщину. Семилетняя она, только если отсчитывать с года, когда они впервые сошлись; расходились они затем не раз, но всегда с чётким и негласным знанием, что сойдутся снова. Может быть, именно поэтому Чонгук прилетел спустя целую неделю — переживания были, но не сильные. Он помнит, как стоял в парадной, дожидаясь, пока Тэхён откроет дверь квартиры, и со спокойной уверенностью держал в руках бутылку Бордо от Шато Марго. Вино довольно невзыскательное, но Тэхён искренне любит его за долгое послевкусие, а учитывая, что он пробовал многое из того, до чего не каждый в состоянии дотянуться, то такой простой выбор выдаёт в нём человека глубоко искушённого. Секретарь Чонгука, найдя аукцион с редким урожаем, завысил цену сразу в пять раз, чтобы выкупить экземпляр безо всяких проблем и проволочек. Но Тэхён оказался не впечатлён. — Я устал от тебя. — Такими были первые слова, которыми он сшиб Чонгука, когда за ними закрылась входная дверь и они оказались наедине в прихожей. — Мы постоянно ссоримся, и это ненормально. Я попросил тебя не доставать меня, неужели так сложно хотя бы раз посчитаться с моим мнением? — Я понимаю, что тебе нужно было время. Предлагаю спокойно поговорить. — Да хватит строить из себя пресвятого отца, мать твою! Я говорю тебе, что устал. Ты оглох? Меня тошнит уже от тебя… Чонгук тогда настолько оцепенел, что не нашёлся что сказать. Смотрел на Тэхёна в неверии, держа в одной руке дурацкую бутылку. Они стояли в двух-трёх шагах друг от друга, на Тэхёне была знакомая домашняя одежда, которую Чонгук, уставший после работы, любил с него снимать. Вытягиваясь из сна, тот мычал, игриво изворачивался, прежде чем с тихим смехом сдаться и самому утянуть в поцелуй, уже более настойчивый. — Давай возьмём перерыв, — говорил он теперь. — Но не как обычно. Давай правда не видеться. Мне нужно время, чтобы всё осмыслить. Я поживу в Париже некоторое время, отец как раз планировал открывать здесь франшизу… — Я не понимаю, Тэхён. — Чонгук и правда — не понимал. Перерыв?.. Он выдавил то единственное, что вертелось у него на языке: — Всё ведь было нормально. Тэхёна в ответ на это словно чем-то прошибло. Он скрестил руки на груди, перенёс вес на одну ногу и склонил голову набок. В его глазах стояли презрение, надломленная боль, странный отблеск сожаления, а губы ранимо дёрнулись. Он молчал, и Чонгук с топившим его отчаянием понимал, что сейчас — всё иначе. Происходящее — не истерика, не хлопанье дверью, не ночёвка у Чимина после очередной ссоры, где звучало импульсивное «между нами всё кончено!». Именно сейчас, когда вместо громких заявлений об окончательном разрыве Тэхён попросил «перерыв», Чонгуку стало до онемения не по себе. Всё это казалось злой шуткой. Он отложил бутылку на банкетку, сделал шаг вперёд и вытянул руку, чтобы дотронуться до лица Тэхёна и, как всегда, погладить большим пальцем нежную кожу вдоль виска, но тот отшатнулся мигом, как ужаленный. Он не дал себя коснуться. — Я прошу тебя, Чонгук… И правда просил. Его глаза умоляли, и казалось, что в них застыла влага, хотя Тэхён не плакал. Чонгуку он напоминал сжавшийся комок, и от этого ещё невыносимее было не иметь возможности его обнять. Бывало, вопреки тому, как много чувствовал, Чонгук говорил расчётливо, обращаясь к рациональности как к главному инструменту, который вытаскивал его и Тэхёна из огромного сгустка эмоций. В эмоциях мало спасительного, и иногда — так же, как в делах, — куда лучше, чтобы они не мешались. Чонгук давно это усвоил. Поэтому нежность, просыпавшуюся в нём при виде потерянного Тэхёна, он в свой вопрос вложил лишь на десятую часть: — Ты себе кого-то нашёл? А потом она — нежность — испарилась вовсе. Едва договорив, Чонгук почувствовал, как остро нарастает гнев просто оттого, что сказанное может оказаться правдой. Он слишком хорошо знал статистические вероятности. Понимал значение погрешностей. У любого доверия есть свой зримый предел. Он сжал челюсти почти до скрипа. Сглотнул. Да, это невозможно (или, лучше сказать, настолько маловероятно, что почти невозможно), он знал это, он знал Тэхёна, но предположение, отчего-то в этот миг нарисовавшееся особенно отчётливо, вынудило его не останавливаться: — Здесь, в Париже? Расчёт. Этим Чонгук руководствовался. Всё, чего он желал, это заранее отмести самое худшее, что могло — гипотетически и абстрактно — прийти на ум любому, оказавшемуся в ситуации, как эта. Но Тэхён, знавший его с шестнадцати лет, деливший с ним и боль, и страсть, и всё, чем Чонгук вообще хотел когда-либо с кем-либо делиться, всегда был слеплен из другого теста. Впереди расчёта для него — чувства. — Это первое, о чём ты подумал? — В коридоре стоял полумрак, из гостиной вырывался лишь лоскут дневного света, и в его отсветах-отпечатках привиделось, что лицо Тэхёна бледное как мел. За внешней невозмутимостью Чонгука стояла буря, в то время как за разрозненным состоянием Тэхёна, казалось, — штиль. Как у людей, окончательно укрепляющихся в болезненном решении. Прочистив горло, Чонгук сделал очередной шаг вперёд, но от него мгновенно отстранились, и он, сдавшись, медленно и без агрессии сказал: — Нет, Тэхён. Не первое. — Ему нужно было оставаться спокойным. Он знал это и этому следовал. — Хорошо. Перерыв так перерыв. Но давай тогда определим, как нам быть со случайными связями за это время… — Выметайся. — Тэ… — Я сказал: выметайся!.. — Холодная решимость (она нарастала с каждым произнесённым словом) сеяла в Чонгуке неприятное липкое опасение. Даже крики, к которым они оба давно привыкли, никогда не казались таким… концом? Некоторое время он молча наблюдал за бледнеющим лицом, за порывами мимики и безжизненным взглядом. Впитывал, пытаясь отыскать что-либо, за что мог бы зацепиться, но, так ничего и не найдя, кивнул как самый последний идиот. Затем — снова. — Хорошо. Хорошо, Тэ. Давай возьмём перерыв. — Теперь уходи, — с усталостью и прохладой вместо прощания. Тэхён не шевелился. Обняв себя за плечи, стоял напротив морозным изваянием. Чонгук же чувствовал себя так, будто из него вырвали хребет. Такую, как тогда, растерянность он ощущал впервые. Всепоглощающую и безвыходную. Он не понимал, как будет лучше. Контроль, к которому привык, не мог ничего исправить: ускоренно прокручивая в голове возможные варианты своих дальнейших слов или действий, он так и не нашёл ничего лучше, кроме как поддаться желанию Тэхёна. Чонгук ушёл. Обратный билет в Корею был уже куплен, улетать надо было через три дня, но, вернувшись в гостиничный номер, он первым делом поменял билет и улетел следующим утром. Чонгук и сейчас помнит дождливый Сеул, его прохладно-яркие ночные краски в отражении окна и пустоту квартиры, когда он писал Тэхёну, что уже дома, что полностью поддерживает любое его решение и что будет ждать столько, сколько потребуется. Ответа не последовало. На следующий день Тэхён его заблокировал. Весь месяц тот провёл, путешествуя по Франции — об этом Чонгук узнавал через инстаграм. Пару лет назад он завёл его только для того, чтобы подписаться на своего парня. Когда Тэхён вернулся в Корею, в его ленте уже не было фотографий с исполнительным директором и старшим наследником Чонхан Глобал Чон Чонгуком, когда-то вызвавших череду громких скандалов в их кругах. Тэхён не выходил на связь, всеми силами игнорировал, не приходил на встречи, куда, как он знал, мог прийти и наследник Чонхан Глобал. Чонгук же каждый вечер, уставший после работы как чёрт, приезжал к его дому, чтобы наконец всё прояснить, но Тэхён демонстративно с ним не заговаривал, хлопал дверьми и избегал, стоило им столкнуться на пороге, а спустя неделю сказал, что если Чонгук мелькнёт где-нибудь рядом с его домом ещё хотя бы раз, то он вызовет полицию и заявит о преследовании. — Думаешь, справишься с таким ударом по твоей драгоценной репутации? — с усмешкой выплюнул тогда Тэхён. А Чонгуку на репутацию было плевать. Он пытался найти всему разумные объяснения, оправдывал Тэхёна из последних сил, но, глядя в тот вечер в глаза, метавшие молнии и вместе с тем угасшие в глубине, вдруг отчётливо понял. Это — на самом деле конец. Ким Тэхён окончательно и без объяснений, окатив манипулятивным холодом, его бросил. Когда тот написал, что приедет забрать свои вещи из квартиры Чонгука, где они по большей части жили, Чонгук ответил ему: «Пароль от квартиры ты знаешь», — едва взяв себя в руки и стерев едкое и неуместное «спасибо, что соизволил разблокировать мой контакт». Следующая их встреча произойдёт спустя несколько недель. Ким Тэхён, привлекая пожирающие взгляды окружающих, явится во всём своём лоске на открытие благотворительного фонда семьи Чон, а наследник семьи Чон попросит его уединиться для важного разговора и без слов, на грани пьяного безумия, возьмёт его прямо в подсобке, не удосужившись как следует раздеть. Пройдёт время. Дни и недели взаимного безмолвия. И затем, снова встретившись там, где, как им было заранее известно, будет присутствовать каждый из них, они захотят повторить, и поймут они это, едва только друг на друга взглянув.

; ; ;

Направляясь из уборной обратно в зал, Чонгук не планирует ничего конкретного — ни возвращаться к Хиджуну, ни нарушать покой Тэхёна, — но всё окончательно решается импульсом, стоит ему увидеть прямо перед собой две вещи: сначала Тэхён (локти на столе, тонкие пальцы подпирают подбородок, на запястье — навязчивый блеск браслета от Графф, который Чонгук раньше на нём не видел; приглушенный свет льнёт к его платиновым волосам, ложится на медовую кожу переливом)… сначала Тэхён мягко улыбается тому мудозвону, а тот мудозвон кладёт руку ему на бедро. Чонгука кроет прежде, чем он успевает что-либо осмыслить. Ему плевать на всё — на любые последствия, которые возникнут, стоит сорваться. Он чертовски, просто адски заебался. До агрессивной дрожи и пелены, застилающей глаза, он ненавидит Ким Тэхёна, не отдёргивающего со своей ноги чужую руку. Сжав кулаки в карманах брюк, Чонгук неторопливо продвигается в их сторону, обходя и не видя другие столики. Звучит тихая джазовая музыка, на профиле ощущается вопрошающий взгляд Хиджуна, но Чонгук ищет на себе только один-единственный — не успокаивается, пока наконец не встречает ответный. В глазах Тэхёна отблеск улыбки, на которую наслаивается нарастающее непонимание, а затем его губы поджимаются, и на лице не остаётся ничего, кроме решимости, — все эмоции он старается запереть на замок. Сука. Гордая вертлявая сука. Мужчина Чонгука не видит. Чонгук и сам не смотрит на него, продолжая прожигать яростным взглядом лишь Тэхёна. Не отводит от него глаза, даже когда звучит громкий скрип отшатывающегося стула и разговоры в зале вмиг стихают. Все смотрят на то, как наследник главного конгломерата страны, сдержанный и расчётливый Чон Чонгук, со всей силы, будто ему ничего