синтетический рай

      — Блядство, — сквозь зубы процедила Анфиса, ударяя кулаком по клаксону, чтобы козёл спереди хоть чуть-чуть начинал ехать. Пробка ведь должна двигаться, в конце концов! Девушка сделала затяжку вейпом. На языке тут же отдался химический привкус винограда. Она выдохнула дым в открытое окно и откинулась на спинку сиденья. В этой пробке простоит час, если не более. С самого утра настроение было на нуле, и любая мелочь выводила из себя. Анфиса вздохнула, понимая, что отдых ей и правда не помешал бы, как бы она ни пыталась это отрицать. Последние полтора года Одинцова решила полностью посвятить себя работе, игнорируя отдых и пытаясь заглушить внутреннюю пустоту — это привело только к одному: начальница решила сжалиться над своей трудяшкой, насильно отправив в отпуск.       Разрыв с молодым человеком дался ей слишком тяжело: сначала накатила депрессивная фаза с тщетными попытками заставить себя хотя бы встать с кровати и умыться, которая перетекла в расстройство пищевого поведения — в глотку ничего не лезло, а если она и заставляла себя поесть, то всё тут же возвращалось обратно. Анфиса снова сделала затяжку, снова выпустив дым в окно. Судьба слишком любит над ней насмехаться. Иначе как объяснить, что человек, ставший для неё опорой, светом в конце тоннеля, тот, кто буквально за руку вытащил её из постели и заставил поверить, что жизнь может быть снова яркой, — взял и исчез? Бросил обратно в бездну, ещё более тёмную и глубокую от осознания, что былого счастья не вернуть. Его уход стал для Анфисы больше чем предательством. Он оставил на её душе шрам — глубокий, долгозаживающий и некрасивый рубец.       Телефон пискнул от уведомления, отвлекая Одинцову от мрачных мыслей. Анфиса щурится, пытаясь вспомнить, откуда у неё в друзьях «ВКонтакте» взялся Денис Титов, скандальный создатель соцсети «TrueTalk». Кажется, он обращался в их юридическую консультацию. Судился с кем-то. Она уже не могла точно вспомнить, по какой причине, но что-то тоже было связано с его приложением. Хотя с таким языком Титову вряд ли поможешь. Таким людям проще либо жить за границей, либо молчать. При каких обстоятельствах они обменялись страницами, Одинцова вспомнить не могла. Впрочем, это было неважно.       «Френды! Первые четверо!       Даёшь авантюры.       Еду сегодня в супер-монастырь под Архангельском,делать духовный recharge.       Кто со мной?       Ярославский вокзал,       Москва-Архангельск, 9 вагон.       Отправление в 22:30.       Звоните: 8(903)743-35-06»       Пост выбивался из привычной ленты — котики, мемы, новости и... супер-монастырь. Анфиса никогда не была религиозным человеком — в детстве её покрестили по настоянию бабушки, так на шее с тех пор и болтался серебряный крестик. Но всё же, поездка в монастырь не казалась ей такой уж абсурдной. Всё лучше, чем торчать в душной Москве. Палец машинально потянулся к экрану, набирая номер. Гудки были долгими, и на том конце провода наконец раздался женский голос — сиплый, словно его обладательница простужена.       — Здравствуйте, я насчёт поездки в монастырь... всё ещё актуально?       — Актуально-актуально, — на той стороне трубки кто-то шмыгнул носом, подтверждая догадку о простуде. Анфиса понимала её. Сама такая. Даже в предсмертном состоянии явится на работу. У неё куча клиентов — у одних развод, у других уголовная статья, а третьи бабкину квартиру не могут поделить. — Вас записывать?       — Да, записывать.       — Хорошо. Ваше имя и фамилия?       — Анфиса Одинцова.

