Всё дело в маме

      — Молодой господин?..       Обеспокоенный голос Пон Чжун Хо выводит из состояния оцепенения, возвращая Чжэ Ёля в реальнность из глубин навалившихся болезненных воспоминаний.       Ему всегда тяжело дается посещение кладбища — груз неслучившегося будущего давит здесь как нигде сильно, бередит до сих пор не залеченные раны.       Он вылезает из машины, благодарно кивает Чжун Хо, передавшему ему белоснежные хризантемы, и делает шаг навстречу ровным рядам надгробий. Расшаркивать некогда — отец, Ки Тэ и Чжэ Хё тоже придут рано, а Чжэ Ёль не уверен, сможет ли пережить эту встречу.       Небольшое овальное фото с красивой молодой женщиной настолько ощутимо колет куда-то под ребра, что Чжэ Ёль невольно задерживает дыхание. Поклонившись, он осторожно проводит пальцами по имени матери, и сердце сжимается в глухой тоске.       Ему было шесть, когда Хон До Ён погибла, перечеркнув своей смертью всю его жизнь.       Без внешнего напоминания в виде этой фотографии на надгробии уже невозможно воссоздать в памяти ее внешность. Чжэ Ёлю стыдно, очень стыдно, ведь он обещал себе помнить, но воспоминания утекают с каждым годом все стремительнее, оставляя после себя лишь крупицы испытываемых рядом ощущений и искаженные обрывки сказанных когда-то слов. Он забывает. Забывает все больше и больше.       Вспыхнувшую искру злости на отца, что спрятал, заточил малейшие напоминания о существовании в их жизни матери и жены, гасит поднявшийся теплый ветер. Поправляя разметавшуюся челку, Чжэ Ёль грустно улыбается — так хочется верить, что это рука матери коснулась его, прося открыться ей, как раньше. Он многое забыл, но про глаза... О, про глаза он, наверное, не забудет никогда.       До Ён считала, что в глазах человека отражается его внутренний мир, его душа. И когда Чжэ Ёлю было страшно или грустно, всегда оказывалась рядом, чтобы утешить и поддержать, говоря, что все поняла по его глазам. Отец же требовал прямого ответного взгляда, когда отчитывал, и говорил, что по глазам всегда видно, когда человек лжет.       Отводить взгляд приходилось все чаще. И из-за грусти, и из-за лжи.       Кён Ён первые месяцы был безутешен. Он закрывался в кабинете на несколько суток, скидывая заботу о детях на плечи прислуги и няни. Когда же он выходил и настаивал на совместном обеде или ужине, призванными сплотить их расколотую семью, атмосфера становилась лишь более напряженной. Ки Тэ, как старший, изо всех сил старался держаться и адаптироваться к новым правилам поведения. Чжэ Ёль до сих пор отчетливо помнит его потерянный взгляд, когда тот думал, что никого нет рядом. Чжэ Хё же была слишком мала, чтобы полноценно осознать свалившуюся на них трагедию.       Сам он, разбалованный материнским вниманием и оттого «слишком чувствительный», не справлялся со своим горем самостоятельно, за что его неоднократно стыдил и упрекал отец, а после и Ки Тэ.       Он, шестилетка, не смог делать вид, что все в порядке, потому что больше не было никакого порядка. Единственное, что смог — захлопнуться, закрыться от всех, желая спрятать свою неутихающую боль, чтобы не донимать ею никого, не причинять неудобств. Все решили двигаться дальше, и Чжэ Ёль не хотел быть камнем на их шее, не хотел лишиться и остальных. Но и предавать память о матери не желал.       Со временем он пришел к выводу, что отец просто не знал, как помочь стравиться с потерей ни себе, ни своим детям, и решил, что лучше будет продолжать жить, убрав любое напоминание о том, что они все потеряли.       Чжэ Ёль держится изо всех сил, отвлекая себя сбором немногочисленного мусора и заменой букета, но все-таки не выдерживает. Глаза предательски щипает от подступающих слез и он, словно подкошенный, опускается на колени, закрывая лицо ладонями.       Внутри стоит ком из крика и невысказанных претензий-чувств, но здесь, перед могильным камнем, все это кажется таким детским, таким бессмысленным...       Чжэ Ёль скучает, ужасно скучает, а еще чувствует себя таким виноватым — потому что не справился, не смог отпустить, подвел и отца, и брата с сестрой, добавив в и так непростую историю их семьи еще один трагичный эпизод; и злится — и на себя, что не может быть кем-то сильнее, чем есть, и на мать — что бросила его, их всех, и на отца — что отвернулся, не принял его похожести, не простил, что он не выдержал и сломался...       Все это не поднимет До Ён из могилы, не обернет вспять время, не сделает их снова счастливыми, такими, как раньше, как мечтается — уже никогда...       Плечи еще ощутимо подрагивают, когда он слышит приближающиеся шаги.       На миг Чжэ Ёль будто проваливается в детство, и жалящий стыд охватывает его — перед глазами проносятся десятки воспоминаний того, как отец недовольно поджимает губы и смотрит тяжелым разочарованным взглядом. Кён Ён никогда не был сторонником проявления чувств, ни положительных, ни отрицательных, и всячески не любил этого в других людях, считая то позорной слабостью, инструментом манипулирования в руках противника.       Ветер вновь поднимается, невесомо подталкивая, приносит с собой ощущение безопасности и поддержки, и Чжэ Ёль вспоминает, как разрешает себе быть собой, когда в его жизни появляется Хён Сок. Отец уже отрекся от него — будет ли больнее, если попытаться спасти хоть что-то?       И это кажется таким правильным, таким необходимым сейчас — что Чжэ Ёль не прячется, не утирает подсыхающих слез со щек, оборачиваясь к своей семье открытым нараспашку, впервые позволяя им увидеть всю ту скрываемую годами боль.       Он чувствует, как взгляд отца растерянно и взволнованно проходится по его лицу. Чжэ Ёль понимает, что любит его, не смотря на его тяжелый характер и допущенные ошибки. Любит их всех.       — Она все еще живет в тебе, — потрясенно шепчет Кён Ён.       В глазах человека отражается его душа, говорила мама. В глазах отца Чжэ Ёль видит такую же тоску, что ощущает и сам, а еще бесконечное сожаление и неокрепшую пока благодарность, и этого оказывается достаточно, чтобы еще не простить, но уже понять.       Он поднимается с колен, кланяется отцу, приобнимает Чжэ Хё и касается плеча Ки Тэ — тот поджимает губы и отводит взгляд. Чжэ Ёль чувствует, что ему стыдно, но не понимает, за что.       Он надеется, что у них еще будет время, чтобы во всем разобраться, ведь невозможно изменить все сразу, а пока...       — Автовокзал? — уточняет Чжун Хо прежде, чем тронуться с места. Чжэ Ёль кивает и отворачивается к окну, вновь погружаясь глубоко внутрь, пытаясь осознать произошедшее.       В кармане пальто лежит билет в одиночное путешествие по Пусану. Но он больше не чувствует себя одиноко.