это не стоит, толкает ногой стул, на котором рядом с его скандальным бывшим сидит урод в безвкусной рубашке и ослиным выражением лица. — Какого чёрта… Мудозвон успевает ухватиться за край стола в последний момент и не валится вслед за перевернувшимся за его спиной стулом. Он подскакивает, взирает на Чонгука недоумённо, выражение у него в целом, какое бывает обычно у людей, медлящих и не понимающих, что лучше: защитить своё задетое достоинство или не усугублять конфликт. Таких нерешительных сопляков Чонгук привык считать незначительными настолько, что нет смысла брать их в расчёт. Его руки всё ещё покоятся в карманах брюк, пока он возвышается над мужчиной и не сдерживает презрительную усмешку, наблюдая за тем, как пористое лицо покрывается бурыми пятнами. — Выметайся отсюда нахрен. Сейчас же. — Да ты… — Мужчина сглатывает, его пальцы едва заметно подрагивают. Он всё так же держится за край стола. — Кто ты, блядь, такой… О том, что он владелец и этого бара, и отеля, на первом этаже которого бар расположен, Чонгук ему не говорит. Окатывает холодным презрением, после чего, в один шаг подойдя к Тэхёну, хватает того грубо за запястье и тянет за собой — ведёт к выходу, ни на кого не глядя. На удивление Тэхён не сопротивляется. Только когда они оказываются в фойе отеля, начинает слабо выворачиваться, а затем, спотыкаясь и кое-как поспевая позади, зовёт на грани слышимости: — Чонгук… — Просто помолчи. — Мне, блядь, больно, Чонгук… — чуть повысив голос, но всё ещё без надменности, обычно ему присущей, когда с ним не считаешься. Чонгук на миг замирает, отчего в его спину почти врезаются носом. Знакомый мускусно-древесный парфюм Тэхёна наполняет рёбра пламенем. Ослабив хватку, он сплетает их пальцы и, не поворачиваясь, чтобы не видеть лица Тэхёна, способного вызвать новый приступ исступленного гнева, ненависти и желания, доходит с ним до ресепшена. — Господин Чон… — Сотрудница с идеальным пучком, одетая в строгий костюм, кланяется, мазнув ничего не понимающим взглядом по Тэхёну. — Чем могу помочь? — Будьте добры, ключ-карту. Один из номеров всегда припасён лично для него. Такие же есть для родителей и для младшего брата. В них никого не заселяют, даже если Чоны пользуются номерами до крайности редко. Сотрудница снова кланяется, открыто не показывая ничего, кроме вежливого добродушия. — Да, конечно, господин Чон. — Позади стойки она отыскивает пластиковую карту и, вложив в конверт с эмблемой отеля, двумя руками протягивает Чонгуку. — Будут ли какие-нибудь распоряжения? Мы можем подать ужин из соседнего ресторана, если пожелаете. — Ничего не нужно, спасибо, Юджон. — Ему необязательно глядеть на бейдж. Имена своих сотрудников он запоминает безупречно. Шаги по мраморному полу, смех иностранцев, покидающих отель, и звучание мелодичного аккорда, когда двери лифта раскрываются. Чонгук проталкивает вперёд себя, нажимает последний этаж; всё, что остаётся в мыслях, это остриё ключиц Тэхёна, выглядывающих из-под пиджака, надетого на голое тело. Невероятно. Он и правда заявился на встречу в таком виде. И лучше не смотреть ему в глаза, чтобы окончательно не потерять голову. Тэхён пальцами цепляется за поручень позади, когда Чонгук подходит вплотную и, обхватив талию с двух сторон, впечатывает в себя как вещь. — Камеры… — шепчет Тэхён, приглашающе запрокидывая голову. — Плевать. — Чонгук вылизывает ярёмную впадину, впитывая в себя вкус родной кожи, зацеловывает колкие мурашки на шее. Руками он забирается под пиджак, очерчивает рёбра, прежде чем спуститься к крепкому животу. Из груди Тэхёна вырывается несдержанный стон. Он заводит руку за шею Чонгука и, потянув за кончики волос, отдаляет от себя, насколько получается. — Притормози. — Ты специально пришёл именно сюда? — Задрав пиджак, Чонгук нащупывает соски, сжимает двумя пальцами и мгновенно отстраняется, чтобы наконец взглянуть изучающе на лицо, которое ни перед кем другим не бывает таким измазанным в желании. У Тэхёна покусанные губы, поплывший взгляд, зардевшиеся скулы. Но своей цепкости он, как всегда, не теряет: вяло усмехнувшись, отвечает с едкостью: — А мне что, нельзя? — Я выебу тебя прямо здесь, если ты не перестанешь вести себя как самая последняя мразь… — Договорить он не успевает, потому что Тэхён, усмехнувшись, подгибает одну ногу и надавливает коленом Чонгуку на пах, вынуждая замолчать. — Хочешь, чтобы твой зад стал достоянием общественности? — Оба смотрят друг на друга, впитывая и наслаждаясь реакцией. Тэхёну увиденное определённо нравится. — Во мне пробка размером, конечно, не с твой член, но всё же я бы предпочёл, чтобы ты потерпел. — Блядь. — Чонгук пытается справиться с собой, но безуспешно: у него крепко, болезненно стоит, но хуже того — он любит этого человека так же сильно и всепоглощающе, как и год-два-три-сколькоугодно назад. Как и тогда, когда они впервые встретились, поступив в старшую школу, и обдали друг друга взаимной неприязнью: Чонгуку Тэхён показался заносчивым уродом (не в физическом, увы, смысле — физически к нему потянуло сразу), а Тэхён в нём увидел гордеца и брюзгу. Спустя год на вечеринке общих друзей ненависть вылилась в страстный секс — они напились и, не сговариваясь, направились вместе на второй этаж, уже зная зачем. Между ними всегда была эта негласность. Будто Чон Чонгук и Ким Тэхён, как ни банально, части одного организма. Существовать по отдельности