Огоньки

«Недолго тебе осталось, пернатый». Македонский боялся темноты (или того, что в ней скрывалось), боялся одиночества (или того, кто становился реальнее и отчётливее без глаз посторонних), боялся себя (или того, что может с собой сделать чисто гипотетически) и, конечно же, боялся призраков, один из которых — самый злобный и назойливый — не затыкался ни на минуту с тех самых пор, как Пауки заточили ангела в плен плотного кокона, выявив на очередном осмотре осложнения после недавно перенесённой простуды. Жаль, что уши не забили паутиной, хотя толку от слуховых препятствий было мало: липкий шёпот, отпечатывающийся на коже испариной, протяжные завывания и грозный вой — звуки в основном возникали внутри головы, эхом просачиваясь во внешний мир. Но иллюзия безопасности не помешала бы. Разумеется, Могильника Македонский тоже боялся. Слишком многое он перенял от стаи: что-то — намеренно, пытаясь выстроить хоть сколько-нибудь пригодную для существования в Доме личность на оставленном дедом пепелище; что-то — вопреки собственным желаниям. Никто ведь и не говорил, что «своим» быть легко. «Здесь всё и закончится». Волк прыгал с койки на койку, выбивая пыль из матрасов, скалил зубы, когда Македонский чихал, и хохотал, хохотал, хохотал неустанно и полоумно, пусть голос усопшего и сочился усталостью. Если бы мог уйти — давно бы ушёл, вот только кандалами, соединёнными общей цепью, гремели оба. У проклятий имелось одно неприятное свойство: они пронзали не только тех, для кого предназначены, но и тех, кто их посылал. Неизвестно, кто сдастся первым, но с каждым новым днём, проведённым в стенах больничного крыла, шансы Македонского на спасение стремительно уменьшались. Если бы Паучихи, как и грозились — зачитывали приговор — поначалу, выключали в палате свет на ночь, его участь стала бы куда более невыносимой. Во тьме ночи бледное лицо Волка искажалось до неузнаваемости, словно тот вылез прямиком из Ада. Однако небольшие чудеса случались иногда даже с ангелом смерти: Македонскому даже не пришлось мочиться в постель, чтобы доказать наличие фобии, — поверили на слово. Большие происходили гораздо реже и обычно подразумевали наличие подвоха, но чудо на то и чудо, что ты забываешь обо всём остальном и слепо в него веришь. Любой из обитателей Дома, за исключением разве что Фазанов и Крысиного вожака, проведя в Могильнике неделю, уже давно бы начал потихоньку сходить с ума (что с ангелом и происходило), а если бы и в новогоднюю ночь оказался заперт в угнетающем окружении стен палаты, то вообще бы всерьёз задумался о сведении счётов с жизнью. Вот только Македонский ненавидел праздники сколько себя помнил. Они ничем не отличались от других дней, наполненных враньём и мучениями, кроме аншлага у алтаря. Чем больше паства — тем больше взносы и пожертвования, тем больше подарков сложат к босым и околевшим ступням, выглядывающим из-под белоснежной тоги. Разумеется, дары никогда не доставались получателю. Ведь зачем ангелу земное? «Их ты тоже не заслуживаешь. Не после того, что сделал». Македонский натянул одеяло повыше, прикрыв глаза, до боли вжал в голову подушку, на которой лежал, но и это не помогло заглушить злорадный смех. Правда в словах призрака задевала, как и то, что общая тоска по мучителю являлась прямым её доказательством. Ангел не отвечал вслух, даже если рядом не находилось посторонних, дабы не прослыть конченным психом, и не молился, потому что знал: не имеет права. Вёл бессмысленный мысленный счёт, который иногда превышал несколько десятков тысяч. Вот и теперь он считал, пытаясь спастись. Отгоняя прочь навязчивые идеи, способные не только решить проблему, но и, к сожалению, поставить кровью жирную точку. Сто сорок три, сто сорок четыре, сто сорок пять… Поток чисел прервался, когда что-то твёрдое и холодное даже через ткань внезапно прислонилось к ноге больного. Перепуганный ангел резко приподнял туловище, переместившись из лежачего положения в сидячее. Готовый отбиваться до последнего вздоха, он нервозно уставился на колено… которого касался протез. — Табаки просил передать — цитирую... — Но не дословно, — встрял Слепой. Безбровый надзиратель продолжил, окончательно затушив вопли Волка: — «Какой же год дракона без дракона, Македонский?». В палату пробрались трое, чтобы не привлекать лишнего внимания, хотя немногочисленный медперсонал, которому не посчастливилось работать в Новый год, вряд ли бы заподозрил неладное, предпочтя вечному соблюдению порядка разбавленный спирт и голубое мерцание Ящика. Пришедшие бессовестно украли — позаимствовали — коляску у Курильщика, настояв на том, что лишние телодвижения ангелу — нет, дракону — сейчас ни к чему. Натянули поверх пижамы связанный Горбачом огненно-красный свитер — подарок, — чтобы вызволенный из плена не замёрз по пути. И катили Македонского туда, где все его ждали. Туда, где он был нужен. Даже если он этого не заслуживал.