The wonder of the year

Путь в Галилею неблизкий. Иуда покрывается пылью, до мозолей натирает ноги, ему трудно дышать. Коня у него нет, денег тоже. Те деньги — не деньги, их он все равно не мог бы потратить, он все равно выбросил их, пусть ими воспользуется тот, кто их найдет. Иуда знает, что случайному прохожему они не принесут никакой беды. Он никогда не был суеверен. Впрочем, все это не имеет никакого значения: те, за кем он следует, тоже идут пешком. Добраться раньше них — бессмысленно. Иуда идет вдоль дороги, за мелкими колючими кустами, в тени скалистых уступов, отставая всегда ровно так, чтобы не потерять из виду, но и не привлечь внимания стражников. У него с собой фляга с водой и немного хлеба, и он хотел бы знать, есть ли то же у него. А может, и не хотел бы. Все равно приблизиться и отдать ему сейчас нельзя никак. При входе в город он едва не теряет их, но быстро находит: не столько по его белым одеждам, сколько по толпе, увязавшейся за ним. Иуда думал, что самой сложной частью пути будет дорога, бесконечная, под палящим солнцем. Нет, она была не так трудна. Труднее оказывается пробраться во дворец: а он-то надеялся, что его не заметят и пустят вместе с процессией. Не тут-то было. Стражники на входе, пропустив пленника, конвой и священников, скрещивают перед Иудой копья. Не войти. — Я пришел говорить с царем Иродом, — честно признается Иуда. — Царь не примет тебя сейчас, у него другое дело, — отзывается солдат с мрачным хмурым лицом, в то время как тот, что помоложе, круглолицый с открытым взглядом, молчит, сжав губы, и глядит на него исподлобья. Он-то думал, будет наоборот. — Не видел разве, что к нему пришли фарисеи и привели на суд узника? Они заходили прямо перед тобой, ты не мог не видеть их. — Я видел их, — подтверждает Иуда, продираясь сквозь пересохшее горло, — и потому скорее хочу говорить с царем. Мне есть что сказать об этом узнике. — Тогда жди, — веско кивает солдат. Он хочет показать, что понимает, что он, пусть представляет силу, сам на стороне слабых. Иуде это неприятно, но это обнадеживает. Может быть, все получится. К тому же это настраивает на нужный лад: он проситель, маленький человек, песчинка под царским сапогом. К этому нужно подготовиться. Будет трудно, он не привык. Пожилой солдат уходит вглубь дворца, а молодой остается наедине с Иудой. Он продолжает держать копье в прежнем положении — половину преграждающего путь косого креста. Это ни к чему: Иуда и так понял, что не пройдет, пока не пустят. Стражник хмурится, приосанивается и раздувает щеки. Иуда старается не смотреть ему в глаза. Тот, первый, возвращается, но не один. С ним несколько таких же, как он, — все они одинаковые. Нет, наверное, если снять с них шлемы, разница появится. А в шлемах — ее нет. — Царь примет тебя. Он делает шаг вперед, думая, что они расступятся, но они только смыкаются теснее, и он не успевает понять, почему. Двое встают с обеих сторон, хватают за руки и заставляют развести их в стороны, а двое других ощупывают, быстро пробегая по бокам стальными пальцами. Это не то щекотно, не то больно. Иуда терпит, закусив изнутри губу. Они встряхивают даже копну его кудрей, как если бы подозревали, что он прячет там нож. Он никогда почему-то не думал об этом — а ведь, наверное, неплохая идея. Зачем-то же они нужны, эти волосы, не только ведь для того, чтобы от них было жарко. Его проводят во дворец, всей толпой. Там высокие своды и гулкий скользкий пол. Иуда чувствует себя очень маленьким. Они выходят во внутренний двор, и его снова обдает жарой. Перед ним выложенный сине-голубой плиткой бассейн. Солнце отражается от воды и слепит, так что царя Иуда замечает не сразу. Пленника тоже. Ирод полулежит в кресле, покрытом тканями, и разглядывает собственную руку. Или блестящие разноцветные кольца на ней. Он очень юн, моложе Иуды, но он царь, а Иуда никто. От этого осознания внутри болит что-то усталое и износившееся. Один из солдат наклоняется и что-то шепчет царю, но царь машет на них рукой — и на Иуду, и на солдат. Он не закончил разговор с тем, кого привели к нему первым. — Итак, ты отказываешься продемонстрировать нам даже малейшее чудо? Разве тебе это так трудно после всего, что ты совершил? Как ты говоришь, совершил, — этой фразой Ирод явно наслаждается, а когда он наслаждается, он смотрит на свои кольца. По всей видимости, для того, чтобы умножить наслаждение. — Ну не будь таким букой, ну соверши