у них получается, и это не доставляет им дискомфорта, но, когда они сталкиваются в очередной неизбежный раз, незримый узел между ними крепнет, и он стягивает не просто физику их тел, а делает общими-одинаковыми эмоции, мысли, чувства. Делает так, что один узнаёт в другом себя. Долгие месяцы деля постель, серьёзность они скрывали до последнего: Чонгук искал в неприступности Тэхёна взаимность до того, как заговорить о большем, чем просто секс, а Тэхён, не будучи уверенным, что его не отошьют, защищался выгравированным холодом. Первым сдался Чонгук — когда увидел, как качок-старшеклассник, захотевший в своём списке побед ещё одну галочку, подкатывает к Тэхёну. Тогда отца вызвали в школу. Едва не убив того мудилу-старшеклассника, Чонгук впервые подрался. Раньше он не знал, что в принципе способен испытывать такую ярость, но она, правда, исчезла напрочь, когда он сказал Тэхёну, чтобы тот держался подальше ото всех, кроме него, и в ответ увидел, как в Тэхёне стужа сделалась талой водой. Никому другому, кроме Чонгука, он такого себя не показывал — нежного, мягкого, доверчиво льнущего. Чонгук, по крайней мере, убедился в этом за семь минувших лет. И сейчас ему совсем не хочется спрашивать у Тэхёна — ранимого в самой глубине своей сути — то, что может обидеть его по-настоящему. Спрашивать: — Заделался в шлюхи за этот год? Но он это произносит. И коротко целует, всасывая нижнюю губу до болезненного мычания в ответ, и мигом разрывает касание, сипло дыша. Он хочет его, но в то же время ему кажется, что по глотке прошлись раскалённым железом. В глазах Тэхёна проскальзывает, но тут же исчезает надлом. Его улыбка остаётся развязной и напрашивающейся. Чонгук засматривается на изгиб пухлых покрасневших губ. Он слишком хорошо знает, какие они, когда обхватывают его член, и от одной только мысли, что кто-то другой мог видеть то же, Чонгук хочет вырвать этому человеку глаза. — Сколько, по-твоему, он должен был мне заплатить, чтобы я согласился с ним спать? — Тэхён склоняет голову набок. На его лице изображено веселье, не отражающееся в глазах искренностью. — Ты такой же придурок, каким всегда был, Чонгук. Кем ему ещё быть, если не придурком, когда чёртов Ким Тэхён, его Ким Тэхён, битый час сидел рядом с каким-то мужиком, положившим на него глаз, и держал внутри себя анальную пробку? В номер они врываются целуясь. Чонгук хочет взять его прямо у двери, но упустить шанс снова увидеть Тэхёна, распластанного на постели, — слишком опрометчиво. — Всё ещё держишь в этом номере смазку? — спрашивает тот со злой усмешкой, когда Чонгук подхватывает под бёдра и заносит в спальную комнату. — Многих, наверное, приходится сюда водить, господин Чон. — Не заткнёшься — трахну тебя на слюне, — хрипит Чонгук, бросая на кровать без церемоний. — Я-то не против, это ты у нас нежный. Чонгук решает не уточнять, с каких пор и с кем Тэхён вдруг заделался любителем трещин и разрывов. Ведь если услышит ответ, который не понравится, то сорвётся окончательно. Ему без того хватает неприятных мыслей — они мерзкой расквашенной жижей лижут внутренности, когда он срывает с Тэхёна его ублюдский пиджак. Одна пуговица со стуком отлетает к окну. — Не могу поверить, что ты нарядился как самая последняя шлюха и пришёл в сопровождении того урода в мой бар. Тебя это, блядь, заводит? — Я удивлён, что и тебя это завело, милый. Чонгуку невыносимо от того, как именно Тэхён произносит привычное обращение — без чувств, нежности или страсти, которая всегда билась в нём, когда он кончал себе на живот после грубого секса. Может, поэтому Чонгук проталкивает большой палец ему в рот — чтобы заткнуть его грёбаный яд, — но Тэхён, игриво глядя в глаза, вытягивает скулы и всасывает палец с наслаждением. Его острый язык проходится по фаланге и влажно щекочет. — Сука… Тэхён на это открывает рот и высовывает язык наружу, прежде чем, эйфорически улыбаясь, облизать губы, как самая последняя блядь. Секс с ним всегда был безумием, но сейчас… сейчас Чонгук хочет быть уверенным, что никто другой свидетелем этого безумия не становился. Тэхён говорит невыносимо требовательно: — Разденься, Чонгук. Со спущенными наспех штанами не прокатит. — Ещё пожелания? — Не веди себя как ёбарь. Раздевайся и делай своё дело без самодовольства. Трахнуть любой может. Блядь, он вырвет ему язык. Но сначала — язык Тэхёна сталкивается с его. Поцелуй мокрый и голодный, со вкусом горчащего виски. Чонгук наспех сбрасывает пиджак, развязывает галстук, пока крепкие ноги обвивают его талию с двух сторон. Оставшись в одних боксерах, он ловит на себе голодный взгляд Тэхёна. Тот полулежит, привстав на локтях, и в приглушённом свете его подтянутый живот, тёмные соски, костистые плечи выглядят как само воплощение секса. — Чего ждёшь? — колко спрашивает, глядя из-под ресниц. — В прошлый раз, когда я сорвал с тебя штаны и порвал молнию, ты жаловался, что они из лимитированной коллекции. Снимай сам. — Господи, почему ты всегда включаешь своё занудство в самый неподходящий момент… Иди сюда. — С этими словами Тэхён встаёт на колени, забираясь на постель в обуви, и принимается медленно расстёгивать ширинку на своих брюках. Глаза у него гипнотические — он неотрывно смотрит на Чонгука, подошедшего к изножью кровати, ласкает взглядом торс, задерживается на прилично выпирающем стояке и самодовольно усмехается. — У тебя за этот месяц кто-то был? — Ты