˗ˏˋ⊹₊✦⋆

      Если бы у Стёпы спросили, кто самый сильный человек на земле, он, не раздумывая, назвал бы имя своей сестры. Сила у неё была не физическая, а моральная. Их мать умерла, когда Стёпе было всего десять, и он почти не помнил её. Отец, казалось, умер вместе с женой. Показывать слабость было не по-мужски, да и суровая закалка не позволяла, поэтому своё горе он глушил алкоголем и никотином.       И в четырнадцать лет Анфисe пришлось заменить Стёпе и мать, и отца. Весь быт свалился на её хрупкие плечи. В шестнадцать она уже работала в общепите, потому что отец не был в состоянии обеспечивать семью. Она никогда не показывала ему свою усталость и отчаяние. Став постарше, Стёпа пытался облегчить сестре жизнь: вставал пораньше, чтобы что-то приготовить. Как-то же надо было отблагодарить сестру, которая подарила ему то, чего не было у неё самой, — беззаботную юность.       Когда Анфиса поступила в университет, Стёпа полностью взял быт на себя, понимая, что у сестры на это просто не оставалось сил. Видел он её теперь только по вечерам — за учебниками, с энергетиком или чашкой кофе в руках. Отдыхать она позволяла себе только в воскресенье, и большую часть дня в этот выходной просто отсыпалась.       Её слёзы он видел лишь однажды — после несостоявшейся свадьбы. Всё пошло насмарку: церемония у моря, декорации, гостиница для гостей, ресторан, чёртово белое платье… Стёпа вспоминает тот день с ужасом. Анфиса заперлась в номере и не выходила, как бы он ни стучал. Пришлось звать администратора — и не зря. Сестру нашли в ванной с вскрытыми венами. Всё, что было после до приезда скорой, — сплошной туман.       Когда врач разрешил посещения, и сестра пришла в себя, Стёпа без лишних слов крепко обнял её. Именно тогда она и заплакала, прося прощения за свой «эгоизм». Но он и думать не хотел о том, чтобы винить её. Потому что она — всего лишь человек, и никто на её месте не выдержал бы такого груза. Он просто позволил ей выплакать всё накопившееся.       Выйдя из палаты, Стёпа тут же увидел знакомую мужскую фигуру горе-жениха, Антона. Ему яростно захотелось разбить тому лицо, но окружающие удержали — место не подходящее. Антон виновато склонил голову, бормотал извинения, спрашивал, как Анфиса. В ответ он получил лишь гневный монолог, полный юношеской боли, а позже — на двери своего BMW выцарапанную ножом надпись: «Гандон».       — А ты надолго? — спрашивает Стёпа, облакатившись об косяк, и смотря на сестру с улыбкой. Это выглядело слишком абсурдно. Анфиса в храм последний раз заходила только на Пасху с бабушкой куличи освятить. А тут сама решила.       — Да так, на недельку. Знаешь, отдохну от всей суеты, на природе, карму очищу. Святое место, всё же, — Анфиса застгнула дорожную сумку, сдувая с лица прядь волос. — Ты вообще всё понял, что я тебе сказала?       — Да, — со вздохом кивает юноша. Она повторила это не менее десяти раз — не запомнит только глухой и тупой. — Твою машину не брать, на квартиру никого не приводит, цветы поливать.       — И к папе ходить не забывай! — напоминает Анфиса. Когда отца положили в больницу — для неё это был ещё один удар поддых. Болезнь сердечных калапанов. Врач сказал, что поможет только операция, от коей мужчина отказывался. Говорил, что его время настало. — И постарайся переубедить его насчёт операции.       — Я попробую, — попытаться переубедить отца — дело гиблое. Легче доказать, что Земля плоская, нежели начать переубеждать его в чём-то. — Но ты и без меня знаешь как это непросто.