малю-ю-юсенькое чудо! Смотри, сколько тут людей собралось, и все ждут. Ну преврати хоть воду в вино, видишь, сколько тут воды, ну преврати-и-и, что тебе стоит? Ирод уходит в совсем плаксивый тон и капризно притопывает ногой. В ответ ему молчат. Иуде хочется убежать. Иуда сбрасывает с плеча тяжелую руку стражника и выходит вперед. Царь удостаивает его взглядом. Он похож на ребенка, которому сломали новую игрушку. — Может, ты знаешь, почему он не хочет совершить чудо? Ирод поджимает губы. Почини, игрушка сломалась. Иуда знает, что разочарует его, что не починит. — Я пришел говорить с тобой об этом человеке. Нужно, чтобы ты отпустил его, потому что он ни в чем не виноват. Он думал, что Ирод снова отмахнется, но нет — внимательно слушает. — Да? — Ирод выглядит даже растерянным. — А тут вот священники мне говорят, что виноват. Он разводит руками, как бы совсем не зная, что ему делать, и только теперь Иуда понимает: все это издевка. С начала и до конца. — Его оклеветали, — громко говорит Иуда, глядя прямо перед собой. Получается почти в пустоту, в камни дворцовой стены. Ирод аж привстает. В его глазах загорается искра интереса и тут же гаснет. — Ты-то почему в этом уверен? — Потому что его оклеветал я, — отвечает Иуда. И голос дрожит и пресекается, сбиваясь на шепот. Лицо царя преображается. Интерес загорается с новой силой, и его уже не погасить. Ребенку подарили новую игрушку. Теперь старую можно не чинить. — И теперь ты раскаиваешься, да? Мучаешься виной? Ирод втягивает ноздрями воздух, как будто надеется получить подтверждение, учуять, как разит от него виной. Но Иуда молчит. — Зачем же ты это сделал? — царю вправду интересно. Вода в бассейне блестит, кольца на его пальцах блестят, блестит и золотая нить, которой расшит его халат. Иуда видит это сияние то тут, то там короткими вспышками, которые оставляют после себя круглые медленно ползущие в сторону блики перед глазами. — Я думал, что так будет лучше, — отвечает Иуда сквозь сжатые зубы. — Но не вышло, — вздыхает Ирод. — Так что, ты никаких подробностей рассказывать не собираешься? Зачем тогда ты мне нужен? Слу-у-шай, а может, тогда ты будешь за него просить? Ну, поэмоциональней как-нибудь, а? — Буду, — подтверждает Иуда, — я прошу тебя, царь, отпусти его. Он не сделал ничего, за что ты мог бы его осудить. Иуда говорит это с чувством, стараясь вложить его побольше, раз уж Ироду так этого хочется. Но именно поэтому-то и выходит твердо — в голосе появляется металл, появляется железная уверенность. Дрожь и страх исчезают, Иуда чувствует себя смелым, впервые с тех пор, когда… Нет, не с тех пор, это началось куда раньше, еще тогда, когда он пошел за ним. Но, должно быть, от него ждали иного. — Не-а, так не пойдет. На колени бы ты встал, что ли, — бросает Ирод буднично, но не вальяжно и небрежно, а так, будто предлагает хорошую идею, которая только что пришла ему в голову. Иуде трудно пошевелиться, поэтому он не дает себе времени подумать, чтобы не окаменеть окончательно. Просто делает. Теперь прямо перед собой — это не на стену, а Ироду в живот. — Я думал, ты хоть посопротивляешься, — удивленно отмечает царь и внезапно гладит его по голове, запуская пальцы в волосы. Иуда старается не думать о юности царя и думать о том, что это царь. — Что же мне делать с тобой… Варианты, предложения? Последнюю фразу он произносит во весь голос, обращаясь ко всем присутствующим, и, договорив, заливисто, по-детски смеется. Стражники тоже как по команде разражаются хохотом, улыбаются даже священники, которые привели пленника. Радостные подданные, веселый царь, вечный праздник. Иуда, к сожалению, не может улыбнуться: ему очень некстати сводит челюсти. Ирод поднимает вверх руку и все умолкают. Его пальцы по-прежнему у Иуды в волосах, и в голову Иуде приходит посторонняя мысль: а не запутаются в них его кольца? — Ладно, подожди, я сейчас что-нибудь выдумаю, — ласково говорит Ирод. Иуда зажмуривается и ждет. Он не смотрит больше ни на Ирода, ни на пленника. Не то чтобы ему было все равно. Не то чтобы так было менее страшно, но не то чтобы и более. И тогда раздается голос, который он не слышал уже несколько дней и от звука которого вздрагивает. Отвык. Голос звучит почти как всегда, но только теперь в нем — беспокойство. Которого он не слышал никогда. — Ты хочешь, чтобы я сделал воду в этом бассейне вином? Да будет так. Иуда открывает глаза. Вода в бассейне красного цвета.