знаешь, что нет. Кто тебе подарил браслет? — Чонгук аккуратно дотрагивается до его запястья. Иногда он готов умереть просто от ощущения нежной кожи Тэхёна на своих пальцах. — Я так и знал, что ты не сам выбирал, когда слал бесконечные подарки. Кого мне благодарить? Секретаря Хона? Кажется, Чонгук начинает припоминать: год назад, после того, как не вышло с Ван Клиф, он попросил помощника купить что-нибудь другое. Подороже и желательно лимитированное, что может удовлетворить привередливый вкус Тэхёна. В груди теплеет при мысли о том, что… Чонгук не успевает даже как следует подумать, тут же говорит: — Значит, носишь мой подарок? — и не пытается сдержать самодовольную улыбку. Однако она замирает маской потрясения, когда Тэхён начинает стягивать с себя штаны. Специально медлит. Но Чонгук успевает заметить тонкую полоску белья. — И чего замолчал? — хмыкает Тэхён. Он замолчал, потому что восторг в нём смешался с безумием ревности. Тэхён надел на встречу с тем мудозвоном свои грёбаные верёвки?.. Так, хорошо, Чонгук, ды-ши. Это всё ещё не кружево, на которое никогда раньше — с тобой — Тэхён не соглашался. Он терпеть не может кружево и слал Чонгука каждый раз, когда тот просил зайти в излюбленных самим Тэхёном пробах чуть дальше прозрачного шифона. «Иди к чёрту, Чон Чонгук. Сам носи. У меня вся кожа, блядь, чешется от этого кружева». Чонгук ему в ответ припоминал, что это Тэхён, а не он первоначально начал такие эксперименты, поэтому пусть и отвечает за фантазию, которая, понятное дело, разыгралась. На что звучало: «Ты идиот? Хочешь, чтобы я умер от острого приступа крапивницы и ты побежал трахать кого-то другого? Хрен тебе, а не кружево, я тебе его, если хочешь, в рот затолкаю, чтобы ты наконец заткнулся». Но это в лучшем случае. В худшем было: «Самому слабо такое носить, великий ты наш актив? Может, я тоже хочу, чтобы мой парень трахал меня в кружевном белье». Это заставляло Чонгука наконец сдаться — с улыбкой и мягким поцелуем в лоб. Тэхён привлекал в любом виде, и его кинки он принял только потому, что они его. Заставлять в сексе делать что-то через силу Чонгук не собирался, на самом деле он лишь забавлялся реакцией Тэхёна на свои уговоры, оттого и подначивал. Но был и остаётся один кинк, который Чонгук не просто принял. Он его, блядь, разделил до такой степени, что ему сносит голову. Потому что грёбаный Ким Тэхён в чулках — это его личная погибель. Тот улыбается самодовольно и на грани злорадства, наблюдая за реакцией Чонгука на тонкие подвязки, соединяющие бельё с молочными чулками. Одежду он спускает медленно, нарочито. Хочется его победоносную улыбку тут же переделать в исступлённое выражение лица, которое бывает у него, когда Чонгук его трахает. — Какого хрена ты ходишь в этом? — Нравится? Вместо ответа Чонгук грубо тянет Тэхёна за лодыжки к себе. Тот ахает, но позволяет снять ботильоны на низком каблуке, которые мгновенно отлетают в сторону. Пиздец. Грёбаный пиздец. Когда Чонгук видит полупрозрачный белый капрон на хрупких стопах, то перестаёт на мгновение дышать. — Ты сейчас кончишь раньше времени, милый. Давай резче. Чонгуку становится плевать на ласки и нежность, пока он стягивает с Тэхёна штаны. Плевать даже на то, чтобы снова ощутить вкус губ Тэхёна на своих и его горячий язык, который тот любит юрко просовывать в рот, перехватывая инициативу. Плевать на всё, кроме того, что Ким Тэхён перед ним распластан на постели в молочно-белых чулках. Ноги у него худые, кожа гладкая и в полумраке вызывающе блестит («это последствия лазерной эпиляции; чтобы не только ты довольствовался межбедренным»). Чонгуку хочется искусать ему всё тело, но он обхватывает обе лодыжки Тэхёна, закинув себе на плечо, и тянет того ближе — так, что его задница чуть приподнимается вверх. Погладив широкими ладонями голени, туго обтянутые капроном, он тормозит у небольшого борта с цветочной вышивкой и… да, блядь, он мычит, как будто его ранили, и целует там, где кожа сходится с тканью. Затем — рядом с подвязкой. Чонгук его вылижет потом. Сейчас ему болезненно необходимо оказаться внутри тугой тесноты, услышать хриплые стоны Тэхёна и смотреть, как тот нетерпеливо выкручивает сам себе соски. Смазка лежит в прикроватной тумбе. Тэхён наблюдает за отошедшим Чонгуком искоса, его волосы разметались по скрипучему белью, а из взгляда не вымылось самодовольство. Но говорит он неожиданно без надменности, просто констатирует факт: — Тот мужчина, его зовут Лю Фенг, он председатель Лю Кэпитал — инвестиционной компании из Шанхая. И ты, кажется, сорвал наш контракт. Из-за тебя я буду должен ему неустойку — я уже отправил ему LOI. — Я тебе возмещу. — Чонгук возвращается с одноразовой смазкой в руках и снова легко перемещает ноги Тэхёна себе на плечо. Он не собирается здесь и сейчас обсуждать того урода. Шлёпнув по обнажённой ягодице, Чонгук спрашивает: — Ты хорошо растянут? — Достань пробку и увидишь. Чонгук притягивает его тело ближе, перекладывает одну ногу на другое плечо. Когда видит, как тонкая нить белья не скрывает на кончике пробки розовый камешек, он готов сдаться и просто умолять Тэхёна к нему вернуться. Если он вытворял всё это с кем-то другим… — Ты сидел с пробкой, в своём вызывающем белье и в чулках, пока тот урод тебя лапал? — хрипло спрашивает Чонгук, чуть надавливая на пробку, прежде чем вытащить её под сладкий стон Тэхёна. — Расскажешь, о чём думал? Рассказывать