˗ˏˋ⊹₊✦⋆

      Тишина в вагоне была осязаемой. Возникало ощущение, что её при желании можно разрезать ножом. Никто не спешил начинать диалог, предпочитая уткнуться в телефон, пока есть связь. Вся коммуникация была растрачена ещё на перроне, когда приходилось представляться друг другу и знакомиться, словно дети в детском саду. Впрочем, эта тишина устраивала всех, кроме самого активного члена команды — Макса. Если бы не он, то, кажется, никто бы так и не узнал, как кого зовут. Не зря он журналист. Мёртвого оживит и до смерти заговорит.       Анфиса прислонила голову к холодному стеклу. За окном — тьма кромешная. Ничего, кроме редких огней, разглядеть не получалось. Внутри тлела тревога. Может, всё это зря? Пусть Стёпа уже и не ребёнок, но оставлять его одного было непривычно. Вдруг что-то случится? Одинцова вздохнула. Обратного пути нет. Судя по тому, как активно ёрзал Максим, долго ехать в тишине не выйдет. Видно, что у него уже язык чешется.       — Слушайте, это... — неловко начал Кольцов, жестикулируя руками. В тишине ему было слишком некомфортно. Ощущение, что ехали на похороны, а не в святое место. — У кого картошечка, яйца вкрутую, курочка?..       — У меня только бухашка, — бесстрастно ответила Катя. На лице Макса мигом появилась улыбка от уха до уха,а сам он, казалось, начал светиться от радости.       — Во-о-от, — протянул он. — Вот это и надо. Сразу видно — подготовленный пассажир, — на эти слова Лебядкина только закатила глаза и потянулась к сумке,где была припрятана заначка. — Сейчас, осталось только стаканчики помыть.       Среди всей суеты послышался высокий голос кондукторши, упитой женщины лет сорока или пятидесяти. Все подняли на неё взгляд. Она облокотилась о косяк вагона, ярко-красные губы искривились в вымученной за много лет работы улыбке. Рядом с ней стояла девушка кавказской наружности. Взгляд у неё был беглый, а тело напряжено, словно она от кого-то скрывалась. Или просто была запугана.       — Здрасьте! Тут ещё к вам... вроде, — кондукторша повернулась к ней. — Вам же в седьмое купе, девушка?       — Да, — активно закивала та, начиная тараторить. — Я в монастырь. Я просто на вокзал опоздала и в последний вагон забежала...       — А-а-а... — Денис смотрел на неё с непониманием. Будь ещё один попутчик — секретарша обязательно сказала бы. Но Титов не припоминал или просто пропустил слова мимо ушей. Он прокашлялся. — Слушай, ну, как бы, сорян... мест уже просто нет.       — Пожалуйста, — улыбка девушки была неестественной, щёки сводило. Весь её вид вызывал только жалость. Слишком зажатая, напуганная. Даже страшно было подумать, что с ней произошло. Возникало ощущение, что ещё чуть-чуть — и она расплачется.       — Да вы не волнуйтесь! — подал голос Макс, махнув рукой на свободное место. — Она с нами! Садитесь. Кондукторша только недовольно щурилась,пока девушка с благодарностью проходила к месту.       — А где билет на неё, а? — в вагоне снова наступила гнетущая тишина, в которой все косились друг на друга. — Раз билета нету... Женщине договорить не дали — Макс снова решил взять всё в свои руки.       — Как нет? — искренне удивился он, хлопая ресницами. — Конечно, есть! Есть билет Центробанка с достоинством пять тысяч рублей... да? — Кольцов подмигнул Денису, который машинально поднялся с места, чтобы расплатиться с кондукторшей за пределами купе. Благотворительностью ему заниматься не очень хотелось.       — Как вас зовут?       — Ольга Васильевна.       — Ольга Васильевна, очень приятно. Денис.       Максим тоже церемониться не стал — пока Катя пыталась открыть бутылку виски, он, довольный и счастливый, напевая под нос, принялся делать бутерброды. Бутылка открылась с характерным звуком. Лебядкина, не теряя времени, начала разливать содержимое по стаканам.       — Ну, и как не любить эту страну? — с набитым ртом начал Макс. — Всё, что угодно, можно порешать.       — Это касается только тех, у кого толстый кошелёк, — хмыкнула Анфиса, помешивая виски в стакане. — Ибо если его нет, то можешь идти на хуй.       — Когда за деньги — это не любовь, это проституция, — философски заметила Катя. — Любовь — это когда по пьяне, — её взгляд задержался на Максе, который дожёвывал свой бутерброд. Мужчина хотел что-то ответить Лебядкиной, столь же философски, но его перебила новая спутница:       — Можно, я лягу на верхнюю полку? А то меня что-то знобит... Максим кивнул,наконец проглотив бутерброд. Девушка не медля забралась наверх. Кольцов тут же начал что-то рассказывать, но уже невнятно. Анфиса в его слова не вслушивалась. Её взгляд зацепился за соседку, с которой она сидела рядом. Соня казалась не от мира сего. Молчаливая, отстранённая, взгляд пустой; но наркоманкой, коей Громовская могла показаться на первый взгляд, не была. Не особо похожа.       — Эй, а ты чего не пьёшь? — спросила Одинцова, привлекая внимание девушки. Соня и правда была будто неживая.Реакции слишком заторможенные. — За ЗОЖ, что ли?..       — Ну, типа, да...       —И правильно, — хмыкнула Анфиса, делая глоток виски, который мигом начал обжигать горло. — Я тоже от жизни заебалась.       Соня в ответ слабо улыбнулась. Её пальцы принялись перебирать верёвку на худи, вновь погружаясь в собственные мысли.       А между тем Максим совсем разошёлся от алкоголя.Начал рассказывать про то, как брал интервью у какого-то олигарха в Сочи на яхте. Правдивость этой истории проверить никто не мог. Вскоре в купе вернулся и Денис.Уселся на своё место. К всеобщему веселью он присоединяться не спешил, пока не начала Катя:       — А я хочу выпить за Дениса! — радостно воскликнула Лебядкина, поднимая стакан. — За то, что нас всех вытащил! Потому что есть у тебя во френдах пятьсот человек, тебе кажется, что ты не одинок, но стоит с ними встретиться... — она мысль не продолжила, только цокнула языком.       —Тогда давайте выпьем за то, чтобы френды друзьями стали, — с усмешкой ответил Титов.       — О!..       —Виват! — радостно откликнулся Макс, подтягивая стакан к верхней полке. — Эль, принимай.       —Я не пью... — сипло ответила она. Макс,переливая виски в свой стакан:       —Ладно, придётся мне за тебя отдуваться... — и нельзя сказать, что сам Кольцов был против, скорее даже наоборот.       Чем больше в организме было алкоголя, тем ближе все друг другу становились. В этом и была особенность выпивки. Она помогала развязывать язык, позволяя быть более раскрепощённым. Катя с Анфисой мигом нашли общий язык — связанные одним горем, успели сплотиться против всего мужского населения земли. Максим не упустил шанс вспомнить студенческие годы — точнее, игры, в которые обычно играли на вписках. К измученной временем «Правде или действию» добавили приложение Титова, которое распознавало ложь, чтобы отвечали честно. Первой из купе вышла Соня, которой не понравилось, куда заходит игра. Или просто засмущали желания Макса, который решил покреативить — вместо того чтобы выпить сто грамм до дна, загадал Кате поцеловать Громовскую. Следом вышел покурить и Титов.       Стук колёс ещё сильнее раздражал. Нервы Дениса были взвинчены. Каждая мелочь. Голова пиздец как болела. Ощущение, будто в неё забивали гвозди или сверлили дрелью. Лучше бы её на плечах вообще не было. Мужчина выдохнул табачный дым, смотря, как он медленно исчезает, прислонился спиной к стене тамбура и откинул голову назад. Мысли напоминали испуганных птиц, разлетающихся в разные стороны. Его жизнь висела на волоске, а он что? Тратил последние месяцы на какую-то херь.       Будучи агностиком — не веровал в Бога, но и не отрицал его существования — он вообще не верил, что водица и молитвы попа помогут излечиться. Это не смогли сделать даже лучшие врачи из Германии — слишком поздно взялся за лечение. Про монастырь можно было и промолчать. Возможно, ему хотелось надеяться на чудо, будто Денис снова стал маленьким. Разумная часть, а не его гниющее полушарие, понимала, что это бред, но другого выбора не было.       — Слушай, Денис, у тебя не найдётся зажигалки? — её мягкий голос был разбавлен пьяным весельем. Возможно, это была игра света и тени, но её глаза и правда светились. А может, мозг Титова сам додумывал детали. Сейчас Денису не хотелось думать, что это: усталость, алкоголь или он уже сходит с ума. Последнее было больше похоже на правду. — Просто я свою забыла в сумке, а там Катя с Максом устроили блядство.       Анфиса стояла в расслабленной позе, словно призрак. Рукав белоснежной рубашки, накинутой на поношенную серую футболку, сполз с плеча, но её это не беспокоило. В пальцах болталась бутылка виски. Скорее всего, прихватила, когда уходила из купе.       