сейчас тот не в состоянии: брови заломаны в истоме, руки тянутся к члену, стояком выпирающему из-под чёрного прозрачного шифона. — Держи руки при себе, Тэхён, — проговаривает Чонгук властно. Не церемонясь, он отодвигает полоску белья, очерчивает большим пальцем кожу, нежно сжимающуюся вокруг раскрытого входа. Шуршание упаковки от смазки не возвращает Тэхёна к реальности. Он лихорадочно хватается кулаками за простыни, мечется, когда Чонгук плюёт в дырку и дует, зная, как Тэхён обожает контрасты и перепады температуры. И он на самом деле стонет, будто только этого и ждал. Его руки ложатся на грудь, шея выгибается, выпячивая кадык, под которым — подаренная Чонгуком тонкая золотистая цепь. Пока согревает в пальцах смазку, Чонгук не сдерживается — целует остро выставленную коленку через капрон и облизывает языком, пошло ведя вверх. — Не медли… — шепчет Тэхён. — Ты так хорошо растянут. Не терпелось, пока твою сучью дырку наполнят? — Закрой свой грязный рот. И вставь уже. — Хриплый вдох — Чонгук добавляет четвёртый палец. — У тебя лучше всего получается молча трахать. Но Чонгук не позволит ему не в полной мере осознавать, кто именно доводит его до лихорадочного экстаза, — он будет окутывать Тэхёна своим голосом, своим присутствием, полностью собой, не оставляя пространства. — Открой глаза. Смотри на меня. Тэхён потерянно моргает. Чонгук обожает его таким, обожает видеть, как тот прикусывает губу и извивается в ожидании того, когда Чонгук наконец в него войдёт. Он растирает смазку по члену. Желание пульсирует в нём с такой силой, что, скорее всего, он не продержится долго и быстро кончит. Однако отпускать Тэхёна после первого захода — не собирается. Честно говоря, Чонгук вообще не собирается его отпускать. Если надо будет, привяжет к себе силой. Тэхён стонет, когда член входит лишь на четверть, и инстинктивно дёргается. Чонгук сильнее удерживает за ноги, снова целует в колено, задерживаясь губами и смотря прямо в глаза. — Давно никого не было, да, Тэ? — произносит хрипло, почти не слышно. — Где-то месяц? — Двигайся уже… Тугие стенки приятно окольцовывают член, Чонгук несдержанно мычит, срываясь на тихий стон, когда наконец входит на всю длину. Тэхён нетерпеливо подмахивает ему задом навстречу и наконец не выдерживает: — Чонгук… Каждый раз, когда Тэхён выстанывает во время секса его имя, сердце разрывается. Чонгука внутренне заламывает. Им движет не просто желание. Это — обожание, любовь, слияние, преклонение. Что-то ещё, что не получается оформить в слова. Ладонь грубо ударяет Тэхёна по ягодице, оставляя на коже краснеющий след. Чонгук выходит наполовину, смотрит, как влажная от смазки дырка сжимает его ствол, — и снова вбивается на всю длину. Ему нравится стоять у края кровати на коленях, нависая сверху, видеть любимого человека лежащим на лопатках, ощущать, как подрагивают ноги на плечах, стоит мазнуть головкой по простате, прежде чем член снова вобьётся на всю длину. Тело Тэхёна изучено им вдоль и поперёк. Он знает, что только в этой позе заставит его кончить почти без дрочки. — Чонгук… полегче!.. Тэхён закатывает глаза, когда темп наращивается, и сипло постанывает-поскуливает. По его виску стекает капля пота, Чонгук представляет, как слижет с любимого тела весь его вкус, когда они закончат. Сейчас всё, что он может, — это вдалбливаться в одном темпе и поглаживать ноги, изящно лежащие на его плечах. Тэхён пальцами тянется к бедру Чонгука, царапает ногтем крепкую ногу. Он вскрикивает, когда с очередным толчком ладонь снова бьёт его по мякоти ягодиц — сбоку, куда получается дотянуться, чтобы не менять позу и методичность яростных толчков. Следующий заход не обойдётся без коленно-локтевой, Чонгук заранее дуреет, когда представляет изгиб крепкой гибкой спины, подвязки под выпуклостью ягодиц, хранящих следы его ладоней, и контраст молочных чулок с карамельной кожей. Тэхён обожает, когда Чонгук дерёт его сзади, обычно он, приоткрывая рот и поскуливая, поглядывает на него из-за плеча, а после роняет голову и едва не обмякает на руках, слабеющих с каждым толчком. Наверное, у Чонгука и правда беды с психикой: пока трахает Тэхёна, он подводит себя к концу, представляя, как будет трахать Тэхёна в другой позе. Чонгук стонет, ускоряя толчки, чуть подаётся вперёд и ладонями окольцовывает Тэхёну живот. Слышится сладостный, надломанный вскрик, привычное «ещё, пожалуйста, ещё…» — и Чонгук уже знает, что это его конец. Он вытаскивает член в последний момент, с глухим рыком проводит несколько раз по всей длине и обильно кончает Тэхёну на ноги, у внутренней стороны бедра. Оргазм размазывает его, но не настолько, чтобы не дать закончить не только себе: он растирает сперму по вышитому борту чулка и вставляет липкие от семени пальцы в разжатый анус, находя простату и массируя, чуть загнув фаланги. Другой рукой Чонгук нащупывает Тэхёну головку члена, надавливает через ткань белья, пока тот не замычит, и тут же растирает бельё по пульсирующему стволу, надрачивая. От двойной стимуляции Тэхён окончательно теряет голову. Его гортанный, низкий голос разрезает тишину, он стонет и кончает, намочив прозрачное бельё. Чонгук продолжает массировать простату, не останавливаясь, пока Тэхён снова не задрожит, не замечется по постели, выстанывая: — Чонгук… И только после того, как полностью его выжимает, Чонгук, тяжело дыша, валится рядом. В нём не так много физической усталости, больше эмоциональной, а Тэхён, как всегда после секса, на некоторое время остаётся оторванным от реальности. Чонгук ласкает глазами его крепкую подтянутую фигуру, тонкие запястья с переливающимся браслетом, застревает на участках кожи и чулках, где присыхает сперма. Теперь, когда истома спала, он снова может думать только о том, что Тэхён в таком виде припёрся на неоднозначную встречу с другим мужчиной. Вместо того, чтобы устроить допрос, Чонгук толкается языком в щёку, встаёт, топя в себе гнев, и отыскивает в кармане валяющихся брюк пачку сигарет. Постояльцам в отеле курить запрещено, но для Чонгука безопасники делают исключение. Если он сейчас себя чем-нибудь не займёт, то сорвётся и без лишних слов просто снова выебет Тэхёна — доведёт до той точки, пока тот не изнежится и не станет раскрыто, распахнуто честен. Чонгук обожает его таким. Обожает его таким с собой. Тэхён подаёт признаки жизни, когда приоткрывается окно балкона, выветривая заполнивший комнату дым сигарет. Он медленно привстаёт на локте, кладёт щёку на ладонь и лениво и беззастенчиво осматривает нагого Чонгука. Когда Тэхён заговаривает, голос у него хриплый и гортанный: — И откуда в тебе столько сил? Чонгук затягивается, испепеляя его взглядом у предела прохлады. Он устал, но не физически. Он устал, что его парень ведёт себя так, как сейчас, а потом снова ускользает, будто призрак. — Набирайся сил и готовься подмахивать мне задом, пока я буду драть тебя со спины, — проговаривает Чонгук, и Тэхён заметно деревенеет. — У тебя поганый язык, Чонгук. Не знаю, что хуже — когда ты излюбленно молчишь или когда ты открываешь свой рот. — После грязного секса, который ты так обожаешь, ты рассчитывал на нежные разговоры? — Чонгук затягивается и выпускает дым, неотрывно следя за эмоциями Тэхёна. Тот выглядит таким же внутренне уставшим. Отчасти поэтому следующую фразу Чонгук произносит менее враждебно: — Они будут, когда нас что-то, кроме секса, наконец снова свяжет, мой милый бывший. Тэхён долго молчит, смотря прямо в глаза. Терпение же Чонгука трещит по швам. — Скажи хотя бы, зачем ты так вырядился. — Если он не услышит ответ, то, кажется, свихнётся. — А до тебя всё никак не дойдёт? — на удивление спокойно переспрашивает Тэхён. Чонгук запрещает себе смотреть на изгиб его фигуры, когда тот вот так полубоком лежит. — Тэ… — Ты такой же, как и восемь лет назад. Иначе, чем через ревность, до тебя ничего не доходит. Сигарета замирает у губ. — Доходит — что?.. — Глупый вопрос, он это знает. Но в голове у него не сходятся некоторые детали, и пока Чонгук не соединит их все, то он не сможет успокоиться. — Почему ты постоянно ведёшь себя так, как будто не ты кинул меня год назад? — Какой же ты придурок… — беззлобно и устало вздыхает на это Тэхён, запрокидывая голову. Он поднимается с постели, его движения грациозны и замедленны после секса. Вместо того, чтобы что-то пояснить, он молча снимает с себя бельё, прилипшее к коже из-за засохшей спермы. Теперь чулки — без подвязок. И ещё более обнажённый Тэхён. Пожалуй, он делает это специально. Чонгук не находит иных разумных объяснений. Всё, что ему остаётся, это грозно, по буквам произнести: — Тэхён. Тот так же находит пачку, бесцеремонно подходит, перехватывает сигарету Чонгука и, когда зажигает с неё свою, возвращает обратно как ни в чём не бывало. Заговаривает только после первой затяжки: — Я тебя не бросал. Я попросил перерыв. А ты прилетел спустя неделю и начал мне говорить про то, как будешь трахаться на стороне. — Я этого не говорил. — Сотри, пожалуйста, это невозмутимое выражение с лица. Оно меня бесит. Хочется тебе вмазать. Да пускай вмажет хоть сотни раз, если взамен нормально объяснит. — Прекрати издеваться и выскажи всё, как это делают нормальные люди. — Чонгук закипает. Он смотрит на профиль Тэхёна, наблюдающего за ночным Сеулом, и хочет лишь одного — чтобы тот наконец начал изъясняться как взрослый и разумный человек. Затяжка, выдох. Только после этого Тэхён отвечает: — Тогда, может, тебе стоит поискать кого-то нормального вместо меня? Чонгук не видит смысла в том, чтобы скрывать очевидное, поэтому спокойно, уверенно и без эмоций говорит: — Мне никто, кроме тебя, не нужен. — Чуть помолчав, он прибавляет: — Даже если сляжешь в психушку и станешь полной противоположностью всего нормального, никто другой мне не будет нужен. Только ты. Он видит, что Тэхён услышанным удовлетворён. Однако Тэхён был бы не Тэхёном, если бы не… — Хочешь сказать, я псих? — Господи, Тэхён. После ещё одной крепкой затяжки он наконец соизволил повернуться к Чонгуку лицом. — Передай Хиджуну от меня благодарность. Если бы он сегодня не позвал тебя выпить именно сюда, то ты бы ещё год ходил вокруг да около. — Что?.. — Перестань постоянно переспрашивать с этим глупым лицом, иначе я снова тебя брошу. Что? Бросит снова? То есть… получается… Так, нет. Стоять. Надо взять себя в руки. Не глядя ни на что, кроме глаз Тэхёна, Чонгук со всей возможной строгостью проговаривает: — Я с тобой не сходился. Сначала я хочу услышать простой ответ без твоих манипуляций и игр. Какого хрена ты меня бросил в прошлом году? — Заметив, что Тэхён хочет возразить, Чонгук поправляет: — Хорошо, попросил перерыв. Как я, по-твоему, должен был реагировать на твоё поведение?! Тэхён медлит. Чонгук знает, что сейчас тот решает, продолжить ли игру в молчанку или