Титова не удивило, что Макс не стал держать свой хуй при себе. Не нужно долгих лет общения, чтобы понять: в этой поездке Кольцов натянет на себя какую-нибудь легкодоступную девушку. На свою беду, Катя оказалась такой. Брошенная. Жаждущая любви. — Очень за них рад. Надеюсь, идиотизм Макса не передаётся половым путём, — фыркнул Денис, роясь в кармане зажигалкой. — Держи.       —Mercy, — с лёгким намёком на французский акцент, больше напоминавшим мурлыканье кошки, ответила Анфиса, прикуривая сигарету и возвращая зажигалку. Пара бокалов и правда могли раскрыть человека с неожиданной стороны. Изначально в пустом взгляде Одинцовой Денис видел знакомую ему до боли пустоту и ненависть ко всему миру.       Только сейчас он поймал себя на мысли,что всю поездку не спускал с неё глаз. Наблюдал за её действиями, мимикой, словно зачарованный. А сейчас смотрел, как она курит. В этом не было ничего необычного. Она облокотилась локтем о стену, выдыхая дым в окно.       — А ты верующая? — если честно, Титов и сам не знал, зачем старался поддержать диалог. Вопрос сам вылетел из уст, да и разговор частично отвлекал от тупой головной боли.       — Не, — хмыкнула Анфиса, переводя на него взгляд. — Я просто не хотела сгнить в отпуске, — пояснила она. — А тебя что, фсбшники за яйца успели ухватить?       Невольно Денис усмехнулся.Это больше был нервный смешок. На губах кривилась улыбка.       —Пока ещё не взяли, — пепел от сигареты сыпался на пол. Он поджал губы. С каждой секундой стоять на ногах становилось всё труднее. Слабость вцепилась в Дениса мёртвой хваткой. Всё вокруг плыло. Хотелось со скулежом упасть на пол и биться в конвульсиях. Но он стоял, собрав оставшиеся силы. — Мама посоветовала, — Денис не знал, откуда взялась такая откровенность. В голове крутились слова бывшей девушки, Сани, о том, что незнакомцам изливать душу легче. Может, оно и правда. — Сказала, я излечусь.       Одинцова просто протянула Денису виски,и он принял бутылку. Алкоголь обжёг горло, оставив во рту горьковатый привкус, к которому он давно привык.       —А что за болезнь?       —Опухоль мозга.       После ответа лицо Анфисы изменилось.Она поджала губы, отвела взгляд.       —Неутешительно, — хмыкнула Одинцова. Потянулась, чтобы забрать виски и сделать глоток. — Думаю, тебя уже достаточно пожалели, и мои сожаления ничем не помогут… да и ты не похож на человека, который хочет жалости. Но по-хорошему тебе надо было остаться с матерью, — после этих слов на душе заскребли кошки, — а не ехать хуй знает куда. Просто провести последние дни с близкими людьми намного лучше, чем с рандомами из интернета.       —Тогда бы я расстроил мать. Ей плохо, когда она видит меня в таком состоянии… не хотелось ей мозолить глаза.       Титов пытался забыться в работе,в алкоголе, в девушках — во всём, что могло отвлечь его от этой блядской болезни. Но отрицать, что Анфиса права, он не мог. Последние дни дома лучше, чем непонятно с кем и непонятно где. Всё же, френды — не друзья.       —А ты только потому что в отпуске скучно?       —Сама не знаю, — Анфиса прокрутила сигарету меж пальцев. Возможно, это был частичный побег от реальности, а возможно — от себя самой. Сигаретный дым чудился пьяной голове витиеватыми узорами. Выговариваться людям Одинцова не умела — она никогда этого не делала, предпочитая прятать свою слабость под десятью замками. Урок был усвоен: если не хочешь, чтобы тебя предали — не открывай душу всем подряд. Она поджала губы. Это был побег. Не от душной Москвы, а от самой себя, от реальности, где она должна быть сильной. Анфиса это амплуа уже не вывозила, но перестать играть тоже не могла. Потому что открыться другому — больно. Это значит раскрыть свои шрамы.       —Если не хочешь, можешь не говорить, — хмыкнул Титов. Обезболивающее потихоньку начинало действовать — головная боль отходила на второй план. — Я не настаиваю.       Анфиса молча затянулась — это действие было почти механическим. В сигаретах не было удовольствия. Они приносили спокойствие и расслабление. Тамбур пропах табаком, чей запах обжигал ноздри. Его Одинцова не любила, даже пыталась бросить, но никотиновая зависимость была сильнее. Это уже был ритуал. Утром перед завтраком обязательно нужно было покурить, иначе день не начнётся; на обеденном перерыве — с кофе, чтобы снять стресс; в пробке — ведь иначе не выдержать; и символично — с сигаретой в руках — закончить день.