всё-таки выдать всё как есть. Но его парень всегда рядом с ним в конечном итоге прогибался, поэтому и сейчас выбор он отдаёт в пользу последнего. Устало вздохнув, Тэхён уводит взгляд в сторону. — Я уже давно возглавил правление, и родители передали мне акции, а ты всё сидишь в исполнительных. Со мной год назад виделся твой отец и любезно сказал мне, что если я не заставлю тебя жениться хотя бы для вида и так же для вида не заставлю завести детишек от официальной жены, то он не передаст тебе контрольный пакет акций. Чонгук ожидал услышать что угодно, кроме этого. Он ошарашено смотрит на Тэхёна и не знает, что сказать. — Я долго думал и не нашёл ничего лучше, кроме как показать твоему отцу, что мы расстались, — продолжает тот, тараторя и не глядя на Чонгука, будто бы страшась осуждения, — мне нужно было это на короткий срок, чтобы он не заподозрил о моих планах. Я рассчитывал, что мне понадобится пару месяцев, и так и оказалось: через фирмы, оформленные на подставных лиц, я скупил крупный пакет акций, который можно будет объединить с твоим. К тому же Чонхан Глобал тогда объявили о дополнительной эмиссии, через подставные фирмы я выкупил почти весь выпуск, и теперь, если считать вместе с твоими акциями, у нас есть контрольный пакет. А, ещё! На всякий случай мне удалось дополнительно договориться о залоге акций с одним вашим акционером, который должен Соньянгу… — Тэхён, подожди. Господи, о чёрт… Подожди на секунду. — Сказать, что Чонгук потрясён, — это ничего не сказать. Но разум, расчёт и беспокойство движутся впереди него. — Это манипуляции с ценными бумагами, чёрт бы тебя побрал, Ким Тэхён! Тэхён защитно фыркает и скрещивает на груди руки. — Ты думаешь, я идиот? Прежде чем всё это сделать, я припрятал доказательства того, что твой отец вывел миллиардные активы Чонхан Глобал в Индонезию. Мне не хотелось портить отношения с будущим тестем и вместо того, чтобы получить для тебя контрольный пакет, сразу же ему угрожать, чтобы он взамен от нас отстал. Поэтому я приберёг угрозы на случай, если он обнаружит мои махинации и первым станет угрожать разоблачением и тюрьмой. В таком случае мои угрозы хотя бы ответные. И вряд ли он захочет делить со мной тюремную камеру. Куда легче сдаться и оставить мне контрольный пакет акций, который я заполучил у него под носом для его же сына… Ну, а если про манипуляции с акциями пронюхает прокуратура, я разыграю ту же карту: приползу к твоему отцу и попрошу меня защитить, если сам тоже не хочет в тюрьму. У Чонгука в голове белый шум. Он стоит как вкопанный и дёргается от неожиданности, когда сигарета догорает между пальцами. Найдя на столике пепельницу, Чонгук снова подходит к Тэхёну и протягивает её ему в руки. Тот благодарно кивает и смахивает пепел. — Почему ты мне не сказал? — Едва вопрос слетает с губ, и Чонгук понимает, насколько он потрясён: голос хрипит, приходится откашляться. Ему невыносимо от мысли, что Тэхёну из-за проблем с семьёй Чон пришлось в одиночку справляться со стольким. — У тебя всегда всё на лице написано, — хмыкает Тэхён. — Если бы мы просто притворились, что разошлись, твой отец сразу бы всё понял. На самом деле это не совсем верно, и они оба это знают. У Чонгука на лице написано всё, что касается Тэхёна. Да и к тому же он бы не потерпел того, что отец грубит его любимому человеку и унижает, говоря, что Тэхёну место только в любовниках. — И вообще-то… я хотел помириться и рассказать тебе всё, как только закончу выкупать акции, но ты повёл себя как полный идиот тогда, в Париже. И потом тоже — что за херня? Какая я тебе, мать твою, шлюха? Ты часто ведёшь себя неразумно, хотя думаешь, что самый умный и поразительный. Сейчас Чонгук не кажется себе умным. Он чувствует себя потерянным идиотом. Как он вообще мог говорить человеку, в преданности которого никогда на самом деле не сомневался, что тот нашёл себе другого?.. Если Тэхён его не ударит, то Чонгук ударит себя сам. А после, получив по заслугам, обнимет его нежно, согревая рядом со своим сердцем и отгораживая от трудностей, которые тяготили его целый год. — Прости меня. — У меня в руках твои акции, захочу — оставлю их себе, так что засунь свои благодарности… — Иди ко мне. Чонгук чувствует онемение в рёбрах, когда вдыхает запах Тэхёна с его растрёпанной макушки. Он скучал так сильно, что в полной мере это невозможно было выразить ни в одном их бешеном сексе за весь прошедший год. Только сейчас Чонгук снова кажется себе цельным, полным, собранным. — Я люблю тебя. Так сильно, что иногда мне кажется, что я свихнулся. — Конечно, — бурчит Тэхён спустя недолгую заминку. — Я бы тоже так говорил человеку, который может лишить меня всего. — Если хочешь, я перепишу на тебя своё основное имущество сразу после нашей свадьбы. Хочешь? Тэхён затихает. Его руки стиснуты между их телами, и через долгие секунды он наконец обнимает Чонгука в ответ. — Да ничего мне от тебя не нужно, Чонгук. — Он запрокидывает голову, взглядывает из-под ресниц родными глазами, и в них нежность, любовь и обожание, а главное, ранимость и усталость, которые Тэхён наконец позволил себе обнажить — только перед Чонгуком. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно, и ты прекрасно это знаешь. Правда, Тэхён не был бы Тэхёном, если спустя пять минут ленивых поцелуев не прошептал бы Чонгуку на ухо, кусая за мочку: — Кажется, ты говорил, что возьмёшь меня со спины?